С первого взгляда. Золотая трещина

      Тёплые, нежные накаты волн облизывают ноги, подбираются к животу, солёные брызги щекочут лицо, а солнце светит так ярко, что не жмуриться просто невозможно. Вода искрится в его щедрых лучах, и кажется, будто в ней разлито жидкое золото - настолько богато это сияние.       Он сидит в воде, на самой кромке прибоя, ладони приятно вдавливаются в прохладную, зернистую влагу песка. Свежий ветер, путаясь в прядях, играет с волосами, солнце греет тёплым, ласковым касанием и кажется, что мир замер в идеальном равновесии: шепот прибоя, лазурь небес, дыхание солёного бриза.       Но чья-то рука касается шеи, нежно скользит по коже, на мгновение задерживается на родинке, прячущейся слева, под волосами. Пальцы дотягиваются до кадыка, замирают на секунду - не надавливая, а лишь обозначая присутствие. Затем ладонь проходит по плечу, и Сяо Чжань садится рядом, наполняя сердце сладким томлением.       Ибо так рад, что кажется, может лопнуть, и из него вверх полетят розовые всполохи счастья, и не останется ни лазури неба, ни морских далей, потому что всё пространство заполнят собой розовые сердечки, мягкие, как зефир.       Сяо Чжань смеётся, заливисто, счастливо, ярко. Из его глаз бегут тонкие золотистые нити. Он пахнет кофе и ванилью, и Ибо не может удержаться, чтобы не попробовать его губы на вкус. Всё правильно – они сладкие и мягкие, оторваться от них совершенно невозможно, поэтому Ибо и не отрывается, целует и целует, жадно и счастливо, теряя счет времени.       Тело накрывает приятная, густая волна тепла. Она растекается от живота и бежит ниже, к паху, где и так уже горячо и тесно от этого сладкого безумия. Хочется взлететь, потому что ладони у Сяо Чжаня нежные и крохотные, как у ребёнка, а ещё он вдруг начинает щипаться, словно гусь, настойчиво и немного назойливо.       - Чёрт, Тянь-эр, - Ибо резко распахивает глаза.       Мир набрасывается всей жестокостью правды: ослепительное солнце тут же гаснет, сменяясь сероватым утренним светом, просачивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Вместо шума прибоя – невнятный лепет и настойчивое, тёплое сопение. Аромат кофе с ванилью растворяется вместе с солнечной улыбкой, и его место занимает чистый, суховатый аромат детской присыпки, до безумия похожий на магнезию, которую Ибо использует на работе.       Вместо изумительных, счастливых, золотистых глаз Сяо Чжаня на Ибо смотрят круглые, как бусины, и очень серьёзные глазки Тянь-эра. Взгляд внимательный, сосредоточенный, будто малыш выполняет самое важное в мире дело. Ибо даже не удивлен – он и сам в такие моменты обычно предельно серьёзен.       Пугать ребенка нельзя. Никого нельзя пугать за этим занятием, это негуманно. Поэтому Ибо лежит неподвижно, принимая происходящее со смирением, тем более, что виноват он сам. Он сам забыл надеть на Тянь-эра памперс, и результат, вообще-то, вполне предсказуем – вряд ли полугодовалый племянник мог аккуратненько тронуть его за плечо с вежливой просьбой: «Милый дядюшка, а не мог ли ты проснуться и посадить меня на горшок». На горшок Ибо, конечно, посадить мог бы, но вот просьба…. Когда Тянь-Тянь проснулся в ночи и захныкал, Ибо побежал на кухню и приготовил бутылочку со смесью. Вообще-то он был большой молодец, потому что Тянь-эр, едва получив в ротик соску, мгновенно успокоился и стал жадно сосать, свернувшись в руках Ибо сонным комочком. Памперс у него был уже полным, и Ибо – кто бы оценил его таланты? – от груза ребёнка освободил, решив нацепить на того новый, когда он закончит с едой. Это казалось логичным.       Но как-то так получилось, что… не получилось.       Они заснули вместе, прямо на кровати Линь-цзе: Ибо – на краешке, в неудобной позе, но зато создавая необходимый барьер, препятствующий падению, а Тянь-эр, у него под боком, с опустевшей бутылочкой в руках. Осталось надеяться только на то, что у сестры лежит под простынёй непромокаемый наматрасник, а то насмешливых взглядов и подкалываний будет не избежать. Ибо уже в курсе, что теперь обязательно погуляет у Тянь-эра на свадьбе, что, дескать, есть такая примета. На свадьбе он погулять, конечно, не против, но хотелось бы сначала на своей. Тем более, кандидат вчера так неожиданно ворвался в его жизнь, даже не спросив разрешения. Появился, сломал Ибо все парадигмы и вообще вон, даже пришёл во сне.       Ибо вздыхает, встречаясь взглядом с серьёзными бусинками-глазами.       - Ну что, ребёнок, попались мы с тобой, - Ибо поднимает Тянь- эра на вытянутых руках и перекатывается на сухую сторону кровати. Тот хохочет, слюнявит его и норовит пнуть по восставшему, живому. Ладно хоть, он не замочил кровать. - А тебе, интересно, что снилось?       Завтрак проходит на удивление спокойно. Тянь-эр заливисто хохочет и стучит пластиковой ложечкой по столу, а Ибо удаётся весьма быстро и даже не особо перепачкавшись, накормить его тёплой, жидкой кашей. Ибо бы тоже поел, - в животе начинает ныть, но надо заказывать доставку. Все то, что вчера принёс курьер они с Сяо Чжанем дружно умяли. Дружно-то дружно, только вот Ибо помнит, как и глотал-то с трудом – в горле стоял ком от лавиной поглотившей его влюбленности и её полной обреченности, которая совсем скоро сменилась такой же оглушительной надеждой. Бумажка с телефоном всё так же лежит на столе, для надёжности придавленная стаканом.       Конечно, возможно он ошибается и Сяо Чжань имел в виду вовсе не то, что Ибо намечтал себе в тёплой ночной тишине. Возможно, речь шла действительно о полах и никакого подтекста ни в его крышесносной улыбке, ни в прикосновениях не было. Просто… бывают такие люди, приятные во всём. Когда такие улыбаются, кажется что тебе улыбается весь мир. У них всё получается ловко и правильно, они – словно небожители, сошедшие на грешную землю просто чтобы всех радовать, а Ибо… вообще-то самый обычный человек с сомнительной работой, неоднозначным отношением к социуму, и неоформившимися планами на будущее.       Надо просто взять и позвонить. Или… выбросить эту сладкую чушь из головы, потому что любви с первого взгляда не существует. Просто подвёл вчерашний день. Ибо устал, он собирался в отпуск, а вместо этого пришлось качнуться на стремительных эмоциональных качелях, вот ему и мерещится чёрт знает что. Так-то так, но Сяо Чжань совершенно не собирается покидать мысли. Он засел и в голове, и в сердце, заняв всё свободное, так долго и тщательно охраняемое от посягательств пространство. И бумажка с его номером поглядывает на Ибо почти с усмешкой: ну что, слабо? Не решишься?       Ибо вот совсем не трус, просто это такое чувство… оно так странно наполнило каким-то приятным, трепетным теплом, что лишиться его, услышав отказ, кажется невыносимым.       Из невесёлых мыслей вырывает настойчивый звонок в дверь. Тянь-эр отрывается от своего шумного занятия и смотрит на Ибо. Тот кидает взгляд на ремешки, прочно удерживающие ребёнка в стульчике, суёт ему в руки кружку-непроливайку и, боясь поверить в собственное безумное предположение, бежит открывать, чувствуя, что сердце колотится где-то в горле. Но разочарованно выдыхает – на пороге стоит симпатичная девушка в короткой, очень короткой юбке и ярко, доброжелательно улыбается. В её руках бумажный пакет и стакан с кофе. Пакет точно такой же, какой вчера принёс Сяо Чжань, да и стаканчик тоже, с логотипом пекарни, которая недавно открылась на цокольном этаже в доме сестры.       - Привет, - говорит незнакомка. – Ты Ван Ибо?       - Да, - озадаченно кивает он, прислушиваясь к звукам, доносившимся с кухни. Ритм и насыщенность ударов сменились – видимо Тянь-эр колотит по столику уже не лёгкой пластиковой ложкой, а более увесистой кружкой-непроливайкой.       - Для тебя заказ, - девушка протягивает руку.       - Я не заказывал, - теряется Ибо, переводя взгляд с девушки на пакет, из которого опять разносится дурманящий аромат булочек с корицей.       - Этот заказ был вчера, - улыбается та и мечтательно закатывает глаза. - Парень вечером заходил, красивый, как ангел. Он всё оплатил и сказал, чтобы утром я тебе занесла. Прости, - девушка вдруг замолкает, а потом поднимает на Ибо полные мольбы глаза. Они у неё красивые, выразительные, длинные ресницы трепещут, словно метёлочки. Ибо некультурно фыркает. Почему метёлочки, что за дурацкое сравнение, пусть лучше будут как крылышки мотылька. Но они и правда похожи на тараканьи лапки и Ибо ничего не может с собой поделать. – Это твой друг? Дай телефончик. Я его вчера как увидела, так влюбилась с первого взгляда. Растерялась, конечно. Стояла, глазами хлопала, а потом жалела всю ночь. Ведь такой красавчик… Ну?       Коктейль из ревности, паники и отсутствия хоть какой-то информации о прекрасном любителе булочек с корицей и владельце кошки по имени Орешек волной подкатывает к горлу.       - Нет, - отрезает Ибо прежде, чем мозг успевает обработать ситуацию и нетерпеливым движением забирает из рук разоткровенничавшейся девчонки и стакан с кофе, и свой сахарный пакет. – Не друг. Он мой парень. Так что извини, влюбляйся в кого-то ещё, а он занят. Как-то так…       Та, напуганная таким напором, на шаг отступает и недоуменно хлопает глазами. Из кухни доносится требовательный зов Тянь-эра.       - А, и да, спасибо за заказ, - припечатывает Ибо и закрывает дверь прямо перед её носом, плохо понимая, что на него нашло, потому что девчонка-то, в сущности, ни в чём не виновата – не влюбиться в Сяо Чжаня невозможно, и Ибо сам стал жертвой его чар, хотя у него, казалось, против этого странного чувства был стойкий иммунитет.       Сияя от радости Ибо бегом возвращается на кухню и подмигивает Тянь-эру, который опять сменил занятие и теперь увлечённо размазывает остатки каши по столу. Ибо удовлетворенно кивает, дескать, правильно, занят делом. Он даже думает подлить в миску ещё каши, чтобы Тянь-Тянь был поглощён ей ещё несколько минут, а Ибо мог бы спокойно набрать заветный номер. Но такие радикальные действия кажутся лишними, Тянь-эр занят своей кашей и внимания не требует. А вот Ибо нужно внимание, хоть маленькая поддержка, какой-нибудь знак:       - Ну что, Тянь-Тянь, я звоню, ты понимаешь? – говорит он наклонившись к племяннику и заглядывая в бусинки-глаза, словно ища одобрения. – Я вот прямо сейчас ни за что нагрубил милой девушке, а его уже назвал своим парнем. Так что, обратного пути вроде как нет. Я звоню, а потом…       Про потом лучше не думать, чтобы не сбивать решимость, поэтому Ибо цепляет со стола заветную бумажку, шумно двигает стул, садится на него верхом и набирает номер.       - Сяо Чжань? – осторожно спрашивает он, услышав мягкое «вэй» по ту сторону разговора.       - Да, это я, - соглашается трубка и Ибо кажется, что губы собеседника трогает улыбка. – Девчонка из пекарни принесла тебе кофе, наверняка попросила мой номер и сказала, что влюбилась и ты… решился, так?       Уже не кажется – Ибо слышит короткий, отчётливый смешок.       - Так, - заторможенно соглашается он, плохо понимая, что происходит.       - Хорошо, что не опоздал, - голос Сяо Чжаня обволакивает сознание, и Ибо вообще перестаёт хоть что-то понимать.       - Не опоздал? – глупо повторяет он, чувствуя себя полным идиотом.       - Да, я в самолете, он готовится к взлёту и скоро попросят отключить телефон.       - Ты… улетаешь?       - Ага, - в трубке повисает короткая пауза, как будто человек на той стороне принимает решение. – На Хайнань.       - На Хайнань? – застывает в вопросе Ибо и смотрит на Тянь-эра. Тот, видимо, проникнувшись серьёзностью момента и странным поведением дяди, свой барабанный концерт прекращает, впрочем и урок авангардной живописи тоже. Он теперь спокойно сидит и тянет воду из своей непроливаемой кружки. Сяо Чжань сидит в самолете и сейчас улетит на Хайнань. А Ибо тоже туда собирался, у него, вообще-то, отпуск. И если бы он не поддался на уговоры сестры, давно лежал бы на пляже, а не это вот всё. Он бы не встретил Сяо Чжаня и не чувствовал бы себя сейчас таким идиотом.       - Ибо...? - Сяо Чжань мягко возвращает его в реальность. – Как Тянь-Тянь?       - Хорошо, - автоматически кивает Ибо. Этот вопрос понятен и у него есть на него ответ. - Поел каши, вымазался весь, теперь сидит, пьёт воду, и смотрит на меня с осуждением. А зачем тебе на Хайнань?       Это вылетает само, без всякого позволения, видимо его растерянность решила вступить в диалог.       - У меня там… по работе, - с едва уловимой заминкой отвечает Сяо Чжань. – И будет несколько свободных дней. Ведь завтра вернётся твоя цзе-цзе, а ты… вроде собирался на Хайнань? - голос Сяо Чжаня быстрый и уверенный, но Ибо вдруг чувствует беспокойные, чуть нервозные нотки. – Я хотел предложить… что думаешь о пробном свидании? Даже не так – пробном отдыхе вместе?       - Ааа? – Ибо не понимает. У него, кажется, выключился мозг, мир сузился до голоса в трубке.       - Ну… - Сяо Чжань замолкает, видимо ищет слова, а может жалеет, что решил связаться с таким идиотом. – Вместе на пляж, вместе в душ, вместе на ужин, вместе в кровать… Если мы не ошибаемся – то всё прекрасно, а ошибаемся… то просто расходимся – небольшой курортный роман.       - Да, - ошарашенно кивает Ибо. – Идеальный план.       Тянь-Тянь, судя по всему, тоже согласен. И пить он больше не хочет. Поэтому надоевшая кружка с грохотом летит на пол. Звук получается громким, Ибо наклоняется, тянет руку, чтобы поднять.       - Тянь-эр напился и выкинул кружку? – смеется Сяо Чжань легко и знакомо.       - Ты умеешь видеть сквозь расстояния… - останавливает движение Ибо, - или установил вчера камеру в квартире цзе-цзе, чтобы наблюдать за мной?       - Я бы с удовольствием, но лучше буду вживую, - хмыкает Сяо Чжань, так просто и так обещающе, что Ибо на мгновение забывает, как дышать.       - Согласен, - выдыхает он, чувствуя, как внутри отчего-то теплеет. – Лучше вживую, с пляжами, ужинами, душами и кроватями. Я… вот вообще полностью за.       - Ибо… только у меня сложный характер и мне завтра исполняется тридцать один, - вдруг, на одном выдохе, произносит Сяо Чжань. – Я не для того, чтобы ты думал о подарке… Просто, что бы ты знал, а то, может ты…       - Не может, - уверенно перебивает Ибо. – Всё отлично, Чжань-гэ.       - А тебе… - в трубке пауза, громкий выдох, - двадцать два-двадцать три?       - Мне двадцать пять, Чжань-гэ, если это имеет значение, и я взрослый мальчик.       - Имеет, - тихо произносит Сяо Чжань, - и двадцать пять, это не двадцать два. Тогда я… заселяюсь в номер на двоих?       - Да, - наконец подбирая с пола кружку соглашается Ибо. – Завтра к вечеру жди меня. Куда лететь?       - В Хайкоу. Поешь булочки, они, может быть, даже ещё не остыли, и идите гулять. Погода отличная и даже светит солнце, - говорит Сяо Чжань и Ибо слышит на фоне женский голос, сообщающий что самолет готов к взлёту, пассажиры должны пристегнуть ремни и отключить телефоны.       - Пока, Ван Ибо, - тихо говорит Сяо Чжань.       - Я позвоню вечером, можно? – торопливо спрашивает Ибо. Ему очень нужно успеть услышать ответ. Закрепить эту новую реальность.       - После одиннадцати. Звони.       В трубке повисает тишина. Ибо кладёт её на стол и смотрит на Тянь-эра, которому всё надоело: он маленькими пухлыми пальчиками теребит застежку ремня и бормочет что-то недовольное на своем малышовом языке.       - Охренеть, - выдыхает Ибо тихо, боясь даже голосом нарушить эту магию, которая только что произошла.       ***       За день до этого…       В то время, когда Сяо Чжань вошёл в офис, Пань Чжоу, его секретарша и давно уже близкая подруга, в нетерпеливом ожидании приплясывала у кофемашины, ожидая, пока та, трясясь и дёргаясь, перестанет изрыгать из себя проклятия и писком потревоженной мыши, наконец, известит о готовности напитка.       - Привет, Чжоу-мэй! Опять воюешь? – улыбнулся Сяо Чжань и, грациозно поведя плечами, скинул с себя тёплый, уютный джемпер. Под ним оказалась чёрная кашемировая водолазка, настолько мягкая и комфортная, что казалась продолжением кожи. Тонкая шерсть мягко окутывала стройный торс и подчеркивала недавно появившийся рельеф грудных мышц – результат изнурительных, но спасительных тренировок в зале, где Сяо Чжань тягал железо почти с маниакальным упорством.       Пань Чжоу резко развернулась, забыв о долгожданном кофе, опёрлась руками о стол и восхищенно присвистнула, с ног до головы оглядывая Сяо Чжаня:       - Святые небеса, лаобань! Что ты со мной делаешь? – она присела на край столешницы и театрально приложила ладонь к сердцу. - Я ещё не проснулась, даже глотка этой бурды не успела сделать, я опухшая, как переваренный пельмень, а ты…? Ты светишься и сияешь, будто только что в лотерею выиграл.       Кофемашина, наконец, пискнула высоко и нервно. Пань Чжоу недовольно сморщила нос и потянулась за тяжёлой керамической чашкой, полной дымящегося американо.       - Выиграл, - кивнул Сяо Чжань и тоже поставил свою чашку на освободившееся место, прекрасно понимая, что ещё одну порцию кофе старушка вряд ли осилит. Кофемашина давно уже требовала если не утилизации, то хотя бы капитального ремонта: она дёргалась и ворчала, пыхтела и плевалась, как сварливая бабка, но кофе с грехом пополам наливала. Но всегда - с грехом, и всегда - пополам, и с такими усилиями , будто каждую каплю отмеряла собственной кровью.       Сяо Чжань всякий день задавался быстрым, невысказанным вопросом, почему ни он, ни его правая рука Сун Чэн, ни та же Пань Чжоу, не вылезающая из интернета (исключительно по работе, конечно), не могли потратить несколько минут, чтобы заказать новую, тихую, послушную машину, которая делает именно то, что делать и предназначена, а не ищет способ испортить утро: обжечь или обматерить на своём жужжаще-пискливом языке. Всего то и нужно, что нажать пару клавиш, чтобы буквально через час наслаждаться кофе без всех этих мешающих выкрутасов.       Сделав первый глоток, Пань Чжоу прикрыла глаза и удовлетворенно мурлыкнула. Сяо Чжань бросил на неё недоуменный взгляд. Достаточно мерзкий, по его мнению кофе, совершенно не годился для такой реакции. Скорее всего дело было вовсе не в кофе. И на пельмень Пань Чжоу похожа совсем не была. В последнее время она выглядела всегда прекрасно, что и не удивительно: ведь та просыпалась в объятиях любимого человека. А Сяо Чжаня сегодня разбудили вовсе не нежные руки, не теплые, ленивые поцелуи, а возмущенное мяуканье Орешек, которая хотела или есть, или сожрать Сяо Чжаню волосы, или забраться в ноги, или вообще невозможного. Например, чтобы он перестал быть человеком и преобразился в гладкошёрстного черного кота. Сяо Чжань и сам иногда хотел этого… Это бы избавило от одиночества, от дурацкого ощущения, что послезавтра он разменяет четвёртый десяток, а никаких перспектив проснуться в тёплых объятиях у него пока не наблюдается. От слова совсем.       - В смысле? – подняла бровь Пань Чжоу.       - Что в смысле? – фыркнул Сяо Чжань, почувствовав внезапное раздражение – не на Пань Чжоу, нет, а на свои глупые мечты. Вслед за ним, проявив признаки жизни фыркнула и кофемашина, видимо почувствовав, что сейчас не время для капризов. Из её металлического носика с шипением полилась тонкая струйка густой коричневой жижи.       - В смысле, выиграл? А ну, говори, что случилось? - не унималась Пань Чжоу, по всей вероятности решившая, что друг пытается скрыть от неё что-то важное. А какая женщина может это допустить?       – Ничего, - Сяо Чжань потёр кончик носа и грустно усмехнулся. - Мне сегодня нагадали, что я встречу самого важного для себя человека, прикинь? Вот я и пытаюсь понять, в каком месте это произойдёт: на совещании или на объекте, на встрече с заказчиком или когда я пойду к клиентке с повинной? А может, когда буду в ночи собирать чемодан?       - И как давно ты опустился до гаданий? – Пань Чжоу сделала слишком жадный глоток и поперхнулась бы, но Сяо Чжань успел перехватить эту неприятность, несильно стукнув ребром ладони ей между лопаток, затянутых в пушистый мохеровый свитер. - Спасибо, - сдавленно кивнула она, но в глазах не угас жадный огонек любопытства.       - Дед у метро сидел, такой атмосферный. Знаешь, прямо видно, что он только-только с поезда сошёл, приехал подработать из какой-то небом забытой деревни. – Сморщенный, как старый орех, скрученный весь какой-то, тощий до невозможности, одежда тоже явно не городская, ногти, как когти, длинные и жёлтые, а глаза – добрые, и смеются. Глупость, конечно, но мне как-то вдруг стало… даже не знаю… веселей?       Сяо Чжань тоже присел на краешек стола и сделал небольшой, аккуратный глоток. Как Пань Чжоу он не хотел, сколько раз бывало, что кофемашина то вскипала, выдавая крутой кипяток, то исторгала почти ледяное равнодушие, заполняя чашку напитком с пометкой «айс». Но кофе сегодня был именно таким, как надо, и это хоть немного примиряло с действительностью.       - Значит встретишь! - качнувшись, Пань Чжоу чуть толкнула его локтем. – Если бы мне кто-то сказал три года назад, что я перестану смотреть на тебя, как на божество и выйду замуж за Сун Чэна, я, поверь мне, рассмеялась бы этому человеку в лицо. Но… всё идет иногда совсем не так, как ожидаешь. Поэтому, почему нет?       Она лукаво подмигнула и поставила уже пустую чашку на стол. Сяо Чжань неопределённо кивнул: в чудеса он давно не верил, день рождения скорее ввергал в тоску, чем хоть сколько-то веселил. Да и недавно уволенный Чу Юй, с которым Сяо Чжань умудрился вляпаться в короткие, помотавшие нервы отношения, решив отомстить, каким-то образом смог перепрограммировать системы в домах с теми, ещё первыми проектами, которые Сяо Чжань вел лично. Теперь это неприятное наследство, в виде взбешённых клиентов, у которых вдруг отказывала система умного дома, или ломалось отопление, или происходило всё и сразу, забрасывали Пань Чжоу возмущёнными звонками, грозясь подать на компанию в суд.       - Ага, - обреченно кивнул Сяо Чжань. – Обязательно встречу. Ты пошамань вместе с улыбчивым дедом, и я тут же…       - Чжань-Чжань, перестань себя жалеть. Я же вижу… – Пань Чжоу топнула небольшим устойчивым каблучком и, бедром отодвинув стул, заняла свое рабочее место.       Сяо Чжань опустил глаза и горько усмехнулся: Пань Чжоу и Сун Чэн знали его слишком хорошо. Они видели его попытки – и не то, что на пути попадались одни уроды. Нет, иногда отношения были даже вполне комфортными. Но разве они должны быть такими? Разве слово «комфортные» годится для любви? И каждый раз внутри оставалось ощущение пустоты. У него внутри не было ни тепла, ни огня, ни ожидания… Щелчка, после которого понимаешь: «вот оно!» тоже не происходило.       - Не все такие… Ты обязательно встретишь того, кто будет именно твой, - она подняла голову и, поймав бегающий взгляд Сяо Чжаня, внимательно посмотрела ему в глаза.       Вот только в душу Сяо Чжаня было не так-то легко пробраться. Он растянул губы в улыбке, и его глаза мгновенно стали сияющими полумесяцами, Пань Чжоу как всегда обманутая этой улыбкой, удовлетворенно кивнула.       - Завтра без изменений? – потирая основания ладоней спросила она.       - Да. Самолёт в двенадцать. Премия в шесть. Смокинг заказал, должны привезти в отель.       - Всё настолько чётко, что даже как-то пугающе, - замахала руками Пань Чжоу, но её взгляд был серьёзным и немного тревожным. - Может мы все-таки полетим с тобой, а? Ведь у тебя день рождения! Мы…       - Именно поэтому я и хочу побыть один. Да и на кого я дела оставлю, как не на вас? – Сяо Чжань склонил голову на бок и виновато улыбнулся. – Мне это нужно сейчас, Чжоу-мэй. Я вернусь – и мы отпразднуем. Можем офисом, можем по-семейному, позову цзе-цзе с близнецами… Обещаю.       Пань Чжоу хмыкнула и уставилась в монитор. Через секунду её пальцы с бешеной скоростью застучали по клавиатуре.       Сяо Чжань тоже сел за своё рабочее место. Конечно, у него был кабинет, но если не было важных встреч он предпочитал работать, как раньше, когда они с Сун Чэном только закончили институт и вместе проходили практику, сидя за соседними столами и отвоёвывая своё место в жизни. Спустя время к ним присоединилась и Пань Чжоу, не сводившая с Сяо Чжаня влюбленных глаз. Да, это было давно: они трое столько лет уже знали друг друга, что играть в какие-то условно-политические игры уже не имело смысла. Ну если только не задаваться целью разрушить дружбу, существующую между ними уже много лет.       - Ну тогда хоть отдохни сегодня, - обернулась Пань Чжоу. – Отправь Сун Чэна к этой истеричной Ван Линь.       - Нет, - помотал головой Сяо Чжань. – Она не истеричная. Просто у неё ребенок, сейчас осень и уже холодно. Моя цзе-цзе и звонить бы не стала, если бы близнецы мёрзли, пришла бы и такой разнос устроила, что обтекали бы тут все. И вообще, косяк мой.       - Не твой, а этого урода, - Пань Чжоу резко развернулась на стуле и, громыхая колёсиками кресла, подкатила к его столу. – Это не косяк! Это вредительство. Диверсия. Он же просто из вредности взломал и сбросил настройки, просто, чтобы тебе отомстить, гад! И ты тут ни при чём.       Сяо Чжань наконец поднял на неё взгляд, грустно улыбнулся.       - При чём, Чжоу-мэй. Именно при чём. Во-первых: это мои системы. И мой выбор отношений. С подчиненным, заметь. И если этот выбор привёл к такому, то и ответственность за это нести мне. Это мои проекты и если я делаю их так, что такой-то урод может взломать мои программы и сбить все системы – виноват я. Наши клиенты не должны страдать из-за моих собственных… ошибок в людях, - его голос не дрогнул, улыбка не погасла. – Так что вина моя, и ответственность - моя тоже.       Сяо Чжань опрокинулся на спинку кресла и медленно потянулся, снимая напряжение в плечах.       - А во-вторых… ты же знаешь мою слабость. – Сяо Чжань улыбнулся, теперь уже весело, без капельки грусти. – Мне всегда интересно побывать в тех квартирах, которые до нас были просто бетонными стенами… Посмотреть, как в них вдохнули жизнь. Как теперь выглядит мой хюгге, насколько он оказался удобен и живуч. Где потёрлись обои, где стоит теперь то самое кресло, а куда поставили вазу, которую я не выбирал. Это… финальный акт. Самая честная оценка работы. А ещё, - он выдохнул и вернулся взглядом к монитору, - это способ напомнить себе, что настоящие проекты не ломаются от одного нажатия кнопки «удалить». Их нужно чинить. И я умею это делать.       Последнюю фразу он произнёс тише. И не сказал вслух, что теперь, когда он стоял на вершине, возможность поработать руками самому, была, почему-то, невероятно ценной. Но это он оставил при себе.       А после неслучившегося обеда он позвонил в дверь квартиры Ван Линь и… встретил его – смешного, растерянного и нелепого, в испачканной брокколи и губной помадой футболке, голодного, растрепанного и злого, с орущим малышом на руках…       Его - нагаданного стариком у метро самого важного для себя человека.              ***       Теплый влажный воздух обдувает лицо, нежно прилипая к коже. Пейзаж за опущенным стеклом такси кажется нарисованным акварелью – размытые огни отражаются в глянце тёмных, мясистых листьев, тонут в сухих стволах пальм, бесконечно тянущихся вдоль дороги. Хайкоу встречает его солёным, йодистым дыханием моря и тёплым вечером: октябрь здесь не знает холода, только мягкую усталость дня и медленное остывание воздуха. Небо уже потемнело до глубокого индиго, но на горизонте всё ещё держится полоска розового заката, разбавленного золотым.       Ибо сидит на заднем сидении и смотрит на проносящийся за окном город, из динамиков тихонько звучит First Day Стефани Сан: «первый день моего существования, первый раз, когда я вздохнул свободно. Благодаря тебе я стою на земле и кажусь себе настоящим… Любовь – это летающая магия, невинный цвет первого дня всегда такой яркий…». Телефон в руке тёплый – Ибо сжимает его слишком долго: слишком часто проверяет экран, слишком горячая в нём сейчас кровь, чтобы не отдать это тепло куда-то.       Он закрывает глаза и прокручивает в голове недавний, совсем короткий разговор. Самолет только коснулся полосы, ещё катился по рулёжной дорожке, ещё не утихли редкие хлопки в ладоши, но и вскакивать с мест никто пока не спешил, а он уже дрожащими от нетерпения пальцами набирал номер.       - Я прилетел.       - Я тебя жду.       - С днём рождения.       - Ты успеешь сказать это лично.       И вот теперь Ибо торопит время и одновременно боится его слишком быстрого бега.       «Я тебя жду» - эти слова всё ещё звучат нереально. Слишком просто. Слишком похоже на сон, в котором всё складывается без сопротивления. Но за окном реальность – банановые пальмы, рекламные щиты, неон витрин, толпы людей, выбравшихся прогуляться по остывающей вечерней прохладе.       Такси сворачивает к побережью, и Ибо замирает. Между домами, теснящимися на узкой улочке, сбегающей вниз, мелькает тёмная гладь моря. На нём лунная дорожка, убегающая к горизонту, а у берега на чёрную воду падают золотистые блики фонарей. Красиво. Ибо понимает, что именно здесь он и должен был оказаться. Не тогда, когда собирался в отпуск, не «если бы», а именно сейчас. Он благодарен Линь-Линь за её внезапный отъезд, благодарен её «пуделю – французу» за то, что тот застрял в своем океане и за Тянь-эром некому было присмотреть, он благодарен сломавшимся тёплым полам, он благодарен даже неведомому глупому хюгге, адептом которого стала его сестра. Ведь если бы не всё это, если бы не эта долгая цепочка событий, растянутая во времени, он бы не встретил его… Беззвучно, одними губами он произносит имя, словно проверяя его на вкус: Сяо Чжань.       Он вспоминает ночной разговор – как ловил каждую интонацию, каждое слово и боялся шевелиться, чтобы это хрупкое чудо не спугнуть. Как Тянь-эр ворочался во сне, а он, сгорбившись, сидел на краю кровати и слушал чужое дыхание в трубке. Там, за тысячу километров, в другом городе, в другой погоде, в другой реальности, был человек, который сказал простые и невозможные слова: я снял бунгало на двоих. Извини, не спросил, может быть ты хотел отель… Сердце Ибо подскочило куда-то к горлу и он хрипло ответил: бунгало. Он хотел именно бунгало. А ещё сказал: завтра вечером жди меня. Они проговорили совсем немного, да и выглядело это странно, и не о чем было говорить.       Завтра уже стало сегодня.       Ибо улыбается, но в теле странная, сковывающая слабость. Они ведь совсем незнакомы. Они ничего друг о друге не знают. И у них бунгало на двоих… Как себя вести? О чём говорить? Как прожить эти первые минуты, просто чтобы разобраться и… не потерять.       Такси резко поворачивает, качнув Ибо на сиденье. Видимо, осталось недолго, они теперь едут вдоль побережья. Шум прибоя врывается в открытое окно вместе с солёным ветром, запад всё ещё гаснет на горизонте, но в тёмной воде уже подмигивают яркие звезды. Ибо на секунду закрывает глаза и думает о том, как это будет: полоса прибоя, каменная дорожка к бунгало, шаги навстречу, голос не из трубки, а совсем рядом. Сяо Чжань подходит, говорит: «Привет». Он в черной, кашемировой водолазке, обтягивающей стройное тело, его улыбка такая, что перед ней меркнут все звезды…       Представляет и фыркает – вряд ли Сяо Чжань поедет на отдых в том же, в чем ходит на работу, но у Ибо нет другого образа. Он видел его только раз и тот раз перевернул мир и намертво врезался в память.       Это так странно, так необычно, что от этого тревожно сосёт под ложечкой и бешено кипит кровь.       Такси чуть уходит влево. По правую руку теперь не море, а тёмная стена леса, и сквозь кружева глянцевых листьев белеют соломенные крыши бунгало. Они стоят далеко друг от друга. Видимо, этот комплекс не из дешёвых, раз каждому домику принадлежит такая обширная территория.       Ибо чувствует, как вдруг, одним спазмом, напрягаются мышцы: спины, пресса, рук. Он набирает в грудь воздуха, наполненного влагой соли и ароматом ночных цветов, и считает до двадцати, пытаясь собраться.       - Приехали, - оборачивается таксист.       - Спасибо, - выдыхает Ибо.       Он вытягивает из салона свой рюкзак, несильно хлопает дверью и вступает на узкую дорожку, бегущую сквозь заросли к бунгало.              ***       - Ещё раз с днём рождения, Чжань-Чжань. Возвращайся и мы пойдем в самый лучший хого-ресторан и напьёмся, - Сун Чэн обнимает Пань Чжоу, Сяо Чжань улыбается – они друзья, и они выглядят счастливыми, и это хорошо. – И всё-таки праздновать в одиночку, идея так себе, - вздыхает Сун Чэн и Пань Чжоу согласно кивает. – Нас совесть мучает, знаешь ли.       - Ну…, - улыбается Сяо Чжань и специально поворачивается так, чтобы камера выхватывала море. – У меня тут красота и вообще, кто вам сказал, что я один.       Это, наверное, было лишним. У Сун Чэна сразу же стали огромные глаза и Пань Чжоу приоткрыла рот и быстро заморгала.       - Что? – она выхватила телефон из рук мужа и теперь Сяо Чжань видел только её любопытное лицо. – Только не говори, что предсказание гадателя сбылось… Или сбылось? Вау!       - Ничего не скажу, потому что, пока не знаю. Но, вообще да, я кое-кого жду.       - Так, - на экране появился обеспокоенный Сун Чэн. – У тебя там бунгало и ты один, а если…       - Не если, - оборвал его Сяо Чжань. – Занимайтесь своими делами. Всё, отключаюсь. Я с утра вам напишу.        Он кладёт трубку на перила и смотрит в темноту. Море перед ним дышит ровно и спокойно, его глухой рокот соединяется с шелестом леса, вечерней перекличкой каких-то невидимых птиц и потрескиванием цикад, плетущих в песке свои дорожки. Повернув голову он видит краешек освещенной фонарями дороги, спускающейся с холма. Оттуда должно появиться такси.       Работа, клиенты, вчерашняя премия и даже день рождения, от которого осталось каких-то три часа, – сейчас всё это не имеет значения. Да и вчера не имело. Потому что даже стоя на сцене со статуэткой в руке Сяо Чжань думал о нём. О парне, в которого он влюбился, как только увидел на пороге чужой квартиры с чужим ребенком на руках.       Сяо Чжань не впервые получал награду. Он - один из самых успешных молодых дизайнеров, чьи решения практичны и удобны. Хюгге-стиль, которым он занимается, смог захватить китайский рынок уверенно и быстро, и его компания, как пионер, стоит в топе дизайнерских фирм, работающих в этом направлении. Клиенты стоят в очередь, получилось открыть сеть филиалов, которые уже работают и приносят доход. Премия – это хорошо. Это высокая оценка в профессиональных кругах, это почётно и престижно, но… совсем не важно, когда вот так стоишь и до дрожи боишься того, что произойдет. Или не произойдет. И вообще, как оно всё будет…       За что он ухватился? Почему стоило увидеть этого парня, внутри перевернулось что-то так стремительно, что стало даже больно. Да, Ван Ибо безумно притягателен. Несмотря на его изумленный, и какой-то растерянно-нелепый вид, от него исходила такая мужская, простая и чистая сила, что Сяо Чжань как-то сразу проникся ей, впитал её в себя и понял, что он… тот самый. Но ведь это… безумие! Ведь так нельзя, как в омут, с головой. Хотя, может быть, именно так и можно. Ведь все предыдущие отношения были выстроенными, очень деловыми, часто профессионально необходимыми, рентабельными, как называла их Чжоу-мэй. Они были правильными, но такими пустыми, что хотелось выть. А последние, вообще привели к проблемам. Но зато, он встретил его.       Сяо Чжань закрыл глаза и вцепился в прохладные деревянные перила веранды так сильно, что побелели костяшки. Внутри всё горело, но руки были ледяными. Наверное, он всё делает не так… Наверное, надо было не спешить, дать время… и себе, и ему. Зачем он затеял всё это - «пробный отдых, не получится, так разбежимся, просто приятный курортный роман»… Глупость какая, ведь он совсем ничего о нём не знает. Как так можно? Зачем? Что они будут делать? Как жить эти три дня? О чём говорить? А на диване, спрятанном в глубине веранды мягкие подушки и пледы, на столике – фрукты и вино. В самом бунгало огромная кровать под пошловатым полупрозрачным балдахином. Как всё это выглядит со стороны? Что вообще о нём подумает Ван Ибо? Зачем всё это так нарочито, так открыто? Что он сам себе этим хочет доказать? Ведь это только его идея, ведь он просто взял и сказал, приезжай ко мне, я хочу с тобой переспать… Сказал парню, который по-настоящему понравился, от которого стало тепло в сердце. Так ведь вообще не поступают. Потому что неудобно будет им обоим. Потому что даже если они и понравились друг другу, сначала нужно как-то… узнать, почувствовать, понять…       Со стороны дороги раздаётся сухой хлопок закрываемой автомобильной двери. И остаётся только выдохнуть и идти навстречу, потому что другого выхода нет.       Сяо Чжань складывает ладони, подносит их ко рту и быстро шепчет в них беззвучную молитву – глупую, детскую, о том, чтобы хватило смелости, и чтобы всё прошло хорошо. Потом сбегает по ступенькам и идёт по освещённой фонарями тропинке в пугающую и манящую неизвестность. В голове вихрь мыслей, но успокаивающей среди них нет ни одной. Они скачут, как бешеные обезьяны, не принося ни опоры, ни уверенности, которая сейчас так необходима.       Он обходит бунгало и сразу видит Ибо, идущего навстречу. У него в руках цветы: не пошлые розы, не дорогущие орхидеи, не демократичные хризантемы – у него в руках подсолнухи, самые любимые Сяо Чжанем цветы. Сердце болезненно сжимается, будто кто-то дотронулся до самой уязвимой точки.       И этот «кто-то» идёт не с улыбкой, а с таким же напряжённым, серьёзным и немного потерянным лицом. В его взгляде, подсвеченном жёлтым светом фонарей, Сяо Чжань читает не оценку, не сомнение, не вопрос, не похоть и даже не непонимание. Он чувствует в Ван Ибо то же самое, что ощущает и он сам: тот же самый голод, ту же неуверенность, тот же страх всё испортить, и… ту же решимость.       Дистанция сокращается. Они останавливаются в шаге друг от друга. Воздух между ними густеет, словно становится осязаемым, хрустит напряжением. Сяо Чжань видит: глаза у Ибо - опасные омуты, и в них, отражением его собственных чувств, чистая, обнажённая надежда и немой вопрос.       И кто-то делает последний решающий шаг. Неважно кто - возможно, оба одновременно. Как магниты они тянутся навстречу друг к другу, и эту тягу невозможно остановить.       Рюкзак, висевший у Ибо на плече, падает на песок, подсолнухи падают на тоже, шуршат нежными лепестками, словно сами становятся частью этого мгновения. Руки Ибо смыкаются на спине и притягивают Сяо Чжаня к себе, настойчиво, крепко, бережно. В этом движении - страх потерять, будто Сяо Чжань может исчезнуть, раствориться, оказаться фантомом, рожденным самой сказкой острова.       Сяо Чжань отвечает тем же. Он вцепляется в плечи, обвивает шею, прижимается так близко, как только возможно. Он боится этого не меньше. Боится, что если ослабит хватку хоть на миг – всё исчезнет. С тех пор, как он увидел Ибо, мыслить иначе стало невозможно.       И они падают в поцелуй одновременно, не зная, кто сделал решающий шаг. Ненасытный, жадный, страстный, единственно верный и честный сейчас.       Губы Ибо настойчивые и мягкие. От него пахнет чем-то древесным, с морской ноткой, так вкусно, что Сяо Чжань не может оторваться. Ибо не может тоже. Его губы везде, то нежные, то требовательно-жадные. Они вторгаются, изучают рот, танцуют на языке, трогают нёбо. Сяо Чжань тихо стонет и откидывает голову назад, и эти губы тут же подхватывает движение и уже скользят по шее, оставляя на ней нежные, жаркие следы. Ладони Ибо большие и горячие, они исследуют спину, и Сяо Чжань дрожит от прикосновений – ведь тонкая футболка не спасает, так они обжигают кожу.       Они целуются то с голодной яростью, будто пытаясь выпить друг друга до дна, то замедляясь, и становится так нежно, так томно, что щемит под сердцем. Они задыхаются, притираются друг к другу ближе, и уже сами тела выдают их с головой. Их незнакомые ещё друг с другом миры, их прошлое, их растерянность – всё это смыто приливом этого честного и жадного поцелуя.       Сяо Чжань отрывается первым. Не потому, что больше не хочет, - наоборот, потому что хочет слишком сильно. В груди тесно, в голове шумит, а ноги становятся ватными, будто земля перестала быть твердой. Он делает крошечный шаг назад, ловя воздух, и в этот же миг чувствует, как Ибо останавливается вместе с ним, - мгновенно, чутко, будто всё это время слушал не только его губы, но и дыхание.       А потом чуть-чуть наклоняет голову и улыбается, так ярко, что Сяо Чжаню кажется, что слепит глаза, а ещё кажется, что в них стоят слезы. Он наклоняет голову тоже и ловит взгляд омутов-глаз.       - Привет, Чжань-гэ, - тихо говорит Ибо, а потом спохватывается, ойкает, отступает на шаг, наклоняется к рюкзаку, тянет за бегунок молнии, собирает подсолнухи – всё одновременно. Секунда-две и Ибо выпрямляется, дует на лепестки и улыбается, - чуть смущенно и лукаво одновременно, а потом протягивает к Сяо Чжаню сразу обе руки – в правой – букет, а левая сжата в кулак. Пальцы медленно разжимаются и Сяо Чжань видит, что на ладони лежит красный шёлковый шнурок. В него продеты две бусины – одна антрацитово-чёрная, цвет такой глубокий, что затягивает в себя. Вторая полупрозрачная, молочно-белая, с тонкой, едва заметной голубой полосой посредине. Это так красиво, что Сяо Чжань забывает, как дышать.       - С днём рождения, Чжань-гэ, - улыбается Ибо.       Сяо Чжань надевает шёлковый шнурок на запястье, чувствуя, как он приятно проскальзывает по коже.       - Затяни.       А потом берёт за руку, переплетает пальцы и ведёт за собой по дорожке. Он счастлив, и уверен, что Ибо чувствует то же, и так странно, что они чувствуют одинаково. Так же не может быть…       Потом они долго сидят на веранде, смотрят на море, но больше друг на друга, пьют вино и говорят.       - Я не мастер полов. Хотя, мастер тоже. Я… дизайнер, - Сяо Чжань на секунду замолкает, словно прислушивается к ощущению, вовремя ли сейчас об этом говорить. Но Ибо подхватывает на паузе, стукается бокалом и бокал, и в шуме прибоя, в стрёкоте цикад тонет лёгкий хрустальный звон.       - … талантливый и успешный. У тебя процветающий бизнес и филиалы по всей стране, а ещё небольшой завод по производству мебели. Твой «хюгге» покоряет сердца, у тебя очереди из клиентов. А вчера ты прилетел сюда, чтобы получить премию, как самый талантливый дизайнер года, - Ибо делает маленький глоток, ставит бокал на стол и берет его руку в свою. – Я увидел в аэропорту газету. На первой странице твоя фотография и статья «Хюгге – причём здесь любовь…?» Там была твоя фотография, - пальцы Ибо, с коротко подстриженными ногтями и мозолями на подушечках, нежно оглаживают тыльную сторону ладони и смыкаются на запястье. Сяо Чжань чувствует, как от этого, вполне невинного движения, просыпаются бабочки в животе. - Я не мог пройти мимо.       - Ясно, - Сяо Чжань откидывается на подушки и свободной рукой повыше натягивает плед – ночное море взволновалось и выпустило гулять по острову свои осенние, неприкаянные ветра. – Ввёл в заблуждение?       - Было такое дело, - соглашается Ибо.       - Не испугался?       Это бесцеремонно, даже дерзко, но это так важно знать именно сейчас, что Сяо Чжаню наплевать на приличия. Чистая, ясная правда нужна отчаянно, она просто необходима. Ибо крутит бокал в руке, наблюдая, как тонкие стенки лижет густая, рубиновая влага. Поднимает на Сяо Чжаня глаза. Они действительно тёмные омуты – Сяо Чжань утонул в них, едва встретился взглядом.       - Я не из тех, кто боится высоты, - говорит он негромко. – Я скалолаз. Я занимаюсь этим уже давно и по-настоящему. Не скалодром, не имитация. Скалы: живые, холодные, равнодушные. Такие, где тебе надо зацепиться за сантиметр камня, где ты балансируешь на краю даже не поверхности – ощущения. Где ты знаешь: если ошибёшься – будет больно. А может… и хуже.       Он делает маленькую паузу, опускает глаза и Сяо Чжань подаётся навстречу, словно его тянет невидимая нить. Он не хочет пропустить ни одной эмоции, ни тени на лице, ни смысла, спрятанного между словами. Ни мгновения. Слова Ван Ибо звучат спокойно, но он понимает, за ними - бездна. Он не думал, он даже предположить не мог, что парень, чистый, честный и смешной, парень с ребёнком на руках, парень, в которого он влюбился с первого взгляда, окажется вот таким.       - Полгода назад я сорвался. Не потому, что ошибся. Не потому, что взялся за слишком сложный маршрут, не потому, что не хватило силы. Камень вышел из-под пальцев. Просто… мир иногда делает шаг в сторону.       Сяо Чжань непроизвольно сжимает чужие пальцы и чувствует, как между лопатками, по позвоночнику пробегает холодная, сковывающая волна. Он знает это чувство. Мир действительно иногда делает шаг в сторону и привычная реальность сдвигается, оставляя тебя в падении.       - Я полетел с восьми метров. Страховка сработала, но спину мне тряхануло так, что я неделю почти не мог двигаться и дышать без боли. С позвоночником все обошлось, но разорвались связки. Врачи сказали: «Забудь про серьёзные нагрузки. Максимум – работа в зале. Инструктор». Но я… знаю, что я вернусь.       Сяо Чжань на секунду закрывает глаза. Он словно слышит этот сухой, хрусткий звук рвущейся ткани внутри тела, но Ибо наклоняется чуть ближе. Он не нарушает границы, но его тепло, его аромат – древесный, тёплый, с острой, свежей каплей морской соли – обволакивает Сяо Чжаня, заставляет чаще биться сердце.       - И знаешь, что я понял, пока висел на страховке и смотрел вниз? Что страх – это не враг. Он просто маркер. Он говорит: ты живой, а как на него реагировать – выбирать тебе.       Ибо останавливается и задумчиво теребит ладонь Сяо Чжаня, словно читая её линии как карту маршрута. Его большой палец мягко надавливает на запястье, где под красным шёлковым шнурком дрожит пульс, потом нежно проминает каждый палец. Сяо Чжань замирает, чувствуя, как внутри разливается сладкое томное тепло. А Ибо продолжает, и эта тактильность сейчас не помеха, она делает его ближе, а его рассказ – честней.       - Когда ты лезешь наверх, ты не видишь всего маршрута. Ты выбираешь, за что можно зацепиться, ты ищешь опору шаг за шагом. Ставишь закладку. Сто раз проверяешь. Перехватываешься. Иногда руки дрожат. Иногда скользят ноги и кажется, что ты на пределе и ещё на один рывок просто не хватит сил. Но ты выдыхаешь и делаешь ещё одно движение, и ещё одно. Ты не сдаешься, потому что хочешь быть наверху. Не потому, что не страшно, а потому, что оно того стоит. Признание «не могу» - всего лишь момент, а настойчивость в «продолжении» – это время. Один раз… я поднимался по трещине, рассекающей оранжевую, почти огненную скалу. И вдруг, в чёрный узкий провал этой расщелины, куда я вставлял руки, ударило солнце. И она вдруг из непроглядно чёрной сделалась золотой, словно её облили горячим жидким золотом. На секунду мне показалось, что я не вишу на скале, а сам стал частью этого золотого слитка. Это длилось секунды. Потом облака сдвинулись. Но ради этих секунд… ради них стоит жить.        Ибо медленно поворачивает голову и Сяо Чжань снова падает в глубину его глаз.       - Едва за тобой тогда закрылась дверь, - продолжает он тихо, - едва я понял, что со мной произошло, я уже знал, что попробую.       Сяо Чжань слушает его, затаив дыхание, и кивает, почти незаметно. Его собственное тело помнит тот же самый электрический разряд.        - Я не понимал, получится или нет, я был так ошарашен, так сбит с толку этим чувством, что правда, мне нужна была хотя бы ночь, чтобы это переварить. И мне приснилось, - он усмехнулся, - что мы сидим с тобой на пляже. Утром, конечно, я засомневался, я… очень боялся даже не отказа, а именно своей ошибки, что мне это… только показалось. Но потом пришла девчонка из пекарни, и я… как-то это встряхнуло меня. Показалось – не показалось… Какая разница, я бы просто себе не простил, если бы пропустил этот солнечный свет, упавший в чёрную трещину и навсегда сделавший её для меня золотой. А потом я позвонил, и стало ясно, что мне не показалось. И стало не страшно. И газета… - не напугала, а просто сделала тебя для меня интереснее и сложней.       Он смотрит прямо в глаза, теплое дыхание касается кожи. Сяо Чжань готов сейчас расцеловать сам себя: за смелость, за то, что не стал отгонять этого чувства, за то, что поверил в него, за то, что не остановился, потому что они могли бы просто не заметить друг друга, ведь в мире так много людей.        - Я здесь не потому, что ослеп. И не потому, что мне «снесло крышу». Я здесь, потому что выбрал. И я знаю, что делаю и куда иду.       Сяо Чжаню всё понятно и ничего больше не нужно. Он просто знает, что дед у метро был прав, он знает – что этот человек – его. Что он самый важный и самый необходимый на свете. Он медленно, не отрывая взгляда поднимает руку и прикладывает ладонь к щеке Ибо. Его пальцы лёгкой дрожью пробегают по скуле, по шее, падают на грудь, затянутую мягкой тканью свитшота. Ибо на секунду замирает под его прикосновением, но не ждёт, когда ладонь закончит свой путь. Он ловит её своей рукой, крепко прижимает к груди, где гулко бьется сердце.       - Теперь ты видишь, - хрипло выдыхает Ибо. – Ты видишь, куда ты попал. Тебе не страшно?       И он одним движением подминает под себя Сяо Чжаня. Тот падает на подушки, но тянется навстречу и веки сами собой опускаются, когда губы Ибо накрывают его собой.       Сяо Чжань тихо стонет, чувствуя на себе тяжесть и тепло чужого тела. Ибо не торопится, его энергия, как скрытое землетрясение, которое идет изнутри и наполняет своим жаром каждую клетку, каждый нерв. Он исследует, осторожно и мягко, он спрашивает разрешения, не словами – зачем сейчас слова. Его губы мягкие, но настойчивые, они приглашают, ведя за собой. Сяо Чжань отвечает, позволяя тому золотому свету, о котором говорил Ибо, заполнить его изнутри. Его руки находят шею, пальцы вплетаются в волосы, и он чувствует, как желание захлестывает волной, как по телу несётся ток этого поцелуя.       Ибо глубоко, с лёгким стоном, втягивает воздух, и его руки скользят под футболку Сяо Чжаня и оказываются на коже - ладони, горячие и немного шершавые ложатся на обнажившуюся поясницу. Сяо Чжань вздрагивает всем телом от оглушающей чистоты этого ощущения и желания продолжать.       Ибо отрывается от его губ, чтобы прижаться лбом ко лбу, заглянуть в глаза. Его дыхание горячее, прерывистое, оно обжигает.       - Всё ещё не страшно? – шепчет он хрипло.       Сяо Чжань в ответ лишь сдавленно смеётся, и в этом смехе – счастье и вызов. И это самое волшебное чувство из всех, которые приходилось испытать.       - Страшно, - выдыхает он прямо в приоткрытые, ждущие губы, – но ты же сказал… оно того стоит. Поэтому я готов.       И резко встает, выскальзывая из объятий, и тянет Ибо за собой, потому что ждать больше нет сил, воздуха, мыслей. Он все понял, получил все ответы и сейчас ему нужен только он. И если сейчас Ибо скажет, что ему нужен душ, или что случится ещё какая-нибудь задержка - он просто сорвётся, взорвется от желания и нетерпения.       Но Ибо, если и задерживается на чём-то, то это на его губах. И они, вот так, неловко, спотыкаясь о собственную жажду, не останавливая поцелуй, идут вглубь бунгало. Несколько шагов превращаются в бесконечный, пьяный путь, потому что оторваться от губ Ибо физически невозможно. Сяо Чжань и не отрывается. Он захлебывается этим дыханием, вкусом и своим желанием его ощущать, и кажется, он ждал этого человека всю свою жизнь.       В конце концов они упираются в основание кровати – спинами, бедрами, спутанным дыханием. Тут всё как надо: на деревянный, торчащих вверх рейках белый полог - то ли для красоты, то ли от комаров. Сяо Чжань не понимает. Ему этот дизайн кажется нелепым и кринжовым, но сейчас единственное, что имеет значение, - это возможность лечь и ощутить на себе силу и вес тела Ван Ибо, и то, как он заполнит его собой.       Зацепив пальцами край его свитшота, он тянет ткань вверх, обнажая сначала полоску живота, потом рёбра, всю эту плоскость белой, бархатистой кожи, и сам же стонет от этого зрелища, от возможности её ощущать. У Ибо широкие, сильные плечи и натренированный, в кубиках живот, грудь вздымается частыми, глубокими вздохами. А кожа белая, почти фарфоровая в полумраке, и её хочется пить, как молоко, касаться губами, языком, пока не запомнится каждый сантиметр.       Но тот не даёт. Его руки быстро и уверенно освобождают Сяо Чжаня от одежды. Он чувствует, как бережно скользят по коже руки, но… видит, что у Ибо закрыты глаза. Сначала летит на пол футболка, потом джинсы – Сяо Чжань предусмотрительно не надевал белья.       А Ибо не смотрит, его веки плотно сомкнуты. Он только трогает и трогает руками: плечи, ключицы, спину, талию, ягодицы. Он чувствует, ощущает – и это невероятно горячо. И Сяо Чжань дрожит от этого ощущения и, наверное, он понимает почему Ибо не смотрит. Он понимает…, но он в нетерпении. Не в силах больше ждать он тянет его на себя и они вместе падают на кровать.       Ибо кажется, что он летит, и он очень хочет увидеть то, что под ним, что под руками, но он ещё не выяснил для себя, для них обоих кое-что… и это важно. Вот он спросит сейчас, получит ответ и… разрешит себе открыть глаза, потому что он знает – от увиденного снесёт крышу.       - Баобэй, - накрывая Сяо Чжаня собой, он наклоняясь ниже и глухо шепчет в тёплую шею, пытаясь собрать мысли в слова.– Я… обычно сверху…       - Да… - Горячий, сдавленный вздох облегчения обжигает висок. – Ты сверху. Только так.       - И… у меня давно не было секса, - так же, не открывая глаз, шепчет Ибо, но губы уже не удержать. Они скользят по шее, спускаются к ключице, исследуют тонкую косточку, ныряют в ямку у основания. Сяо Чжань пахнет свежо и с горчинкой, он пахнет… так пахнет в летний день свежескошенная трава, ласкаемая солнечными лучами. Волшебно.       Так прекрасно, что не надышаться и всю жизнь…       - Насколько давно? – выгибаясь под руками выстанывает Сяо Чжань и от этого стона в паху тяжелеет, член, наливаясь кровью и мелко пульсируя просится туда, где он и должен сейчас быть.       - Достаточно, чтобы я опасался, что всё кончится слишком быстро, - Ибо спускается поцелуями вниз. Он так и не открывая глаз поцелуями скользит по груди, чувствует её твердый, четкий рельеф под губами. Его руки лежат на талии. Она такая тонкая, что кажется, он может удержать её одним обхватом ладоней, вздёрнуть на себя, притянуть ещё ближе.       - Не кончится, - шепчет Сяо Чжань низко, хрипло. – Я не растаю. У нас ещё три дня и вообще…у меня есть ощущение...       - Ощущение…?       - Не болтай! – Сяо Чжань закрывает его рот поцелуем, почти укусом, жадным и нетерпеливым, заставляя замолчать.       Ибо распахивает глаза. И становится не до разговоров. Потому что то, что с первой встречи не отпускало, то, что тогда скрывал тонкий кашемир водолазки, теперь оказалось перед глазами, под пальцами, под губами. Сяо Чжань красив как небожитель, он совершенство и от этого захватывает дух. Ибо опять видит солнце в темной расщелине, и сам тоже становится золотым.       - Ты… невероятный, - Ибо садится ему на бедра и несколько секунд просто не может оторвать глаз, завороженно скользя по нему взглядом. Да, его надолго не хватит. Его вообще сносит от этого человека, валит ко всем чертям или возносит на небеса – не определить. Он начинает медленно, чувственно, почти невесомо касаться. Сяо Чжань вздрагивает и стонет под его руками, член под плавками горит и пульсирует, требуя прикосновений, но Ибо пока не обращает на это внимания.       Он не хочет торопиться, Сяо Чжаня нужно изучать. Он сокровище, попавшее в руки, и они соединились, как две потерянные частички одного целого. И Ибо хочет, чтобы у того под глазами сейчас искрились звезды, и сам он хочет насладиться каждым моментом этих первых прикосновений, впитать их в кожу, в память, в кости. Его губы и руки исследуют: нежно скользят по внутренней стороне бёдер, то медленно лаская, то надавливая и сжимая, пальцы дразнят, подготавливают, обещают. Сяо Чжань дрожит под его ласками, он тоже больше не торопится, он чувствует и принимает игру, отдаваясь Ибо всем телом.        Ибо хрипло, сдавленно стонет, когда под языком оказывается упругий, напряженный сосок. Сяо Чжань резко выгибается, подаваясь навстречу. Его горячий член трется о член Ибо, до сих пор сдерживаемый плотным хлопком белья. Сосок под губами дрожит и пульсирует. У Сяо Чжаня невероятно чувствительная грудь. Он чувствительный весь, и это так прекрасно.       - Так? – хрипло спрашивает Ибо, чуть закусывая горошинку и пропуская её между зубами, а потом точечно, быстро бьёт по ней языком. Сяо Чжань глухо стонет, срываясь на высокую ноту, и нетерпеливо тянет его на себя.       - Бо-гэ, ну давай же, - прерывисто, сорванно просит он.       - Да, - хрипло выдыхает Ибо. Он уверен, у него еще будет возможность поизучать. Но сейчас им обоим нужно другое. Ноги Сяо Чжаня легко взлетают вверх, обвивая его плечи. Ибо подтягивает его на себя, приподнимая и широко, влажно касается входа языком. Дырочка под ним пульсирует и сжимается, и Ибо мягко, но настойчиво проникает внутрь, расслабляя напряжённые мышцы тёплой влагой.       За стенами шумит прибой, подгоняемый ветром, стрекочут цикады и поют ночные птицы, но Ибо слышит лишь Сяо Чжаня, он настроен только на его частоту. Тот выгибается, прячет под подушку руку, и через мгновение в ладони оказывается тюбик смазки и серебристый квадратик презерватива. Ибо греет жидкость в ладони, размазывая её на пальцах, и проникает внутрь сразу двумя – медленно, аккуратно растягивая вход. Сяо Чжань не хочет медленно, он бьётся в руках, и стонет на его пальцах, бёдра сами собой толкаются навстречу.       - Ну давай же, Бо-гэ!       Ибо привстает, резким движением стаскивает с себя боксеры. Его член тяжело падает на промежность Сяо Чжаня, горячий, большой, влажный от предэякулята. Тот чуть скашивает глаза вниз, восхищенно выдыхает:       - Я справлюсь. Давай.       Надорвав серебристую упаковку зубами, Ибо быстро, почти не глядя, растягивает резинку по набухшему, пульсирующему члену. Его движения точны, но пальцы слегка дрожат от бьющегося внутри адреналина. Он покрывает его густым слоем смазки и приставляет головку ко входу. Точки соприкосновения блестят в полумраке и это кажется неприличным, животным, и невероятно красивым.       Ибо нависает над ним, опираясь на прямые, напряженные руки, и находит взглядом его глаза. В них – не терпение, а вызов, и зарождающиеся сияние внутренних звезд. Сяо Чжань шумно выдыхает, опускает веки.       - Нет, смотри на меня, - хрипло просит, почти требует Ибо. – Я хочу тебя видеть.       Сяо Чжань повинуется, смотрит изучающе, пристально, прямо в душу. Он не торопит сейчас, он словно испытывает его, затягивает своим взглядом в ту самую расщелину, в которой одна чернота. Ибо поводит бёдрами и головка прижимается к пульсирующему, ждущему входу. На секунду оба замирают. Это словно момент перед прыжком. И хочется прыгнуть в него, нырнуть, вонзиться. Море шумит в ушах, воздух гудит и сердце, кажется, хочет выскочить из клетки ребер. Собрав всю свою волю, чтобы не сделать больно, Ибо медленно начинает входить. Плотное, обжигающее сопротивление плавно затягивает его внутрь. Его тело дрожит от этого ощущения, от этой невероятной тесноты и тепла. Глаза Сяо Чжаня заволакивает туманом и слезами, а задержавшееся дыхание переходит в долгий, высокий стон. Он вцепляется в предплечья и непроизвольно закидывает голову, но тут же возвращает, ловя глазами взгляд Ибо.       - Чжань-гэ, - хрипло вырывается имя. Его мышцы горят от напряжения, он дрожит, контролировать себя получается с неимоверным трудом. – Ты как?       Сяо Чжань не может ответить. Он лишь выдыхает, коротко, резко и его руки сильнее впиваются в предплечья Ибо, пальцы белеют от натуги. Секунда, растянувшаяся в вечность… он тихо стонет. И полностью принимает его. Ибо замирает, давая привыкнуть, позволяя и себе ощутить сдавливающий жар и гладкую тесноту. На выдохе он отводит бедра и снова входит, чуть резче, чуть быстрей. На этот раз внутри рождается новое ощущение – уже не только давление, а трение, уносящее на вершину блаженства. Сяо Чжань вскрикивает – коротко резко и сам подается вперед, сцепляя ноги на спине Ибо.       - Все хорошо. Давай, - его голос, сорванный, чистый, разрывает последние нити контроля. Ибо больше не сдерживает себя. Его бедра начинают двигаться с неумолимой, выверенной силой. Каждый толчок глубокий, до самого основания. Он сразу находит свой ритм: медленный пока и размашистый, позволяющий почувствовать каждую линию трения, каждое сжатие. Сяо Чжань вбирает его в себя, держит, не отпускает. Он разрешает это путешествие внутрь, к самому своему центру.       Откинув голову он обнажает горло, по которому бегут сухие, прерывистые стоны. На его коже сияют бисеринки пота и Ибо наклоняется, чтобы слизывать их. Он больше не руководит, он принимает, полностью отдаётся Ибо, и в этой сдаче – его огромная, дикая сила. Он больше не держится за Ибо, а расслабленно откидывается на спину. Его рука опускается вниз, к подрагивающему, влажному члену.       - Да… вот так… баобэй, - выдыхает Ибо даже не голосом – низким гулом, вибрацией в груди. – Дотронься до себя, покажи, как ты делаешь это.       Сяо Чжань обхватывает себя и начинает быстро дрочить. Его кулак скользит по члену, он движется уверенно, даже грубо и Ибо понимает, что развязка близка.       - Бо-гэ, - стонет Сяо Чжань и его рука движется быстрее – блестящая красная головка выскальзывает из пальцев, обнажая маленькую, беззащитную дырочку, на которой появляются полупрозрачные капли.       Ибо ускоряется, движения становятся резче, грубее, точнее. Он слегка меняет угол, и следующий толчок заставляет Сяо Чжаня вздрогнуть всем телом и закричать снова от острого, яростного удовольствия, бьющего точно в цель.       Глаза Сяо Чжаня теряют фокус, затягиваются влажной плёнкой наслаждения. Он мечется головой по подушке и тихо вскрикивает на каждый толчок, но внезапно его мышцы сжимаются, и Ибо понимает – он нашел то самое место. И он зацикливается на нём, ударяя снова и снова. Воздух в комнате становится густым и пряным. Шум дыхания и стоны уже давно перечеркнули все звуки мира. Он весь теперь – гул крови в ушах и хлюпающий звук соединения и глаза, в которых прямо сейчас рождаются звезды.       Ритм становится неистовым. Ибо уже не контролирует его – он захвачен им, как горным потоком. Внутри всё сжимается в тугой раскаленный шар. Сознание плывет. Он видит только лицо Сяо Чжаня – искаженное наслаждением, с округленным ртом, с потерявшими мир, или нашедшими его глазами, с капельками слез, дрожащих на ресницах. Это зрелище добивает его.       - Я… бао… - выстанывает он хрипло.       И Сяо Чжаня подбрасывает, выгибает дугой, он напрягается и из его члена толчками выплескивается густая, белая сперма. Член Ибо сжимает так невыносимо, так узко, так жарко, что это рвет последние плотины. Он впечатывается в последнем глубоком, бесконтрольном толчке, резко дёргается внутри и замирает. Мир взрывается золотом и оглушительной тишиной. Семя вырывается из него долгой, мощной пульсацией, заполняя презерватив.       Он падает на Сяо Чжаня, больше не в силах удержать вес собственного тела, прячет лицо в тёплой, влажной ямке на его шее. Они лежат сплетенные - оба дрожащие, оба тяжёлые и хрипло дышат в такт. Стук сердец и шум крови в ушах заглушают далекий и вечный рокот прибоя. Даже море отступает, оставляя их наедине.       Постепенно судороги стихают. Дыхание выравнивается. Напряжение сменяет густая, омывающая всё тело слабость. Ибо чувствует под своей грудью стук сердца и понимает: их ритмы совпали, они бьются в унисон.       Он не двигается. Не хочет.       Это мгновение - такое короткое и такое великое – и есть вершина. Та самая золотая расщелина. И он внутри неё.       - Ты думаешь, это по-настоящему? – тихо спрашивает Сяо Чжань.       Ибо приподнимается и ловит его взгляд, сияющий, открытый, счастливый.       - Да, - говорит он просто. – Я влюбился в тебя с первого взгляда. Хотя всегда отрицал возможность такой любви.       Сяо Чжань улыбается и из его глаз бегут тонкие, золотистые нити.       - А я в тебя. Ты стоял и держал на руках Тянь-Тяня. Такой смешной, в пятнах брокколи и помады, такой растерянный и такой красивый, что я забыл как дышать. И знаешь… твои глаза тогда сияли. Так же, как и сейчас.       Ибо наклоняется и касается его лба своим. За окном дышит море, ночь бережно держит остров и двоих людей, сумевших друг друга найти.