"Law & Order: Under One Roof" (Закон и Порядок: Под одной крышей)

      Изуку провернул ключ в замке, и первое, что ударило в лицо — запах специй и жареного мяса. Настолько сильный и живой, что в желудке снова предательски ёкнуло.       ​Кацуки обнаружился на кухне. Он что-то яростно резал на доске, и по тому, как он вскинул голову, Изуку понял: Бакуго «несёт». Это был не просто хороший настрой — это был адреналиновый откат, от которого лейтенант будто светился изнутри. По крайней мере Изуку так казалось из-за непривычно яркого освещения. ​— О, припёрся! — Кацуки остановился всего на секунду, чтобы заглянуть в прихожую. — Сегодня какой-то праздник? — отозвался Изуку, снимая обувь. — Да, чёрт возьми! Кто бы мог подумать, что твоё решение «поболтать» с Согой даст такой результат! Аояма тебе не звонил? ​— Нет... — Изуку медленно снимал пальто, движения были заторможенными, как в густом киселе. — Я не брал трубку. Много работы было. ​— Акуцу слился, Деку! В ноль! — Кацуки заговорил быстрее, его голос вибрировал от торжества. — Сога сдал его с потрохами. Не только то, что он нанял его «свидетелем», но и наркоту, и счета, и всё, что этот ублюдок воротил последние три года! ОВР там сейчас всё управление на уши поставили!       ​Изуку молча прошёл в комнату. Прихожая плавно переходила в кухню, залитую ярким светом. Он дошёл до кухонного острова, рухнул на стул и растёкся по холодной столешнице. ​— Я ничего не понимаю, Каччан... — прошептал Изуку, зажмуриваясь. — Голова раскалывается. Ощущение, что мозги сейчас вытекут.       ​Пока Кацуки праздновал триумф, у Изуку в голове гудело всё и сразу: разговор с Согой, визит адвоката и тонны заполненных таблиц. Всё сливалось в единый поток, из которого его вырывала только холодная поверхность под щекой.       ​Кацуки замолчал на полуслове. Он мгновенно бросил всё, пересек кухню и сгреб Изуку в объятия. Это не было нежным жестом — Бакуго впечатал его в себя с такой силой, что у Изуку вышибло воздух из легких. ​— Ты самый настоящий псих! — выдохнул Кацуки ему в макушку, и Изуку почувствовал, как его самого трясёт вместе с Бакуго. — Слышишь? Чёртов камикадзе! Твой блеф сработал лучше, чем ты можешь представить! Весь их карточный домик рухнул из-за того, что ты один раз открыл рот в том подвале! ​      Хватка чуть-чуть ослабла, ровно настолько, чтобы Изуку мог сделать рваный вдох, но Кацуки не отпускал, удерживая его как единственную опору. ​— Ты действительно меня спас, — голос Кацуки стал глухим, почти неузнаваемым. — Я уже видел себя за решёткой, Деку. А ты... ты просто пошёл и перегрыз им всем глотки. ​      Изуку наконец перестал бороться за воздух и просто обмяк в его руках. Победа пахла специями и жареным мясом, но на вкус всё ещё была как желчь. Он закрыл глаза, позволяя Кацуки удерживать свои рассыпающиеся части вместе. ​— Пожалуйста, Каччан, — прохрипел Изуку в футболку Бакуго. — больше никогда не заставляй меня быть таким. ​— Никогда, — пообещал Кацуки, прижимаясь щекой к его волосам. — Теперь только я буду кусаться.       Ужин медленно остывал в тарелке, но Изуку к нему почти не притрагивался. Он сидел, подперев щёку рукой, и просто смотрел на Кацуки. Тот не мог усидеть на месте — он то вскакивал, чтобы долить чаю, то начинал мерить шагами кухню, активно жестикулируя. В его движения вернулась прежняя резкая энергия, а в глазах горел тот самый злой азарт, который Изуку так любил. ​— Понимаешь, Деку, это не просто мой кейс! — Кацуки возбужденно рубанул рукой воздух. — Следственный комитет и ОВР сейчас в ярости. Если Акуцу платил Соге «товаром», значит, вся его статистика за последние пять лет — это сплошное дерьмо. Они поднимают всё! Каждое дело, где он был обвинителем или защитой. Там такие головы полетят, что в управлении сквозняк начнется! А те, кто его нанял... — губ коснулась победная ухмылка, — ...им сейчас не до нас. У них был один козырь, и они его проиграли. Два раза. — Да? — непонимающе моргнул Мидория, не отрывая взгляда от торжествующего блондина. — Первый — когда ты выжил в переулке и не дал мне сорваться, — Кацуки сказал это буднично, но в его голосе проскользнула та самая глухая благодарность. — Второй — сейчас. Им хватит ума залечь на дно.       ​Изуку слушал, но слова про «статистику» и «пересмотры» пролетали мимо него, как шум дождя. Он видел, как у Кацуки дергается уголок губ в победной ухмылке, как он то и дело встряхивает волосами, как расправились его плечи, которые еще три дня назад казались придавленными к земле. ​— Аояма орет, что это «процессуальный апокалипсис», — Кацуки хохотнул, и этот звук, хриплый и искренний, заставил сердце Изуку пропустить удар. — Говорит, что теперь работы на десять лет вперед. А всё из-за одного пугливого ублюдка в подвале...       ​Кацуки внезапно замолчал, заметив, что Изуку не вставляет свои привычные замечания о праве. Он замер у кухонного острова и подозрительно прищурился, глядя на Мидорию. ​— Эй, задрот. Ты меня вообще слышишь? Я тут тебе раскладываю схему обрушения прокуратуры, а ты сидишь с таким видом, будто... — он запнулся, вглядываясь в мечтательную физиономию напротив. — Ты чего так пялишься? ​— Ты такой довольный, Каччан, — тихо произнёс Изуку. В его голосе не было и следа вчерашнего надрыва, только мягкое, почти детское восхищение. ​— Чего? — Бакуго на мгновение растерялся. Боевой запал чуть спал, сменившись привычной ворчливостью. — Ну ещё бы. Меня не посадят, а этого павлина в одеколоне завтра будут допрашивать те, кого он сам учил. Конечно, я доволен.       ​Изуку опустил взгляд на свою чашку, а затем снова посмотрел на Кацуки. В голове промелькнули кадры: темный переулок, ледяная вода в раковине, страх потерять всё. И тошнота.       На мгновение он вспомнил, как ему было страшно стать монстром ради этой победы. ​Но глядя на Кацуки — живого, свободного и чертовски злого в своем триумфе — он вдруг понял, что все тени в его собственной душе были оправданы. ​— Оно того стоило, — прошептал Изуку, и на его лице впервые за долгое время появилась настоящая, тёплая улыбка. — Каждой секунды.       ​Кацуки замер. Он долго смотрел на Изуку, и его лицо медленно смягчилось. Вся эта бравада про суды и пересмотры дел ушла на второй план. Он подошел к столу, протянул руку и грубовато, но собственнически взъерошил кудри Изуку, задерживая ладонь на его затылке. ​— Ешь давай, адвокат, — негромко буркнул Кацуки, пряча взгляд. — А то завтра этот старик Торино снова найдет повод проткнуть тебя своей палкой за «недостаточную бдительность».       ​Изуку тихо рассмеялся, вспоминая их визит на окраину. — Сорахико-сан... Думаю, он уже всё знает. Аояма наверняка первым делом позвонил ему и доложил, что Акуцу влип по самые уши. ​      Кацуки усмехнулся, наконец-то садясь напротив и пододвигая к себе тарелку. Его движения были лёгкими, без прежней скованности. — Наверняка этот старик сейчас сидит в своем кресле и цедит чай с таким видом, будто всё это — часть его великого плана. Готов поспорить, он доволен. Кто бы мог подумать, что он выучил такого монстра, как ты, Деку. «Призрак», ага... Ты сегодня пол-управления полиции и прокуратуры на дыбы поставил. ​      Изуку снова улыбнулся, глядя на Кацуки. Слова про «монстра» из уст Бакуго звучали как самая высокая награда. В них не было брезгливости — только признание равного.       ​Он смотрел на Кацуки, который уплетал ужин с аппетитом человека, у которого наконец-то сняли петлю с шеи. Свет лампы над кухонным островом подчеркивал резкие черты его лица, которое теперь казались моложе и спокойнее.       ​Изуку почувствовал, как внутри окончательно утихает гул. Его личный ад последних дней — подвал, тошнота от запаха одеколона, пустые глаза Соги — всё это отступило на задний план. ​— Оно того стоило, — повторил Изуку, пробуя еду.       ​Теперь он знал наверняка: закон может быть сломан, репутация может быть запятнана, а учителя могут оказаться предателями. Но пока они сидят вот так на одной кухне, мир — при всей его несправедливости — всё ещё стоит того, чтобы за него драться.       Следующие две недели пролетели в странном, лихорадочном темпе. Лавина, которую Изуку запустил своим ночным визитом к Соге, теперь катилась сама, сметая всё на своем пути, и Мидория с облегчением наблюдал за этим процессом со стороны.       ​Первая неделя ушла на юридический демонтаж. Как только Сога Кугисаки официально подтвердил, что Акуцу платил ему конфискованными наркотиками, дело против Кацуки перестало быть просто дисциплинарным разбирательством лейтенанта. Оно превратилось в детонатор гораздо более масштабного взрыва. Следователи ОВР, вцепившиеся в Акуцу, начали находить в его прошлых процессах системные дыры. Каждое «блестящее» дело адвоката теперь рассматривалось под микроскопом.       Выяснилось, что Акуцу годами использовал одну и ту же схему: подкупал уязвимых свидетелей «товаром» из своих каналов, чтобы выстраивать безупречную, но абсолютно лживую картинку обвинения.       В офисе Сасаки воцарилась странная, выжидательная тишина. Все знали, что «главный враг» фирмы теперь под следствием. Сасаки больше не вызывал Изуку «на ковёр». Напротив, когда они сталкивались в коридоре, шеф лишь едва заметно кивал, поправляя очки. Изуку понимал: Сасаки был доволен результатом. Его «инвестиция» в любопытство сотрудника окупилась сполна — Акуцу больше не переходил дорогу его клиентам, забрав за собой ещё уйму неприятных личностей.       На второй неделе «наниматели» Акуцу — «тени», как называл их Изуку, которые пытались убрать Кацуки с дороги — сработали профессионально и жёстоко. Они не стали вытаскивать своего адвоката. Напротив — они обрубили все связи. Акуцу, который ещё недавно ввалился в офис к Изуку как хозяин жизни, теперь обнаружил свои счета замороженными, а влиятельных друзей — внезапно онемевшими. Его бросили как балласт, сделав «козлом отпущения» за все грехи системы.       Весь февраль прошел под знаком «повторного расследования». Однако вопреки опасениям, дело самого Кацуки не застряло в этом водовороте. Аояма, понимая, что любая задержка может стоить его подзащитному карьеры, сумел продавить решение: производство в отношении лейтенанта выделили в отдельное дело и передали другому следователю, никак не связанному с расследованием махинаций Акуцу.       Формально у следствия не было права тормозить разбирательство только потому, что обвинитель оказался под колпаком. Это были разные составы, разные эпизоды, и они должны были идти параллельно.       Аояма, больше не скованный страхом перед кредиторами и тенью Акуцу, работал с ледяным профессионализмом, который удивил даже Сохарико. Он буквально выгрызал каждое слушание, приобщая к делу новые экспертизы и показания Соги. Многие из цепочки, выстроенной грязным адвокатом, посыпались следом, расчищая дорогу.       С каждым днём выяснялось всё больше и больше. Под раздачу попали даже несколько коллег Кацуки и после этого стало понятно как именно за лейтенантом наблюдали.       Изуку видел, как это выматывает Бакуго. Кацуки не боялся суда, он ненавидел ожидание. Каждый день он ходил в управление, но у него не было права голоса — он просто сидел в архиве или занимался бумажной волокитой, пока новый следователь перепроверял его отчеты. Формально его статус тоже изменился: из обвиняемого он перешёл в ключевого свидетеля по делу Акуцу Наоми. Это давало странное, двусмысленное положение — его допрашивали, но уже не как преступника, а как человека, чьи показания помогали размотать коррупционный клубок. Ирония, от которой у самого Кацуки сводило зубы, но он молчал — лишь бы дело сдвинулось с мёртвой точки.       Несмотря на то, что Акуцу «слили», система продолжала сопротивляться. Прокуратура не хотела признавать, что лживая система оказалась настолько обширной. Но это сопротивление больше не касалось Кацуки напрямую — теперь это была война между ведомствами, в которой лейтенант оказался случайным свидетелем, а не мишенью.       ​Изуку и Аояма тепепь смело работали в четыре руки под руковордством Сохарико. Аояма метал официальные запросы, договаривался о внеочередных экспертизах и продавливал процедуры, используя свой статус адвоката. Изуку, вооружившись списком ориентиров от старика, методично просеивал ворох бумаг, которые Аояма привозил из своих источников. В архивы Сасаки он больше не совался — слишком рискованно после визита Акуцу. Теперь он работал с копиями, официально «утерянными» или «случайно всплывшими» благодаря связям напарника. Задача была четкой: найти то, что Аояма, заваленный процессуалкой, мог упустить. Ускорить, проверить, сложить пазл.       В середине февраля, среди вороха старых дел, Изуку наткнулся на зацепку — медицинская карта из частной клиники на окраине, владельцем которой значился один из «влиятельных друзей» Акуцу. Последняя запись датированна за неделю до задержания Кацуки. В графе «диагноз» уже значился трещинный перелом. Тот самый, который потом выставили как следствие «зверского задержания».       Изуку провёл несколько дней над этими записями, раз за разом перепроверяя даты, адреса и подписи. Когда всё сошлось, он передал находку Аояме. Тот, мельком глянув на бумаги, присвистнул и тут же ушел оформлять ходатайство о приобщении. Официально карту нашел адвокат защиты через свои каналы — чисто, законно, без тени на Мидорию, но в тот вечер вкусный ужин достался не ему.       Аояма в этот месяц стал частым гостем в их квартире. Он привозил всё новые и новые папки, пахнущие дорогим парфюмом, и постоянно жаловался на «пыльные архивы», но именно его связи позволяли Изуку получать те бумаги, которые официально были недоступны.       Аояма теперь работал не за страх, а за совесть — этот процесс стал его триумфальным возвращением, и он намеревался довести его до конца. Он порывался взять на себя и часть черной работы, но после того как несколько раз уснул над бумагами, послушно оставил эту затею.       ​Один раз в феврале они снова поехали к Торино. Старик встретил их ещё более ворчливым, чем обычно. — Долго копаетесь, — проскрипел он, тыкая тростью в сторону Изуку. — Акуцу уже начал давать показания против своих мелких сошек, чтобы выторговать себе срок поменьше. Если не предъявите суду неоспоримый факт инсценировки до марта — он вывернется.       Кроме бумажной волокиты этот месяц стал для них с Кацуки временем странного сближения. Они почти не говорили о чувствах — не до того было. Но по вечерам, когда Изуку засыпал прямо над документами за кухонным островом, Кацуки молча переносил его на кровать. А когда Бакуго возвращался из участка взвинченный после очередного допроса «в качестве свидетеля», Изуку просто был рядом, не задавая вопросов.       ​Они оба понимали: февраль — это позиционная война. Нужно было выстоять, не сорваться и собрать все доказательства в один кулак.

3 марта. Зал суда № 12.

      ​Зал заседаний был забит до отказа, но внутри стояла такая тишина, что было слышно, как гудят старые лампы под высоким потолком.       ​Изуку сидел в первом ряду, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи. Рядом с ним, сохраняя идеальную осанку, сидел Сорахико Торино. Старик сменил свой домашний кардиган на поношенный, но добротный костюм. Его трость покоилась между коленями, а взгляд за толстыми линзами очков был направлен прямо на трибуну, где стоял Кацуки.       ​Аояма стоял по правую руку от Бакуго. Сегодня на нем не было лишних блёсток — только строгий тёмно-синий костюм. Он выглядел как человек, который наконец-то обрел твёрдую почву под ногами.       ​Судья медленно перевернул последнюю страницу дела. ​— Принимая во внимание результаты повторного расследования, — голос судьи разносился под сводами зала, — суд признаёт, что обвинения в превышении должностных полномочий в отношении лейтенанта Бакуго Кацуки основывались на сфальсифицированных доказательствах и лжесвидетельстве, спровоцированном бывшим адвокатом потерпевшей стороны.       ​Изуку почувствовал, как Сорахико рядом с ним едва заметно выдохнул — резкий, сухой звук облегчения. ​— На основании вышеизложенного, суд постановляет: полностью оправдать Бакуго Кацуки. Снять все ограничения, восстановить в звании и вернуть к исполнению обязанностей с сегодняшнего дня.       ​Удар молотка. ​В зале поднялся гул. Коллеги Кацуки из участка, сидевшие на задних рядах, начали переглядываться и перешёптываться. Аояма закрыл папку с документами и, впервые за всё заседание, позволил себе короткую, почти незаметную улыбку, адресованную Изуку. В этой улыбке была не только победа, но и глубокая благодарность за то, что его вытащили из долговой ямы и дали шанс снова стать настоящим юристом. ​      Кацуки не шелохнулся. Он стоял, глядя на судью, пока эхо молотка не затихло окончательно. А затем он медленно развернулся.       Его взгляд прошел мимо журналистов, мимо Аоямы и остановился на Изуку. В этом взгляде была вся тяжесть прошедшего февраля и всё то, что они пережили в подвалах и офисах. ​      Торино первым нарушил тишину в их ряду. Он тяжело поднялся, опираясь на трость, и несильно ткнул ею Изуку в бок. — Ну чего застыл, малец? — проскрипел старик. — Иди к своему лейтенанту. Акуцу теперь будет долго обживать камеру, а у нас еще есть что обсудить.       ​Изуку вскочил, не чувствуя ног. Он преодолел расстояние до Кацуки в несколько шагов. Бакуго встретил его на полпути, прямо перед трибуной. Он не стал церемониться: его тяжелая ладонь легла на затылок Изуку, притягивая его к себе, под пристальными взглядами. ​— Слышал, задрот? — прорычал Кацуки, и в его голосе впервые за долгое время не было напряжения. — 3 марта. Мы их переиграли. ​      Изуку прижался лбом к его плечу, чувствуя жёсткую ткань парадного кителя и бешеный ритм сердца. Лавина остановилась. На месте разрушенного мира Акуцу теперь была только эта тишина, запах весны за окном и рука Кацуки, которая больше не отпускала его.       ​На выходе из зала Аояма поправил воротник пиджака и кивнул Сорахико. — Значит, монстр, которого вы вырастили, справился, Сорахико-сан? — спросил адвокат. ​— Справился, — хмыкнул Торино, глядя вслед уходящим Изуку и Кацуки. — Но в следующий раз я его всё равно пришибу, если он снова полезет в пекло без запасного плана. — Не прощаете такое даже любимчикам? — Я его не простил ещё за то, что он решил водиться с офицером полиции. Прямой конфликт интересов... — Торино бросил взгляд через плечо, наблюдая как эти двое стоят у дверей. — Два идиота.