Кормушка для птиц

Если бы у Иллуги была поставлена чёткая цель «раскрыть все секреты Флинса», то спустя две недели после знаменательной встречи в Нашгороде он бы мог сказать, что продвинулся ровно на целое ничего в её достижении. Если бы кто-то спросил, как там продвигается изучение сомнительного мужика из леса, Иллуги бы ответил «никак». Если бы он вёл дневник и каждый раз, когда узнавал о Флинсе новый факт, делал бы запись с кратким описанием, то все страницы были бы девственно чисты. Да, на две недели прогресс их славных непойми каких отношений замирает в мёртвой точке. После инцидента с фонарём Иллуги просто отвёз Флинса к развилке, думал мягко разбудить и спросить, как добраться до его дома, чтобы с лошади уставший бедняга сполз прямо в мягкую кровать и хорошо выспался. Но это несносное упрямое чудовище чуть только глаза открыло и сразу же своей манерной вежливостью послало Иллуги далеко в задницу – очень вежливо, правда. Наседать не хотелось, хотя было видно, что Флинсу откровенно хреново после бессонной ночи на холоде. Пришлось отпустить его – не тащить же за ручку взрослого мужчину через лес, когда он так твёрдо настаивает на гордом одиночестве – и потом всю ночь терзаться волнением о том, дошёл ли, не упал ли спать в сугроб, всё ли с ним в порядке… Благо, на следующий же день выяснилось, что до дома Флинс успешно добрался и оставил в кормушке записку со списком необходимых вещей. Продукты питания, кое-какие инструменты, ловушки для охоты на дичь и ещё разное по мелочи. Иллуги всё исполнительно тайком собрал, чтобы не привлекать внимания к «загадочному одинокому ратнику», исполнительно оставил под кормушкой, исполнительно целый час торчал на февральском морозе, а потом неисполнительно плюнул и пошёл обратно на пост, потому что Флинс, похоже, так сразу за припасами идти не был намерен. Да и вообще он не назначил встречу на точное время. Это… немало удручало, стоит признать. Только-только показалось, что они немного сблизились, что Флинс теперь Иллуги больше доверяет, раз мирно прикорнул на его плече, а тут он снова включил свой режим таинственного одиночки. Ладно, возможно, просто занят таинственными делами. Или к нему в таинственный дом нагрянул таинственный родственник. Или ещё что-нибудь такое же таинственное, но обязательно важное – такое, что Флинс обязательно сказал бы при встрече «прости, был занят». Только вот встречи не случается, и это ощущается ещё хуже, чем ноющее ожидание после самой первой стычки. Теперь кажется, что Флинс был близко-близко – руку протянуть, и можно дотронуться, – но на деле холодная дистанция вынуждает с каждым днём всё сильнее падать духом. Особенно от того, что записка с предложением встретиться от самого Иллуги была нагло проигнорирована – уже несколько дней лежит без ответа. – Ай-ай, аккуратнее, больно же! – от этого упадка Иллуги стал довольно раздражительным. – Ну что ты за зверь, Иллуги? Сила есть, ума не надо? – Вот кто бы говорил, – бухтит Иллуги недовольно, но всё же немного ослабляет узел на бинтах, которыми перевязывает Анлейву раненую руку. Не так уж оно должно быть больно – рана мелкая, почти царапина. – Терпи. – Лучше бы само зажило. На кой чёрт ты меня сюда потащил? – Рану надо обработать, чтобы не было инфекции. Спроси у Ивара. – Брехня это всё. Само бы зажило. – Ты просто боишься больниц, да? Не волнуйся так, уколы делать не буду. – А не пойти ли тебе… В общем, жизнь Иллуги тянется без Флинса привычной рутиной, но он сам в этой рутине непривычно колкий. Ни с кем почти не разговаривает, а если всё же открывает рот, то вот так: язвит, подкалывает, действует на нервы. Между делом даже Никите умудрился нагрубить – если витиеватый намёк сходить к врачу проверить старческую спину можно счесть грубостью. Вообще-то Иллуги назвал бы это заботой. Впрочем, он и об Анлейве сейчас по-своему, но заботится. Пускай и считает его до сих пор тем ещё придурком, потому что только придурок мог взяться за голову мертвяка голыми руками – хоть бы брал таким образом, чтобы клацающая зубами пасть ничего не могла прихватить. Так ведь и без пальцев можно остаться. – Ладно, – Иллуги заканчивает с бинтами и «заботливо» одёргивает вниз рукав тёплой телогрейки, отчего Анлейв метает в него удивлённый взгляд. – Жить будешь. – Спасибо, – ворчит он в ответ не очень разборчиво – явно нехотя. Но для их натянутых отношений такие любезности уже являются большим прогрессом. Само собой, беззлобное ворчание и не слишком обидные колкости нравятся Иллуги куда сильнее, чем подначки и пренебрежение – вот такому Анлейву уже можно спину доверить в случае опасности. В их нелёгком деле важно быть слаженной командой. А по отношению к членам команды в Иллуги просыпается заботливая курица-наседка по неизвестным причинам. – Не суй больше руки в пасть мертвякам. А лучше вообще к ним не приближайся, пока думать не научишься, – так и тянет в довесок к словам прописать воспитательный подзатыльник, но приходится сдержаться. Всё-таки Анлейв старше Иллуги. И гораздо больше по габаритам, что уж скрывать. – А ты в мамочки нанялся? Сиську не хочешь дать соснуть? – видимо, вся эта агрессивная забота Анлейва нехило смущает, раз переходит на язык привычных колкостей. Правда Иллуги его ребяческие подначки пресекает на корню, метая строгий тяжёлый взгляд. – Ясно... Я-то думал, ты просто зелёный щегол с зашкаливающим самомнением, Иллуги. Но ты куда хуже. – Это кто может быть хуже такого описания? – Ты помешанный на работе тиран, – из Анлейва вырывается смешок. – Про свои раны не забудь, заботливый ты наш. Иллуги, уже приготовившийся отрицать свои замашки тирана, растерянно замирает, только сейчас вспоминая про оставленный всё той же мёртвой головой укус на своей руке. Он оттягивает рукав и критическим взглядом осматривает кровавый след от острых зубов чуть выше запястья. Да, надо тоже обработать. – Тебе помощь не нужна? – с усталой вежливостью спрашивает Ивар, видя, как Иллуги промачивает вату в обеззараживающем растворе и без раздумий прикладывает её к ране, единожды дёргаясь от саднящей боли. Повреждённая рука начинает напряжённо подрагивать, но он просто стискивает зубы, качая головой. – Ну да, зачем я вообще спрашиваю? Перевяжешь тоже сам? – Сам. Мне не впервой. У Ивара и так дел много, чтобы ещё напрягать его своей царапиной. В лазарете сейчас целых... два человека, простывших на недавних патрулях. Вот пусть лучше доктор о них позаботится, а Иллуги прекрасно справляется сам – обрабатывает укус, отстранённо подмечает, что останется новый шрам, а потом накладывает повязку, покидая лазарет через каких-то десять минут и задаваясь вопросом о том, чем теперь заняться. Утренний патруль сегодня прошёл удачно, несмотря на небольшой казус с оторванной головой, а в остальном у Иллуги нет срочных задач – март на улице, теперь свободы с каждым днём будет становиться всё больше. Надо только... только проверить кормушку, потому что при остальных он не рискнул в неё залезать, опасаясь лишних вопросов. На душе становится как-то погано. Третья неделя идёт с того момента, как они с Флинсом виделись в последний раз, и Иллуги досадно от мысли, что в этот раз встречу придётся ждать слишком долго. Он чувствует себя покинутым, хоть и понимает, что не так уж они были близки для столь громкого слова. Пара совершенно чуждых друг другу людей – или кто там всё-таки Флинс такой. Их не связывает совершенно ничего, они ничем друг другу не обязаны. Разве что Иллуги ответственен за снабжение, но на этом всё. Флинс не должен бежать к нему на встречи по первому зову, да. Ничего ему не должен. Однако от холодного игнорирования почему-то так паршиво, что впору идти топиться в проруби на озере неподалёку. Через пару десятков минут Иллуги уже подходит к кормушке, запуская руку под её дно и ожидая встретить лишь привычную пустоту. Но нет, сегодня пальцы нашаривают неровность мелкой записки, отчего сердце в груди пропускает удар. Разворачивает бумажку Иллуги так поспешно, что едва не разрывает на части. «Бинты – много, медицинские иглы, стерильную нить, зажим, обезболивающее, обеззараживающее... всё необходимое, чтобы обработать ранение. К вечеру, пожалуйста». Почерк смазанный, скачущий, текст писался явно нетвёрдой рукой. Да и по содержанию становится понятно, что Флинс ранен. У Иллуги от осознания этого сердце подскакивает к горлу, так и застревая там вязким комком острой паники. Предположения, одно хуже другого, тут же осиным роем начинают носиться в голове, взгляд застывает на капельках крови, оставшихся на бумаге, а ноги наливаются свинцом. Где он? Как его найти? Как он в таком состоянии добрался до развилки, как он ещё раз осилит такой путь? Кажется, у Иллуги в его пепельной шевелюре только что прибавилось седых волос. С места он срывается быстрее, чем вспархивает с ветки рядом маленькая пичужка от его несдержанного ругательства. Гнев в душе мешается с удушающим страхом, поэтому Иллуги первым делом удостоверится, что Флинс будет жить, а потом, наверное, сам его прибьёт. Ну вот как только умудрился? Насколько всё серьёзно? Как он собирается в одиночку справиться с ранением? А если даже встать и сходить за всем необходимым не сможет? Дошёл бы спокойно в своей маскировке до поста, получил бы помощь. Или Флинс настолько с Иллуги пересекаться не хочет, что «лучше сдохну, но контактировать с ним не буду»? Идиотская мысль, но уважаемый Кирилл Чудомирович в данный момент тоже кажется идиотом, так что всё справедливо. До поста Иллуги добегает по сугробам в рекордные сроки. Хватает свободный мешок на складе, бежит в лазарет, спугивает Ивара требованием дать всё необходимое для тяжёлого ранения, отмахивается от вопросов, отмахивается от помощи, отмахивается от строгого «Иллуги, ну как я тебе без объяснений ценные материалы выдам?», после чего лазарет едва ли не обворовывает. Объяснений в голове нет – там только острая тревога, вызывающая мерзкое чувство тошноты и сдавливающая горло. Причём Иллуги даже не может сказать, почему так сильно разволновался из-за «мутного мужика из леса, с которым они друг другу никто». – Ты чего тут носишься? – Никита оказывается на входе в лазарет как раз в тот момент, когда Иллуги спешит его покинуть. Мешается. – Чудомирович ранен, – говорит Иллуги чётко и тихо, а потом вздыхает – глубоко, на грани психованного раздражения. – Разрешите идти? – Да-да, иди, – благо, старик всё понимает с полуслова и тут же отходит в сторону. – Старшина, а почему... – Да там, Ивар, знаешь, какая ситуация... Дальнейшего разговора Иллуги уже не слышит, спеша покинуть пост и как можно скорее вернуться к кормушке. Только прихватывает по пути бескаркасные носилки для транспортировки тяжелораненых. Возможно, понадобятся. Возможно, Флинс уже лежит возле кормушки и ждёт помощи. Возможно, он при смерти. Возможно, прямо сейчас, в эту самую секунду, с его губ срывается последний вздох, а сердце замирает. Уголки глаз холодит влага, моментально остывающая на морозе, и Иллуги очень-очень хочет не думать о худшем, но ему ли не знать, что у окружающих его людей – ну и нелюдей тоже, видимо – есть неприятное свойство становиться мёртвыми. Причём тогда, когда Иллуги этого совсем не ожидает. Он едва не пролетает мимо нужного дерева. Останавливается в последний момент, оглядывается по сторонам, надеясь увидеть Флинса рядом относительно живым, но на него нет ни намёка. Ни следов, ни сине-фиолетового огонька, мелькающего меж деревьев, – ничего вообще. Пожалуйста, пусть найдётся. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Иллуги же так до сих пор о нём ничего не знает, они так мало времени были вместе, а Флинс так… так понравился, так приятен, что терять его отчаянно не хочется. Не должно всё заканчиваться вот так. Просто не должно. Иллуги понимает, что он всего лишь трусливый эгоист, не желающий отпускать того, кто ему впервые за долгое время пробрался в душу так глубоко и так играючи, словно распахнул хлипкую бумажную дверь ловким движением и вальяжно вошёл внутрь. Не хочется терять всё это, совсем не хочется, а люди – люди мрут как мухи, даже если они не совсем люди, и Иллуги от этого самому порой хочется убиться. Каждый раз невыносимо. Выдержит ли он ещё одну потерю? В тревожном ожидании капают минуты, крадущие с небосвода солнечный свет. Вечереет, темнеет, а Иллуги повторяет про себя: «он написал принести к вечеру, значит скоро появится». Может, Флинс вообще где-то поблизости? Вряд ли ведь он оставил записку и после этого пошёл обратно к себе домой? Может, сидит прямо в сугробе и дожидается Иллуги? От возникших догадок приходит решение обойти окрестности. К сожалению, результатов это никаких не даёт, и где-то спустя пару часов продрогший от холода Иллуги всерьёз готовится бить тревогу. Надо поднять всех на уши, обыскать лес, можно ведь ещё успеть, получится помочь… Когда вдали на тропе наконец появляется сине-фиолетовый тускловатый огонёк, тело Иллуги реагирует быстрее, чем он успевает осознать. Несётся навстречу, перемахивает через поваленное бревно и не замечает ноющей туповатой боли в ногах, уставших от целого дня скачек по сугробам. Быстрее-быстрее-быстрее! Лишь бы всё было не слишком страшно, лишь бы успеть, лишь бы он выжил… – Молодой господин, не стоило так бежать, – Флинс устало улыбается, когда Иллуги наконец добегает и обнаруживает его вполне целым. Разве что бледный ещё сильнее обычного и походка шатающаяся, но в сознании, живой. Живой. Слава всем богам. – Ты даже носилки взял, надо же… – И ты сейчас в них сядешь, – безапелляционно заявляет Иллуги, раскладывая носилки и всерьёз намереваясь тащить Флинса по сугробам до его дома. – Иначе на руках понесу. – Иллуги, не думаю, что такие меры необходимы. Я рассчитывал просто взять всё нужное и самостоятельно добраться до дома, чтобы зализать раны, так что в помощи со стороны нет необходимости… – Я иду с тобой. – Нет, правда… – Не обсуждается! – голос срывается на злой рык. – Три недели ни слуху, ни духу, а тут объявился, красавец! Я тебе подохнуть не позволю, так и знай. Флинс, похоже, собирается продолжить возражать, но что-то во взгляде и голосе Иллуги останавливает его, вынуждая обречённо вздохнуть. А ещё он сгибается от слабости, держится крепко за бок, выглядит болезненно, сбито дышит, и в тусклом свете фонаря на его лбу блестит замерзающая влага. Состояние от «в порядке» далеко. И сам Флинс это понимает, потому что вдруг покорно кивает, бросая тихое «но в носилках точно нет необходимости», после чего первым ковыляет вглубь леса. Ладно. Раз так быстро согласился, то Иллуги согласен пойти на уступки и обойтись без носилок. Да и носилками это назвать можно с натяжкой – просто подстилка с ручками и без твёрдых перекладин из палок, чтобы легко можно было перетащить раненого даже в одиночку, а Иллуги на одиночное спасение и рассчитывал. Из-за острой тревоги вся дорога кажется одновременно отчётливой и затянутой в туманную пелену. Иллуги ощущает себя комком нервов, цель которых – реагировать только на состояние Флинса, а всё остальное пропускать мимо. Да, он идёт сам и живой, но всё равно боязно, что в любой момент рухнет бездыханным телом. Шаг у Флинса медленный, тяжёлый, без былой изящной лёгкости. Несколько раз он останавливается возле деревьев, опираясь о них, чтобы перевести дыхание, и Иллуги уже готовится расправить носилки, но останавливается из-за твёрдого «всё в порядке, не нужно». Какая-то получается игра в то, кто кого упрямее. Флинс пока выигрывает, потому что Иллуги слишком встревожен и ошарашен тем, как сильно его вся эта ситуация волнует. Не должен же Флинс заставлять так за себя переживать. Ну либо точно не настолько сильно. А Иллуги всё равно так за него беспокоится, словно это его родной брат ранен. Или очень близкий друг. Или вообще возлюбленный. Они петляют между деревьев, пробираясь через сугробы. Иллуги – медленно, а Флинс просто с трудом. В какой-то момент становится невыносимо на это смотреть, поэтому Иллуги делает доступный минимум: подставляет плечо и просит опереться о себя, чтобы хотя бы так облегчить Флинсу тяжёлую дорогу. Но лучше бы он согласился на носилки. Иллуги бы его с ветерком до дома мигом домчал на топливе бешеного беспокойства. – Признаю... отказываться от помощи в моём состоянии было опрометчиво, – бормочет Флинс, когда вдали уже виднеется его домик с вьющимся вверх дымком от трубы. – Не думал, что так худо станет… – Молчи. Береги силы, – надсадно, сквозь зубы, потому что вес тяжёлого мешка вкупе с весом Флинса вдавливают в сугроб, вынуждая ползти отвратительно медленно. – И ты вообще не думал, как я вижу. Флинс в ответ странно булькает, что, наверное, должно было быть смешком. С трудом Иллуги дотаскивает свою тяжёлую ношу до домика, заводит Флинса внутрь, помогает опуститься на кровать, а дальше... Дальше всё смазывается во всполохи суеты, тревоги и крови. Первым делом Иллуги избавляет Флинса от одежды, с внутренним ужасом отмечая то, насколько тот горяч – в смысле, к сожалению, исключительно буквальном на данный момент. От его кожи исходит обжигающий жар, тело скользкое от испарины, лицо болезненно бледное. Под плащом оказывается свободная белая рубашка на шнуровке, а под ней – наспех замотанные бинты с огромным кровавым пятном на всю правую бочину. Снимать их страшно. Язык прилипает к нёбу, желудок сжимается, а дикая смесь жалости, тревоги и лёгкого отвращения концентрируется за грудной клеткой острым шипастым клубком. Но Иллуги храбрый. Наверное. Потому что бинты он разматывает подрагивающими пальцами, стараясь не пугаться того, как хрипло Флинс дышит, неизвестным образом держась ещё в сознании. Под повязкой – пугающее кровавое месиво, обрывки разорванной кожи, и Иллуги на момент замирает в таком ужасе, что взгляд стекленеет, а дыхание застревает где-то в горле. Он не знает, каким образом Флинс вообще смог дважды за день пройти немалый путь до поста. Туда и обратно. Ещё спокойно говорил, пытался отнекиваться, отказался от носилок... – Я тебя точно убью... – тянет Иллуги дрожащим от страха голосом. – Если ты тут подохнешь сейчас, то убью, клянусь... Логики в таких угрозах никакой, но нормально думать не получается. Сюда бы Ивара с ассистентом, но Флинс же у них такой весь загадочный одиночка, к которому нельзя никого постороннего. Придётся самому. Надо только взять себя в руки и не думать о том, как когда-то давным-давно крови было ещё больше, а запах смерти ощущался куда интенсивнее. Чувства выключаются словно по щелчку. Бояться и психовать можно будет потом, а сейчас надо собраться и... первым делом всё промыть. Начать со своих рук. Да. Иллуги переполошенным вихрем начинает метаться по домику. Кипятит воду, находит полотенца, достаёт из мешка всё необходимое. Влепляет себе пощёчину, когда при виде раны у Флинса на боку руки начинают трястись. Сосредоточенно берётся за обработку, напоминая себе, что уже сталкивался с таким и не раз. Всё будет хорошо. Иллуги знает, что делать. – Огненную воду... дай... – бормочет вдруг Флинс так слабо, что его слова чуть не пролетают мимо ушей. А потом моментально доводят до пиковой точки кипения из-за и так расшатанных до крайности нервов. – Ты нажраться перед смертью решил?! – голос от возмущения взлетает ввысь. – Нет... она всю заразу... выжжет... А... точно, ладно. Огненная вода вправду действенна против заражений, инфекций и прочей гадости. Очищающий огонь. Разве что пить её в таком состоянии чревато последствиями, но, раз Флинс это пойло может бутылками хлестать… Пускай тогда лечится своими методами. Иллуги находит в кухонной части домика нужную бутылку – ту самую, которую они начали в таверне – и протягивает её Флинсу. Сначала думает, что надо его приподнять и помочь выпить, но он вдруг сам хватается за бутылку, с силой вырывает её из рук Иллуги и… Прямо из горла. Несколько крупных глотков. При том факте, что огненная вода на вкус такая же ядрёная, как топливо для световых вышек на ратнических постах – Иллуги, конечно, его не пробовал, но отчего-то думает, что ощущения будут похожими. В общем. Флинс точно не человек. Это монстр какой-то. – Полей на рану, – командует он более чётким голосом, отдавая Иллуги бутыль назад и кривя лицо. Видимо, в этот раз даже его проняло. Но и привело в чувства тоже, спасибо. – Прямо туда плещи. Ну. Хозяин – барин, как говорится. Раз Флинс так уверенно заявляет, что надо ему плеснуть жидким адским огнём прямо в оголённые фрагменты мышц, то Иллуги возразить нечем. Поэтому он единожды вздыхает и молит про себя богов сохранить Флинсу жизнь, потому что – ладно, покусали и содрали кожу с бока, но вот сейчас будет чистейшая пытка. Огненная вода попадает прямиком на разодранную плоть, шипя кровавыми пузырями неприятным звуком. Флинс сначала напрягается всем телом – каждой мышцей и каждым нервом, – а потом вдруг издаёт такой животный рёв, полный дикой боли, что у Иллуги вновь от ужаса застывает каждая частичка трепещущей души. Никогда он не слышал таких звуков. И ему бесконечно страшно представить, какой должна быть боль, которая может заставить прохладного, стойкого и извечно спокойного Флинса так взреветь. Звук не очень долгий, не оглушающий – через считанные секунды обрывается сиплым беззвучным стоном, после которого Флинс измученно валится на спину, глядя в потолок пустым взглядом. На секундочку Иллуги становится страшно, что он всё же уважаемого Кирилла Чудомировича умудрился убить. – Ты как? – на спонтанном порыве, в смеси паники и острой жалости, Иллуги подаётся ближе, обхватывая горящие лихорадочным румянцем щёки Флинса. – Флинс? Кирилл? Только не отключайся, ладно? Или тебя после огненной воды так? Ты же не собираешься умирать, да? Только не надо, только не умирай, я не смогу опять… – Не уми… рмально… – неразборчиво бормочет Флинс, после чего вздыхает разок и затихает, прикрывая глаза. А буквально через десяток секунд говорит удивительно спокойно. – У тебя руки холодные. Подержи так немного. – Да как же… но надо же… От отчаяния грудь сдавливает чем-то вроде подступающих слёз. У Флинса на боку рваная пугающая рана, с которой надо убрать… всё лишнее. Если присмотреться, то видно куски мышц. Всё кругом заляпано кровью. Но хуже всего то, что это ужасно отдаёт старыми воспоминаниями, пахнет точно так же, слышится теми же хрипами дышащей в затылок смерти, и… Иллуги вдруг понимает, что давно готов к своей смерти. Но не к чужой. Приходится призвать всю свою храбрость, чтобы справиться с удушьем тревоги. Когда «немного» времени проходит, Иллуги отстраняет от Флинса руки, возвращаясь к изначальному делу. Удаляет всё лишнее. Промывает. Сшивает края там, где может это сделать. Примерно сотню раз меняет воду, бегая туда-сюда между домом и замеченной во дворе водонапорной скважиной. Радует, что Флинс тут не совсем без всяких удобств, потому что в критически полевых условиях Иллуги вряд ли бы справился нормально. Ну и, стоит признать… Огненная вода всё же иногда бывает во благо. Для наложения бинтов приходится приподнять Флинса, и Иллуги диву даётся от того, что тот до сих пор в сознании. Ослабший, измученный, но живой и осознающий происходящее. Пускай и не очень хорошо, судя по плывущему взгляду. – Спасибо, – пока Иллуги аккуратно мотает бинты на флинсовой талии, он сам опирается о подставленное плечо, чтобы не завалиться вбок. – Я обязан тебе… – Пожалуйста, просто заткнись. Голос всё ещё нещадно дрожит на звенящей просьбе. Хотя больше кажется, что это был приказ. – Я хочу отблагодарить… – несносный Флинс даже в таком состоянии пытается настаивать на манерах и формальностях. – Иллуги… – Заткнись, я сказал! Флинс снова усмехается каким-то странным булькающим звуком, а Иллуги отчаянно просит свои пальцы не трястись – надо закрепить бинты, а потом прибрать всё. Ещё не конец. Вот потом он, скорее всего, выйдет на улицу, упадёт лицом в снег и покричит куда-нибудь в землю, а пока что… На лбу вдруг чувствуется горячее прикосновение, заставляющее застыть в шоке. Флинс его… поцеловал в лоб? Это его губы? Что? Зачем? – Спасибо… – беззвучным шёпотом на выдохе – так, что Иллуги это снова почти пропускает мимо ушей. …ну. Уже можно срываться в истерический хохот или ещё рано? Пока Иллуги пытается вернуться обратно в реальность, Флинс успевает с трудом встать с кровати и тяжело опуститься на стоящий рядом стул. Его длинные красивые волосы от всех метаний скомкались, передние прядки налипли на лоб и лицо. Он словно враз осунулся ещё сильнее, хотя и до этого выглядел всегда так, будто страдает хроническим недосыпом и недоеданием. Сначала не совсем понятно, для чего Флинс переместился, а потом Иллуги смотрит на кровать, заляпанную кровью, водой, талым снегом, лекарствами и прочим… Надо убраться. Только вот на лбу отпечаток губ Флинса горит ожогом. – Расскажешь, где ты так умудрился бок разодрать? – но, как ни в чём не бывало, Иллуги принимается за дело, игнорируя всё остальное. – За стеной на севере. Ходили в масштабный поход, – хочется спросить, почему Иллуги тогда о нём ничего не слышал, но Флинс предвосхищает его вопрос. – Особо не распространялись, потому что верхушка думала, будто бы было найдено логово, откуда все умертвия берут своё начало. Взяли двадцатку самых сильных бойцов и отправили разведывать обстановку. – Не справились? – Никакое там не логово… – в тихом ослабшем голосе слышится явная горечь. – Просто беженцы из-за моря шли через те края, наткнулись на мёртвых, а они сбились в кучу, чтобы закатить пир… Их, наверное, теперь ещё на полтысячи больше стало. Иллуги, занёсший было руку над уголком простыни, чтобы схватиться за него и убрать грязную ткань, холодеет от таких новостей. Это что же получается? Сколько ни бейся, всё без толку? Их только больше будет становиться? – Сколько вас выжило? – Пятеро. – И ты с севера сюда с этой раной полз? Не знаю, кто ты, Флинс, но это даже для сверхчеловека было самонадеянно и самоубийственно. – Мои спутники ближе к границе начали замечать, что у меня глаза странного цвета. Взял лошадь на первом же посту и погнал её к дому, чтобы не раскрыли, – Иллуги сворачивает в простыню скинутую рядом рубашку и находит неподалёку вещи, в которых Флинс, видимо, прибыл домой. Надо будет всё постирать. – Успел печь натопить, полез искать медикаменты, а они как раз почти закончились. Поэтому побрёл оставить записку, надеясь, что ты сегодня в патруле. – А если бы я в нём не был? Если бы не увидел вовремя? Я ведь уже после патруля побежал проверять, а во время него не смог, потому что нам голова мертвяка руки погрызла, побежали обратно… – Иллуги только сейчас понимает, как же, получается, глупы и ничтожны их приключения в сравнении с тем, что пережил Флинс и другие ратники высшего класса. Они там гибли, сражались с полчищами монстров, а Иллуги… не справился с одной-единственной головой без тела. – Ты, выходит, готов был умереть, лишь бы сохранить тайну своей личности? – Обижаешь, юный господин, – Флинс вяло натягивает на тело свежую рубашку, которую ему Иллуги нашёл по одному скудному движению руки в нужную сторону. – Если бы не наткнулся на тебя и не застал бы под кормушкой мешка с лекарствами, то дошёл бы до поста. Думаешь, стал бы я здесь скрываться от опасности, если бы не ценил свою жизнь? – Я сейчас стараюсь не думать, – отзывается Иллуги совершенно честно. – Чем кровать застилать? На уборку и подготовку ложа для пострадавшего уходит примерно минут двадцать. Иллуги все действия совершает в тупой прострации, но потом, когда Флинс с предельной осторожностью ложится обратно в постель, не выдерживает – выбегает в сени, закрывая за собой дверь тёплой жилой комнаты. Ночной холод тут же покалывает голую кожу плеч и рук, потому что пальто Иллуги скинул куда-то ещё по прибытии, оставшись в одной только водолазке без рукавов. Вернее, рукава у неё отдельные и они тоже валяются где-то в глубине дома. Вероятно, заляпаны кровью. Иллуги смотрит на свои чистые, тщательно вымытые ладони, но почему-то видит кровь и на них. Хотел поближе пообщаться с загадочным Флинсом? Вот так достаточно близко было или надо ещё ближе? Этими руками Иллуги копался в его боку, буквально влезал под кожу, пытался разодранный кусок мяса как-то вылечить и, что самое удивительное, даже справился. Хоть в доктора иди. Правда становится ясно, что Флинса по большей части спасла проклятая огненная вода и его собственное нечеловеческое тело. Иллуги тут был больше так, группой поддержки. Трясущейся, нервной, но… – Спасибо… На лбу отпечаток поцелуя всё ещё горит клеймом. Иллуги кажется, что эту метку теперь никак не стереть, хотя видел в мутноватом зеркале мельком лишь чистый родной лоб. Колотящая дрожь в теле постепенно стихает, но сменяется пробирающим холодом. Приходится вернуться, подкинуть поленьев в догорающую печь и подойти к Флинсу, замерев в нерешительности. Он, ожидаемо, уснул. Вернуться сейчас назад на пост не получится, потому что ночью Иллуги вряд ли найдёт дорогу. Будить Флинса и просить проводить, очевидно, не вариант, поэтому до утра лучше остаться, а там либо спросить дорогу, либо это чудовище регенерирует за одну ночь и утром будет бодрым – вряд ли, конечно, но Иллуги уже ничему не удивится. Иллуги в принципе ничего толком не может почувствовать: он вымотан, раздавлен, перемолот эмоциями, словно фарш в мясорубке. Просто садится на стул рядом с кроватью, смотрит в лицо Флинса и порывом внезапной тёплой жалости сдвигает с его лица налипшие прядки волос. Реакции на это действие никакой не следует, но тут, как бы, дышит и слава богу. Уже это радует. Слабо в накатившей апатии, но радует. Если Флинс прикладывает такие усилия, чтобы скрываться, то причины явно серьёзные. Но вдруг он какой-нибудь преступник? Или как раз из-за своей нечеловечности вынужден прятаться? Всё те же вопросы без ответов, будто их мало было. Может, когда-нибудь ответы всё-таки появятся, но сейчас Иллуги так смертельно устал, что не хочет совершенно ничего. Сидит рядом с кроватью, не двигается, не думает. И не замечает, как его сознание одолевает сон.