Однажды зимним вечером

      Лязг замка и хлопок двери оповещали полупустую квартиру о твоем приходе. Время уже чуть забежало за тот час, когда ты ложилась спать, и режим сна в организме уже оповещал о накатившей усталости. На это ты лишь тяжело вздохнула, наконец-то заимев возможность вытащить лицо из-за шарфа, и упала спиной на стенку. Ну, и холодные же выдались деньки в последнее время. У школьников отменяли занятия, а ты благородно считала, что раз уже взрослая, то уже достаточно умелая, чтобы противостоять суровым морозам за окном, что спускали градус температуры все ниже с каждым днем. Ноги подкосились — немного отмерзла фронтальная часть бёдер — и сломились под тобой, опуская на пол. И даже пол не был таким холодным, как ветер на улице. — Ты опоздала на десять минут, — мягкий голос пробирался сквозь плотную шапку, но на надавливал, давая шанс для оправдания.       Из-за косяка двери в коридоре показался и сам его обладатель. Шут оперся о часть проема, скрестив руки на груди и осматривая тебя. Его типичная поза, когда он чем-то недоволен, и ты внутренне поморщилась от осознания, что придется вновь выслушивать нравоучения. Лучше бы пошел в кружок анонимных алкоголиков, там бы они были кстати.       Он изучал тебя, блуждал по слегка замершему телу, находил схватившийся иней на меху пуховика, образовавшегося от твоего горячего пара в соприкосновении с ледяным воздухом. Иней на ресницах уже немного растаял, разлепляя их и оставаясь нежным мокрым шлейфом, напоминанием сурового негодования стихии за окном. Шут не любил мороз, но ему нравились узоры, что погода оставляла на тебе. Она как будто подчеркивала в тебе все самое хорошее и делала твое пребывание в этом мире еще более прекрасным в его крепких руках. — А что такое? Контролируешь или беспокоишься? — добродушная ухмылка потянулась сама. Пройдут года, но этот парень всегда будет той книгой с бесконечным количеством поворотов и внезапных событий, неожиданных и непредсказуемых. Пройдут года, и тебе это никогда не надоест. Пройдут года, и ты все также будешь гадать, заботится ли о тебе так Шут или пытается контролировать, как и все, что попадает ему в руки.       Но он лишь закатывает глаза и подсаживается к тебе на корточки, беря края шарфа. — Не холодно тут сидеть на полу? — интересуется он, намеревавшийся начинать раздевать тебя, как капустку, но ты смеешься. — Если ты снимешь с меня сейчас одежду, не станет ли мне еще холоднее? Или вы это не предусмотрели, мистер-я-люблю-все-предугадывать-наперед? — смеешься ты, максимально оттягивая момент нравоучений. Довольно беззлобный и наивный прием, но Шут на него ведется и удовлетворительно кивает. — Хорошо, с удовольствием посмотрю, как ты просидишь здесь всю ночь, укутанная во всевозможные слои одежды, — едкая улыбка украшает его маску, но ты знаешь, что какого-то вреда она в себе не имеете и не нанесёт.       А потом что-то происходит. Росинка воды бывшего инея стекает с твоих пушистых ресниц на щеку. И Шут ломается от этого действия. Совсем немного, совершенно крохотную капельку он позволяет себе следовать не по дисциплине, взрощенной годами, а искреннему потоку чувств, постоянно ниспадающим, когда ты оказываешься рядом. Шут аккуратно берет тебя за обе щеки руками, отодвигая лишний мех и шарф, и заныривает к тебе. Он целует немного спешно твои раскрасневшиеся уста, нос, лоб. Но особое внимание он уделяет векам. Глаза — это самая уязвимая часть тела, потому он всегда с ней так осторожен. Но она же еще и самая красивая на твоем лице, потому, когда растекшийся иней играется на твоих ресницах, он не может удержаться оттого, чтобы не понежиться в них тоже, аккуратно гладя подушечками пальцев и невесомо целуя. Ему нравилось твое доверие, происходящее в такие моменты. Ты не сопротивлялась, а только больше подавалась вперед, чтобы раскрыть свою натуру перед ним. Шут это ценил и уважал. Но никогда не скажет этого на словах, тебе придется догадаться по его невербальным жестам. — Так ты просто скучал… — горячий воздух из твоего рта заставляет Шута немного отстраниться и опешить. Но только на долю секунды. Потом он вспоминает, что запрещённых частей на твоём теле для него нет, и решает соединить ваши губы в углубленном поцелуе. Тебе не стоит лишний раз разговаривать устами. Разговаривай телом, ему приятнее. Вам обоим.       Как это обычно и бывает, ты вновь раскрываешься перед ним, давая волю его желаниям и хорошо скрываемым просьбам. Ты останешься той податливой глиной, что он будет мять с наслаждением, пока между вами будет оставаться эта неразрывная и бурлящая связь.       И весьма страстная, ведь ты чувствуешь, как твои ноги постепенно раздвигаются в противоположные стороны под легким нажимом, а талия прогибается под чужой кистью. Чувствуя, к чему это может привести, ты осторожно отстраняешься, чтобы не вызвать волну негодования или чтобы не показать, будто ты всё-таки решила закрыться. — Тебя даже не смущает, что я в пуховике и с огромным шарфом на перевес? — мелкий смешок распадается перед его маской, а затем она уже терется об твою красноватую щеку, предупреждая о намерениях. — Только люди могли придумать этот бред с разграничением одежды на сексуальную и не очень. Вожделение вызывает то, что под ней, красивая обертка здесь не причем, — легкий поцелуй на скуле вызывает в твоем теле тепло, рожденное такими горячими словами с придыханием, и уже тяжело было справиться с той природой, что бушевала внутри тебя. — Я после тренировки! — сжимаешься ты и представляешь примерный противный запах, исходящий от изнуренного тела. — Мне бы сначала в ванную… — Уже ждёт тебя.       Шут резко целует тебя вновь, не желая отстраняться, а потом помогает раздеться. Планы заскочить на пять минут в душ провалились с треском, когда ты увидела полную горячую ванну с белой блестящей пеной, источающей приятный фруктовый аромат. Лязг замка в ванной комнате и хлопок двери за спиной Шута, стоявшего рядом и придерживающего тебя за талию, оповещали полупустую квартиру, что вы еще долго просидите в ванне, даря друг другу не пустые обещания с помощью языка тела, которые не заслуживают никто более другой…