Смерть и Порядок
24 января 2026 г., 16:21
В тускнеющих отблесках храмовых огней растворялось гулкое биение сердца и разлетался свист встревоженного дыхания. По дрожи рук расплывался немеющий холод, вязли ноги в кусачей тьме, от которой, казалось, не найти было спасения. Водоворот беснующихся мыслей блестел в широких, ещё совсем детских глазах, но ни капли не разгонял туманную поволоку подхватывающей под спину мглы.
— Подождите, не убегайте!
Взывающий к жалости голос едва-едва подлетел к почти растворившимся впереди фигурам, словно хрупкая ласточка, выбившаяся из последних сил. Лес всегда слышал его мольбы, даже в те далёкие времена, когда его собственная душа ещё не слышала Лес. В плотных сгустках мрака вдруг загорелось бледное свечение, что оттеняло ещё не опалённые войной ладони и два родных лица.
— Да ладно, Дин, давай быстрее! Нас же заметят!
Решительность двух изумрудов подхватывалась беззвучным согласием стали. Ладонь-тростинка доверилась протянутой навстречу веточке, впитавшей запахи и сухость библиотечных страниц. Ещё не отсечённая от сердца половина стремительно тянула вглубь неизведанной чащи.
— Мне не нравится играть в Лесу…
— Но нам больше негде играть! Хочешь опять весь день просидеть в Храме?
— А что плохого в Храме? Там хотя бы светло и не водится диких духов!
— Но там нельзя бегать и шуметь, как же ты собрался там играть?
— Тише вы оба. Вашу ругань по всей округе слышно.
Побег от давящей святости подстёгивал волнением и страхом. Лазурь стремилась, как за маяком, вслед сиянию прокладывающего путь меча с уставшими серебряными глазами. Едва ли юным отпрыскам лунирских пророчеств дано было уйти так далеко, как им хотелось бы, но даже близ шумных селений Лес приветствовал их, расстилая у крохотных ног ковровые дорожки душистых мягких трав.
— Ты знаешь, почему в Лесу так темно?
Тихий шёпот затаившейся ласточки защебетал у самого уха бесстрашного проводника, в отсутствии всякого зрения полагающегося на обвившие весь Лес нити судьбы. У поляны, ставшей им первым пристанищем, разомкнулась занавесками крона низко склонившихся древесных голов.
— Знаю. Потому что прямо под ним спит Белая Королева. Лес укрывает её от света Всевышних, чтобы ничто не тревожило её покой.
Неискушённое выдумками дитя хлопает зелёными глазами, чуть крепче пальцами сливаясь с ладонью собственного отражения.
— Белая Королева? Прямо под нами? Почему же она в земле?
— Разве вам не рассказывали?
— Я знаю только, что в древности она была первой посланницей Всевышних, донёсших их волю до всех живых существ. А что с ней сталось после?
— Хм… Не столь важно, что случилось после, сколь важно, что случилось до.
Две половины слились с шелестом растений и друг с другом. Где было хрупкое плечо, там появилась вдруг вторая голова, где сжались вдруг в тревоги пальцы, там лозой проросла ещё одна рука. Неразделимые в тумане лесной тьмы, они воззрились ясными глазами на выкованный в стали статный силуэт.
— В те времена мы ещё не делились на луниров и людей. Те существа звались элфорами. В их мире не было ни зла, ни смерти. Тела их были совершенны, но и бессмертие им претило: спустя семь циклов элфоры уходили на покой, чтобы переродиться с чистым разумом. Линера процветала в ту эпоху.
Быль давняя теплилась глубоко в корнях, в земле, откуда исходила жизнь и вытекала смерть. Хоть и сменились сотни циклов, всё неизменны оставались небеса. Они всё помнили. Но сквозь густые кроны кто мог поведать детям истину? Лишь тот, кто видел истинный их свет, кто некогда покинул объятия Леса.
— Она была рождена совсем не Королевой. Тогда вообще не было ни замков, ни их правителей. Никому не нужно было никем управлять. Элфоры жили в мире и согласии, их жизнь была переполнена счастьем. И она была средь них самой счастливой.
— Что было в ней такого особенного?
— Её суть. Характер, душа, называйте как хотите. Она безумно любила жизнь.
В ресницах на мгновенье затерялся тусклый луч лазури. Что значили эти слова? Как можно было любить жизнь, не зная смерти? Вопросы лишь едва шуршали в горле, теряясь в тихом шёпоте поляны. Так не хотелось показаться слишком маленьким и глупым…
— Она была прекрасна, умна и любознательна. По мановению её руки преображалась сама жизнь. Линера открывала перед ней свои самые заветные тайны. Так она и разгадала секрет, скрывающийся в самых недрах планеты. Она нашла первозданную энергию.
— Первозданную энергию? Неужели о ней до этого никто не знал?
— Первой мудростью элфоров было жить так, как было заложено природой. Они не задавали лишних вопросов и не стремились к большему. Если так подумать, в их блаженном существовании и круговороте перерождений не было никакого смысла. Потому эта девушка и выделялась среди них. Она стала первой нарушительницей заведённого порядка. Она осталась в памяти своих сородичей.
— Что? Но как это нарушило порядок?
— Ах, я понял!
Пока в сиянии изумрудов плескалась через край наивная растерянность, лазурь подле неё вновь вспыхнула в слегка волнительном, тревожном осознании. Под кожей разливался колкий холод жидкой стали, что плавилась в крови под любопытным серым взглядом. Бледные губы воина вдруг поддались улыбке.
— Что же ты понял?
— Память… вот что имеет значение. Если элфоры не хранили память о себе и друг о друге, то не было никакой разницы, живы они или мертвы, всё одинаково. В таком случае, и впрямь не существовало ни жизни, ни смерти. Но когда кто-то один вдруг оставил след в чужой памяти… Её запомнили многие, о ней рассказывали другим. В устах сородичей она обрела бессмертие. А если вдруг один элфор обрёл бессмертие, значит другие вмиг стали смертны. Это и нарушило истинный порядок.
— О-о-о… Вот оно что. Мой брат такой умный! Ред, ты должен его похвалить!
— Конечно. Вы оба очень умны, но твой брат особенно хорошо улавливает суть вещей, а ты подмечаешь детали. Так вот, о чём мы говорили…
Ветер с усмешкой забрался в смешавшиеся друг с другом каштановые волосы, надеясь свить из мягких нитей своё собственное гнездо. Лесные кроны рассмеялись вслед, усеяв маленьких гостей тёмным одеялом листопада. Под весом сброшенной ветвями тонкой зелени хотелось сохранить тепло и мягкую сонливость, едва надавливающую на плечи и ресницы.
— Её любили многие, и многих она любила в ответ. И хотя элфоры никогда не придавали значения половинам, ей всё равно удалось найти свою. Они вместе изучали тайны первозданной энергии, способной создавать и уничтожать миры. Она желала использовать её во благо своего народа. Но яркий свет её славы отбрасывал слишком длинную тень. Величайшая в мире добродетель породила ужаснейшее на Линере первородное зло.
— Погоди, я читала об этом! Неужели это всё случилось с Белой Королевой?
— Что случилось? Луна, не перебивай его!
Хранитель судеб тихо усмехнулся. Под ёрзанья двух святостей его молчание подобно было тёплому костру. Лес опалял теплом его дыхания тонкие и бледные ладони. Всё замерло в мгновении, замедлив даже ритм бьющихся сердец.
— Элфор, звавшийся её половиной, познал сущность власти, силы и смерти. Тогда сознание его вдруг поглотила алчность, страх и ненависть. Он тоже возжелал стать бессмертным, но все его усилия казались шуткой на фоне с её величием. Погрязнув во мраке, он стал первым существом Линеры, свершившим убийство. Так было рождено первородное зло.
— Элфоры могли умереть? Неужели её правда можно было убить?
— Можно. Никто не знал об этом раньше, но отныне каждый из элфоров начал бояться смерти. Со страхом пришла злоба, со злобой пришёл хаос. Мирная жизнь была нарушена, и им пришлось искать того, кто вновь привёл бы всё к порядку.
— И тогда он встал у власти, верно? Тот элфор. Но неужели никто не воспротивился? Он ведь был первородным злом…
— Элфоры только-только познали смерть, а уж до добра и зла им было ещё далеко. Да и что бы они сделали? В его руках хранились секреты первозданной энергии.
Вдумчивая вибрация голосов разнеслась по округе, впитываясь в высокую ограду окруживших их стволов. Казалось, неподалёку смолкли духи, что навострили в любопытстве уши. В потоке мыслей почти уж растворился шлейф тревоги. Давняя быль о зарождающемся мире жила в душах луниров и людей испокон веков, она не вызывала страха или злобы. Лишь слабую тоску о неизбежном, об отражении случившегося в грядущем.
— Но тело погибшей не возвратилось ни к небу, ни к земле. Его спрятал другой юный элфор, её воспитанник. Моля Всевышних о снисхождении, денно и нощно он отравлял своё сердце, создав самый первый и самый сильный на свете яд — горе, тоску и печаль.
— Сердце рождает горе, горе отравляет разум… Отравленный разум рождает безумие. Так всегда говорил Отец. Это ведь из священных писаний, да?
Голос разносился совиным тихим уханьем, смиренной вдумчивостью и изумрудной твёрдостью. В нём не было сомнений и тревоги. Однако в гулком вздохе ласточки, сидевшей подле, расслышать можно было ноты не выроненных слёз. В мерцающей лазури не трудно было разглядеть их.
— Дин, ты чего? Это же просто старая легенда…
— Я в порядке. Так что с тем мальчиком? Всевышние откликнулись на его молитвы?
— М-м-м… Можно сказать и так. Они помогли ему отыскать часть осколков разбившейся души погибшей. Воспользовавшись ими, он вернул её к жизни. Но, конечно, она больше не была такой, как прежде.
Из Леса тянулся приторный запах увядших бутонов. Земля дышала под ногами спокойно и неторопливо. Похороненная судьба несчастной девушки, познавшей боль предательства, давно уж затерялась в глубоких недрах планеты.
— Её волосы потеряли свой цвет, став ослепительно белыми. За это её и прозвали Белой Королевой. Возможно, погибнув, она действительно достигла Всевышних, а потому справедливо могла зваться их посланницей. А возможно, её разбитая душа лишь требовала мести, и потому так жестоко обошлась со своим народом.
— Разве говорить так не богохульство? Ред, ни за что не повторяй этого при Отце!
— Ах, прошу прощения у великой Избранной. Надеюсь, твоими устами Всевышняя всё же принесёт нам благие вести, а не проклянёт весь мир, как в тот раз.
Потрескивающему пламени покровительства вторила звонкая и гордая усмешка. За ними затерялся беззвучный беспокойный вздох.
— Дин, ты всё-таки расстроился?
— Просто не понимаю, почему у всех наших легенд такой грустный конец?
Незыблемый дух меча смотрел на него сквозь тусклое сияние огней, витающих вокруг. В его глазах так и горели нити судеб, что неизменно обрывались и упрямо связывались вновь.
— Чтобы однажды ты написал свой собственный.
