Личностный кризис

На улице стоял обычный вечер обычного понедельника, когда Варка неожиданно отбросил перо, метко попав наконечником в чернильницу, и уронив руки поверх вороха своих готовых к отправке писем, трагическим тоном выдал: — Сил моих больше нет! Я стар! У меня уже кризис среднего возраста! Я хочу спокойного отдыха за кружечкой вина, рутинных патрулирований, травить байки новобранцам и ходить в штаб ордена только ради чая Лизы! А вместо этого!.. — Тебе тридцать восемь, — осадил его стенания не впечатленный Флинс, дописывающий свой собственный отчёт, на семьдесят процентов состоящий из воды — прямо как территория Фонтейна. — Если ты ещё до сорока стар, то что я должен думать о себе? Мне — четыреста сорок только с момента, как я вообще стал вести отчет, — и он эффектным пасом оставил вместо подписи свою элементальную метку, бросив на Варку полный самых разных эмоций взгляд. Сконфуженный этой отповедью магистр уставился на него щенячьими глазами; эффект усиливало то, что не далее как три дня назад Флинс с высоты своего маяка самолично видел, как Варку всюду сопровождают волки, у которых тоже имелась похожая вариация манипуляционного взгляда — в жалобном клянчаньи меховые нахалы не имели себе равных, а он был знаком с самыми талантливыми из зверушек Лаумы. Откормленные до невразумительности, эти твари были хорошо известны в Нод-Крае ещё с периода бедствия, когда биться на севере прибыл отряд Рыцаря Крови. Но волки Варки посрамили местных вырождающихся собратьев по всем фронтам: лоснящиеся, упитанные и вальяжные, они немногим уступали в размерах средней лошади. Флинс уже в первую минуты наблюдений был готов в один прыжок спуститься вниз, прикрывая отступление, и только спустя эту самую минуту понял, что то почетное сопровождение, а не загонное преследование — слишком уж медленно двигался видный мужчина, да и волки больше дурака валяли, чем всерьез облизывались откусить кусочек. За титулом рыцаря Бореалиса явно скрывалось нечто большее, чем просто громкое именование, шлепок мечом по плечу или право на волчий герб. Говоря о кризисе среднего возраста Варки, Кирилл ещё чудом не припомнил чудесную деталь, что он в свои четыреста сорок уже успел буквально вылезти из могилы обратно на белый свет, мотивированный возможностью принять участие в заварушке, эхо от которого расходилось год за годом. О таких подробностях его биографии знали только Паймон с Путешественником, и до сих пор обещание помалкивать ими отлично сдерживалось. Но теперь у самого Флинса зудело желание этак небрежно осадить почём зря сотрясающего воздух мужчину. Проглотить рвущиеся с языка слова пришлось ценой неимоверных усилий — и отбивающей любую вспышку откровенности мысли, что через час эта информация уже будет в алчных ручонках Нефер. В конце концов, здесь ему не родное кладбище, новостями с которого могли делиться лишь звери. Да и те выговаривались одной лишь Лауме, а Лаума надежно хранила все грязные секреты, что к ней пришли, прилетели или прискакали. Второе дописанное письмо Флинс подписал от руки и тут же запаковал в конверт, придирчиво разгладив небольшое замятие кончиком пальца. Повисшая тишина осталась в воздухе зачином, к которому забыли продолжение. Поняв, что его старания по обаянию ратника пропадают втуне, Варка перестал распылять в воздух свои флюиды «большой хорошей собаки» и сел нормально, подперев щеку кулаком. Флинс предпочел сделать вид, что чужая задумчивость осталась им не замечена, потянувшись писать третье письмо — кроме работы и магистра Варки у него существовала и другая личная жизнь. — Вопрос, что делать, остаётся открытым, — сказал Варка в конце концов. Увлекшийся бумагомарательством и вообще поймавший вдохновение, Флинс тут же посадил две кляксы на «надеюсь застать вас в добром здравии» и обнаружил, что написал «голубок мой» вместо «голубчик мой». Разврат, как есть разврат. Вымарать не было ни шанса, так что испорченный лист был просто аккуратно сложен и убран в карман. На приподнятые брови Кирилл ответил емко: — Попользую как черновик и брошу на розжиг. Не получивший внимание к своей страдающей персоне с первой попытки, магистр тут же предпочел пересесть со своего места, примостив зад на скамью рядом с Кириллом. Нос повернувшего голову ратника защекотал мех на чужом воротнике, после чего ошеломленный Флинс не удержался от оглушительного чихания. Варка расплылся в каверзной улыбке. — Будь здоров, — неискренне пожелал он с ухмылкой, и Кирилл тут же буркнул: — Язва. — Молодая и красивая, — тут же оживившись добавил мужчина. — Старик с кризисом среднего возраста, — категорично осадил его собеседник. — Мне тридцать восемь, — обиделся магистр, а неожиданно ухмыльнувшийся альв заметил: — Вот видишь, не такой уж ты и старый… — Варка вскинулся, но Флинс был неумолим, пусть и добавил самым мягким своим тоном: — А кризисы приходят и уходят, как ночь приходит и уходит. И так — даже на крайнем севере. Окольным путем получивший ответ на свои демонстративные страдания магистр тут же умолк и задумался. Флинс подтянул себе новый лист из чужой стопки, радуясь возможности сэкономить, и передвинул удобнее чернильницу-непроливайку. Скосивший взгляд Варка разочарованно оценил витиеватый почерк с мелкими буквами, в котором за идеальной прописью можно было читать слова так, как душе будет угодно, получая любой нужный текст, уголком души восхитился дотошности, с которой выписывались эти красивости, и дерзновенно приобнял ратника за талию. — Заказать что-нибудь на ужин? — склонился он к самому уху Кирилла, и тот вновь замер, опасно занеся перо над бумагой. — Закажи мне пятнадцать минут спокойствия, — попросил в конце концов мужчина, и Варка разочаровано убрал руку. Перо вновь опустилось и шустро побежало по бумаге. Упавшая в стороне капля обзавелась ушками и хвостом, и магистр взял на вооружение метод сокрытия казусов. Флинс на южных островах был представителем одного из четырёх самых мощных объединений Нашгорода. Сила его выражалась, по сути, в причастности к организации с многовековой историей, на фоне которой Кураторий тайн, держащий за яйца многих сильнейших мира сего, был всего лишь бабочкой-однодневкой. При этом о личной силе Флинса никто не говорил, да и вообще вспоминался он немногим вопреки красивому лицу — наверное, из-за общей молчаливости. Да, со многими Флинс был знаком, рукопожатен в рабочей прослойке Нашгорода, с главами разных группировок перебрасывался фразами ни о чем, как свойственно аристократам, но в отличие от нуворишей — сам он ни к кому не лез, свести знакомства в поисках выгоды не стремился… А Варка отлично знал, как легко опуститься, потеряв богатство. И подобное владение собой, низведение обладания драгоценными самоцветами до экзотичного коллекционирования… Варке стало легче, когда он узнал, что новый знакомый на самом деле — альв и представитель старой аристократии. Очень, очень старой аристократии, когда потеря имущества была менее унизительной, нежели потеря лица. Флинс держался с достоинством изгнанного принца, но Варка и не знал никого другого, чтобы провести оценку и сравнение — шаловливая ведьмочка Николь, насколько Варка помнил, и вовсе относилась к той самой расе, которая создала альвов как вид, однако Нод-Край не хвастал засильем этих самых альвов. А Флинс небрежно констатировал, что он еще весьма молод: Белого царя он еще застал, отметился при дворе достаточно, чтобы упоминаться в хрониках, а вот с Катаклизмом уже получалось трудно — Флинс отрицал, что он старше пятисот, и либо Царица Снежной заняла ледяной престол не так уж и давно, либо кто-то не был до конца искренен. Варка отлично знал личностей, которые поменяв имя, тут же заявляли, что начали новую жизнь, а старую предпочитали похоронить и никогда более не упоминать. Пятнадцать минут покоя сменились еще пятнадцатью минутами самоотверженной сдержанности. Варка следил взглядом за детьми, в изобилии скачущими там и тут — «Сперанца» ему тем и нравилась, что подозрительно звучавшее из уголков «Флагмана» «тертый калач» в его адрес — здесь неизменно преображалось в «дяденька-рыцарь». В конце концов, когда-то — уже почти семь лет назад — он так же познакомился с Айно. Если подумать, из Мондштадта он выехал мужчиной в самом расцвете сил, на пике формы, а теперь уже ещё немного — и спину согнет старостью. Хотя вариант, что он до нее просто не доживет, оставался в силе. — У тебя глаза мертвеют, когда ты думаешь о неприятном, — раздался голос Кирилла у самого уха, и Варка лишь чудом не сделал ни одного резкого движения — только волоски на шее встали дыбом и сердце начало биться где-то в горле. — Что успело случиться за пятнадцать минут, которые я за тобой не присматривал, мой дорогой друг? — Флинс опустился на место и по одному его знаку им принесли меню. Кирилл не глядя заказал сразу два любимых блюда магистра, а Варка тут же поставил перед ним свою фляжку — сегодня в ней плескалась наливка с ягодами лакка. Варка не говорит, что пятнадцать минут прошли дважды, но и неискреннюю улыбку не давит из себя — не то Флинс даст ему в зубы и будет прав. — Думал, как много времени я здесь — и как мало проводил его с тобой, — в конце концов сказал мужчина. И даже если Флинс не до конца поверил, что это то самое, чем полны мысли собеседника, у него все равно смягчился взгляд. Он даже накрыл ладонь на столе своей, сжимая в жесте поддержки. А наедине — наверняка привстал бы поцеловать его в лоб. И уж конечно «мой дорогой друг» прозвучало бы без слова «друг». В Нод-Крае невыразимо тяжело было строить отношения, хоть на толику не соответствующие шаблону: суровая земля держала в ежовых рукавицах любой намек на пиршество чувств. Варка не скрывал тоски по невозможности прилюдно поцеловать избранника, но она все равно отражалась только в его глазах. В Снежной говорили, что «глаза — зеркало души». Кирилл в его «зерцала» заглядывал чаще, чем смотрел на лицо или вслушивался в голос — потому что ими Варка врал профессионально. Магистр же. — Поедим и пойдем лечить твой кризис во «Флагман,» — утешил ратник, и на тихий вздох добавил эдак многозначительно: — Заберем пойло покрепче у Демьяна и в номер пойдем. Лечение — дело тонкое. Варка расцвел ответной улыбкой и подавил желание боднуть Флинса лбом в плечо. Тот не любил, но терпел собак. Ради него Варка очень старался быть не столько псом, сколько просто — по-настоящему хорошим.