"Law & Order: Under One Roof" (Закон и Порядок: Под одной крышей)

      Кацуки нетерпеливо вогнал ключи в замок, провернул их с силой, едва не ломая механизм, и толкнул дверь плечом. Они буквально ввалились в узкую прихожую, и звук захлопнувшейся двери отсек весь мир — шум города, свет неоновых вывесок, закон и порядок. Остался только этот вязкий, спертый воздух квартиры.       ​Бакуго не стал делать ни шага дальше. Он впечатал Изуку спиной в стену, и звук этого удара — глухой, тяжелый — отозвался где-то внизу живота у обоих. Его ладони уперлись в стену по обе стороны от головы Мидории, запирая его в ловушку из собственного тела и формы. ​— Ты... — начал Кацуки, но голос сорвался, превращаясь в хрип. ​      Он смотрел на Изуку, и в этом взгляде была не только похоть. Там была ярость от того, что этот человек всё еще имеет над ним такую власть. Изуку выглядел не лучше: грудь под футболкой вздымалась рвано, губы были полуоткрыты, а в глазах стоял такой туман, что, казалось, он сейчас потеряет сознание. ​— Чего ты ждешь, офицер? — прошептал Изуку, и этот шепот был подобен искре в пороховом погребе. — Опять боишься последствий? ​      Бакуго накрыл его губы своими так резко, что зубы клацнули о зубы. Это не был поцелуй — это была попытка задохнуться друг в друге. Тягучая, липкая потребность. Кацуки впивался в его рот, забирая весь кислород, а Изуку отчаянно тянул его на себя, сбивая пальцами форменные пуговицы, путаясь в ткани, которую хотелось содрать вместе с кожей.       ​Они добирались до спальни целую вечность, хотя до нее было всего три шага. Каждое движение было медленным, будто они пробирались сквозь толщу воды. Одежда летела на пол — куртка, офицерский ремень, футболка.       ​Когда Изуку упал на простыни, Кацуки навис сверху, и тишина в комнате стала невыносимой. Было слышно, как бешено колотятся два сердца. Кацуки медлил. Он обвел контурами пальцев лицо Изуку, спускаясь к шее, к тем местам, которые когда-то метил так яростно. Его прикосновения теперь были другими — тяжелыми, собственническими, лишающими воли. ​— Мы совершаем гребаную ошибку, — прохрипел Кацуки, глядя прямо в расширенные зрачки Изуку. Его пальцы до боли сжали плечи Мидории. — Ты ведь знаешь это, Деку. ​— Плевать, — выдохнул Изуку, выгибаясь навстречу и прижимаясь горячим лбом к его холодной щеке. — Просто... замолчи. ​      Страсть накрывала их вязким слоем, как расплавленный свинец. Каждое прикосновение Кацуки оставляло после себя след — не только физический, но и тот, что выжигал клеймо глубоко внутри. Он целовал ключицы Изуку, намеренно долго задерживаясь на коже, всасывая её, оставляя яркие, наливающиеся багрянцем пятна. Изуку задыхался, его пальцы судорожно впивались в спину Бакуго, царапая лопатки, пытаясь удержаться на плаву в этом безумии.       ​Когда Кацуки начал входить, время окончательно остановилось. Это было мучительно медленно. Изуку запрокинул голову, из его горла вырвался надломленный, сдавленный звук, который утонул в новом поцелуе.       Бакуго замер, давая им обоим привыкнуть к этой невыносимой полноте, к этому ощущению «мы снова одно целое», которое пугало сильнее любого ареста.       ​Ритм был тягучим, выматывающим. Никакой спешки. Кацуки двигался так, будто хотел присвоить себе каждую косточку Изуку, каждый его вздох. Он смотрел, как Изуку теряет контроль, как его юридическая выдержка рассыпается, оставляя только голое желание. ​— Смотри на меня, — требовал Кацуки, переплетая свои пальцы с пальцами Изуку и прижимая его руки к подушке. — Не смей закрывать глаза. ​      Изуку смотрел. Сквозь слезы, сквозь пелену возбуждения, он видел в глазах Кацуки то же самое отчаяние, которое чувствовал сам. Это была не просто близость. Это была попытка вытравить друг из друга три года пустоты. Каждое движение отзывалось дрожью во всем теле, воздух в спальне стал таким густым, что его можно было резать ножом.       ​Когда финал накрыл их, он не был быстрым. Это было долгое, изнуряющее падение, от которого кружилась голова и темнело в глазах. Они вцепились друг в друга, как утопающие, замирая в последнем, самом остром спазме.       Когда последний отголосок шторма затих, в комнате воцарилась тяжелая, ватная тишина. Кацуки не спешил отстраняться. Он лежал, придавив Изуку своим весом, уткнувшись лицом в изгиб его плеча, и его горячее, рваное дыхание постепенно выравнивалось, обжигая влажную кожу.       ​Изуку чувствовал каждое движение его легких. В этой близости не было прежней бравады. Было только гулкое осознание того, что они натворили.       ​Кацуки медленно приподнялся на локтях, вглядываясь в лицо Изуку. В полумраке спальни его глаза казались не золотыми, а почти медными, полными какой-то глухой, невысказанной боли. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся пальцами свежей, наливающиеся багрянцем отметины на шее Мидории. Его собственное «клеймо». ​— Прости, — сорвалось с его губ так тихо, что Изуку показалось, будто он ослышался. ​Мидория вздрогнул. Кацуки никогда не извинялся. ​— За что именно? — Изуку попытался вернуть себе привычный колючий тон, но голос подвел, прозвучав надломленно. ​— За всё, — Бакуго отвел взгляд, его челюсть упрямо сжалась. — За то, что не удержал. За ту ложь. За то, что ты сейчас здесь, со мной, хотя должен был быть там... в форме.       ​Изуку почувствовал, как к горлу подкатил ком. Вся его защита — кодексы, законы, наглая ухмылка — рассыпалась от этих слов. Он потянулся вверх, накрывая ладонью щеку Кацуки, заставляя его снова посмотреть на себя. ​— Я здесь, потому что я так решил, Каччан. Юристы умеют просчитывать риски. ​      Кацуки накрыл его руку своей, прижимая ладонь Изуку сильнее к своему лицу, и на мгновение закрыл глаза, сдаваясь. ​— Завтра... — начал было он. ​— Завтра суббота, — мягко перебил его Изуку. — И ты берешь отгул. Помнишь?       ​Бакуго открыл глаза, и в них снова мелькнула та самая знакомая сталь, но теперь она была подернута нежностью.       Он наклонился и прижался губами к отметине, которую сам же оставил на шее Изуку. Долго, собственнически, будто пытаясь залечить её этим поцелуем. ​— В этот раз я укажу в рапорте твоё имя и адрес, — твердо произнёс он, глядя Изуку прямо в зрачки. — Никаких «девушек». Никаких секретов. Пусть знают, где меня искать, если я не выйду на дежурство. Потому что я больше никуда отсюда не уйду.       ​Изуку смотрел на него, и в груди наконец-то стало легко дышать. В этом признании вины и в этой решимости было больше правды, чем во всех законах, которые он выучил. ​— Наконец-то, — прошептал Изуку, запуская пальцы в его волосы и притягивая к себе для нового, на этот раз бесконечно долгого и спокойного поцелуя. — я это услышал.