fanny

Кирк живет скучную, охуенно, до секунд размеченную жизнь. В квартире стерильная чб гамма и один стул у стола на одного. Потому что больше не влезет; больше и не надо. В шкафчике на работе хронологический порядок; выглаженная футболка, упаковка носков, бритва, полотенце, блок сигарет. Колёса в банке из-под противокашлевых. В шкафчике в качалке сменная одежда, комплект запасных документов, наличка распихана в беговые рибоки. Мало ли. Колёса в банке из-под карнитина. В багажнике тачки кассета баночек с антисептиком. На сидениях чехлы. Кирк заливает подвесной ароматизатор прямо в решетки вентилятора. В салоне успокаивающе пахнет химозным морем. Кирк протирает решетки стерильной салфеткой; ароматизатор оставляет разводы. От разводов Кирк нервничает. В его гадливом райончике не вывозят мусор и карбонатная вода; толчок и раковина постоянно в подтеках. Кирк натирает сантехнику доместосом каждый ёбаный день. В хуёвые дни может не подходить к губке и посуде в кухонном затоне неделями. Спать в уличном. Так делают бриташки; Кирк ненавидит их апроприаторскую культуру, пудинги и замашки, протащенные из чумного средневековья, но в плохие дни не до чего; личность, точнее, её разложившиеся, подгнившие остатки сворачиваются в летаргический комок и от Кирка остаётся только функционер. Несущий службу и вот это вот всё. Автомат. Когда дни совсем плохие и автомат начинает барахлить, Кирк берёт больничный на пару суток; это совсем нежелательный исход, бумажная возня делает еще хуже. Терапевт ногтем лезет под кожу и безуспешно ковыряется в отмершем. Говорит не жрать ксанакс вместе с барбитурой. На работе рыжий Эдди после летучки запивает чаем паксил; это ритуал, он жрёт бады с паксилом каждую смену и угощает Кирка. Они вместе учились в академии. Эдди считает Кирка странным, но другом. Кирк не подыгрывает, но и не спорит; он выгодоприобретатель. Паксил в кружке тихо шипит. В спид-инфо на днях писали про то, что психопатам характерно сохранение дружеских отношений с бывшими и в целом с теми, кто даёт преференции или блага. У Кирка в ебучем проф тесте на две тысячи тасков всегда завышены показатели тёмной триады. Кирк курит у входа в участок. У сигарет тошнотворно сладкий фильтр; сахарные крошки остаются на губах и их одновременно мерзко и вкусно облизывать. Огонёк подползает к ногтю. Пальцам и рту от затяжки больно. Кирк смотрит на окурок. Тушить об ладонь — I wish. Нежелательно. Расценивается как склонность к эпатированию и самоповреждениям. Терапевт старательно подыскивал альтернативу: драить фаянс до блеска, складывать шмотки по шву. Дрочить. Кирк мысленно считает до пяти и задерживает дыхание. Тушит окурок об пластиковую штору курилки. Считает еще до четырех. Окурок шипит. Кирк выдыхает. Долго. Всей грудью. Неприятно поднывают мышцы внизу живота. Пять-четыре-четыре. Терапевт говорит заземляться. Пять-четыре-четыре. Терапевт Кирка — дура. Психопаты не поддаются коррекции, они используют терапию как тренинги для оттачивания маскинга. Кирк поправляет ремень на брюках так, чтоб он располагался симметрично относительно шлевок. Бляшка ловит белый блик с улицы; сегодня холодно, но ясно. Юго-западный ветер с Гольфстрима. В рамках терапии Кирк узнаёт, что трахает женщин только на их территории из-за мизогинии и подспудного желания доминировать. Кирк отвечает терапевту заготовками. Кабинет с дубовыми пластинами его злит. Кресло, облизывающее Кирка липкой прохладной кожей, пахнет знакомо и тошнотно. Так пахнет полироль, которой хаускиперы дрочат мебель в кабинете и гостиной МакАлистера. Кирк неприязненно вздёргивает подбородок. МакАлистер его бесит. Схватил за шкирку, припёр к стенке, перетряхнул досье, вычленил все проёбы, выложил. Вежливо предложил сотрудничать — типа можно было отказаться. Типа кто-то отказался бы и остался о’кэй. Кирк не дышал в трубку и ненавидел себя за то, что со школы не менял номер. Fuck. Быть на побегушках Кирк в рот ебал. МакАлистера он не видел со старших классов, но краем уха, прижатым к мобильнику, чуял, что МакАлистер вскарабкался сильно выше по иерархии. Кирк презирал его уже в тот момент. За тон срущей кошки и тяжелое, выдающее имт 27 и сн, властное дыхание, но проглотил, согласился. По тону МакАлистера было слышно, насколько тот охуевший. Кирк слушал его и царапал зеркало заднего вида центом. Проглатывал снова. Обтекал. Грешков за Кирком тогда было навалом. Щас, во многом благодаря МакАлистеру, на порядок побольше. Внахлёст. На парковке у дома Кирк глушит машину и с выключенными фарами обсасывает третью сигарету. В бетонный гробик пентхауса идти не хочется. Противно ноет затылок. Кирк затягивается до кашля. У него абсолютно уебанский характер и в этом весь цимус. Кирк выёбывается всегда, на всех, везде. Мёдом обмазано. МакАлистер некорректно расценивает мразотную сущность Кирка за ноту протеста конкретно ему и демонстративно идет в контрмеры. Кирк пускает дымок сквозь зубы; кончик сигареты тлеет, выхватывая из сумерек руль и панель. МакАлистеру почему-то принципиально важно показать, кто здесь папочка. Большое эго большого дяди накалывается на сержанта О’Райли — на самом деле, большое эго большин мужчин лопается обо что угодно. Кирк сбивает пепел с кончика. От сигаретного дыма салон на минуту становится сизым. МакАлистер охуевший. Запустил ручищи в рыжей проволоке как мочковатые корни — диффузно, по всей системе. И везде-то у него свои, и весь он такой охуенно продуманный; Кирк в неприязненной гримаске кривит рот. У Кирка всегда всё не так. Поэтому Кирк хейтит гладеньких, у которых везде на мази и где надо прихвачено. Кирк терпеть не может МакАлистера за то, что у того всегда всё супер гуд. Не через жопу, как по маслу. У Кирка так не бывает. Никогда не было. МакАлистер может позволить себе снисходительные смешки и сьюты по индивидуальным меркам. Кирк заёбывается вертеться между гардой и МакАлистеровской сворой. В приступе иступленной агрессии он лупит ладонями по рулю и, когда попускает, полчаса лежит щекой на влажной от его рук оплётке. Кирк ненавидит МакАлистера, жирную тварь Финни, крепко засевшего в мелком начальстве, промозглый климат, свою жизнь, неумолимо летящую в пизду, себя. В отношении к себе Кирка рвёт между щемящей жалостью и едким, жгущим злорадством. Кирк брезгливо ведет плечами. Он ебаное ничтожество. Бросил машину на неприметном пятаке с туями и теперь униженно трётся в воротах. Рыжий уёбок МакАлистер хотел его видеть — но гора с какого-то хуя идет к магомеду и Кирк, недостаточно, видимо, задроченный на рабочих сутках, после служебного душа, лениво выбритый и с мигренью, припёрся в гнездо ИРА. Это же ему надо. Кирк раздраженно пинает камень с альпийской горки. Голова адски трещит. Выжранные полчаса назад две таблетки триптанов идут в отказ. Кирк думает, что всё-таки стоило закосить под Кобейна из табельного. Ответная нота. Пошел нахуй, МакАлистер. Пошли нахуй твои картинки на стенах и панорамные окна. Но табельное сдано в дежурку, а Кирк — маленькая, ссыкливая сучка. Автоматическая ракушка отъезжает на полтора метра. Кирк просачивается внутрь. В so called кантри-хаусе потолки в духе Букингема. Ротонды, белое и море стекла. Отвратительно много пространства; Кирк чувствует себя уязвимым, постыдно мелким посреди редких стен. Румынское барокко (ладно; лофт, нуво-минимализм, по факту — смысл тот же, эпоха поновее) ощущается как плевок в лицо. МакАлистер и остальной костяк ИРА тут выглядят органично, уёбищно сыто; леди в жемчужных нитях и сэры с жирными чеками пиздят про судьбы родины; classics, кому еще. Кирк морозится их слётов и старается поменьше слушать и пересекаться; от осознания себя игрушкой в руках вот этих раньше хотелось проблеваться. Щас контраст самой сути ИРА с её же верхами вызывает только очередной мрачный смешок. В жизни оно всегда так. Жизнь, блядина, не поленится лишний раз по шоссе еблом проволочь. Кирк стоит в кабинете МакАлистера, сжав челюсти. МакАлистер, думает Кирк, выглядит дохуя хорошо. Породисто. Дорого. Так не может, не должен выглядеть робин гуд, которого из себя МакАлистер корчит; хорошие парни, реально дерущиеся с системой, выглядят хуёво. МакАлистер выглядит не как борец за всё хорошее против всего плохого. Как чел, который установит главенство террористов, бизнеса и анкапов над парламентом и подсадным правительством — да. Глаза у МакАлистера спокойные, холодно жаждущие мести и насадить рыночек; МакАлистер проебал ИРА. Вся верхушка ИРА своё детище проебала. Даже если кажется, что нет, что цель важнее метода, — особенно если. Мальчики с пушками заигрались в амбиции. Кирк сухо сглатывает и выпрямляет спину. МакАлистер сидит, расставив ноги, как работяги в час-пик в дарте. Он в хлопковых брюках, рубашке и мюлях, фонит деревом и землянисто-мшелым, глубоким. Пальцы в рыжей поросли барабанят по подлокотнику. МакАлистер улыбается краями рта; вся эта поза мудрого льва намекает на то, что у сукиного сына Мёрдока в кои-то веки свит таймс. Кирк, потихоньку вскипающий котелком от недосыпа, его благостный вайб разделить не able. Кирк втыкается взглядом в точку на столе и гундосит по темке. Пальцами правой руки незаметно, за спиной впивается в локоть левой. Подмывает послать МакАлистера нахуй, следом харкнуть в веснушчатую рожу — чтобы сдохнуть наверняка и быстро. Кирк не понаслышке знает, как МакАлистер может. Доводилось быть не то соучастником, не то свидетелем; в звериной хватке кроились сжатые черепа и хрустел прокрученный по шее хребет; МакАлистер не думал, сначала бил, потом набожно с постным ебалом прижмуривался на церкви — oh god. Гандон. Кирк из-за него замарался то ли в дерьме, то ли в крови по самые уши. Кирк мочит грязнее, хуже. Редко с первого выстрела. Из-за этого Кирк весь поёбанный, битый об стены и шорканный по расколоченным окнам; так даже пизже. У Кирка плоховато с ноцицепцией и самоанализом, понимание, что что-то не так, закрадывается, когда по заднику глотки течет солёное железо. Зубы оформляет красным подбоем. Кирк морщится, вспоминая вкус окалины на языке. Во рту сухо, как в сраной Сахаре. МакАлистер отпивает из кофейной чашки на краю стола. Он всегда дрочит Кирка по сводкам стоя, не предлагая дижестив даже из вежливости, — МакАлистер считает, что Кирк у него в охуительном долгу. Потому что МакАлистер Кирка на своем горбу вытаскивал из залуп, в которые Кирк из-за него и попадал. Поэтому Кирк потерпит без водички с лимончиком и софы под жопкой. МакАлистер расслабленно раскидывает руки-плети. Кирк слышит, как скрипит зубами. Затылок сминает обручем. Ему хуёво и МакАлистер это знает. Издевается. Воспитывает. Жвачка размазывается по невыносимо долгому разговору. Вопрос-ответ, вопрос-ответ. Это гандбол. Кирк блевал перед МакАлистером на месте своего первого хэдшота с близи. Нижнее ребро штанцмарки на сохранном лоскуте зевало обугленным мясом. Мозги обтекали по кафелю. В клозете плотно тянуло дерьмом и тонко — ванилью. Блевал и плакал еще потом, когда коцнули тачку с контрагентами. В извилины крепко залепился взвившийся в небо столб; искра, контакт, масляная тряпка. Горелые трупы пахнут барбекю. МакАлистер, схватив за волосы, после умывал в захарканной раковине на заправке. Окунал под воду, держал до пяти, поднимал, растирал лапищей лицо. Кирк слабо сопротивлялся. В промежутках между заплывами видел в мутном зеркале свои дикие, стеклянные глаза. Жизнь разъёбывала Кирка с неумолимостью мусорного пресса. МакАлистер подпирал грудью, душил и никуда от него было не деться, и одновременно с тем Кирка за жопу прихватывала рабочая группа: копать под хуйню, в которой сам замешан, оказалось пиздец как нервно. Фоновая тревога неистово ебала, Кирк уходил в психозы; тотально бэд вейв, shit happens. Кирк тогда не подсел на наркоту тупо из протеста: ИРА на тот момент держали значимую долю рынка. Один раз случайно объебался своими же хэппи пилз, пульс ухнул до двадцатки и лежать на полу в слюнях и на тормозе было прям ебано; уёбок МакАлистер каким-то хером узнал и даже не подсосов послал — сам, лично приехал. Заставил блевать, пить тёплую минералку, снова блевать. Кирк смутно помнит, что после проблёва материализовался важный хуй с уэльским акцентом, мял живот и светил зрачки; частный врач, пиздец как дорого, плыло в сумрачной башке Кирка. У врача были рейбаны, кубинский загар и обмотанный вокруг шеи стетоскоп литманн. По вене дало холодком; Кирк отключился. ИРА не дёргала его потом недельки две. Самое лучшее время. Для себя Кирк из того эксцесса вынес, что в гарде он не единственный крот, — иначе откуда бы рыжей заёбе так оперативно узнать, что Кирк не вышел в смену. МакАлистер схуя-то смотрит на Кирка свысока. Как состоявшийся в высших эшелонах папаша looks down на сынулю в протестном возрасте. Он, как и положено боссу, откусившему сладкий кусок драг-рыночного пирога, всех любителей пожрать колёс или приколоться по умолчанию вписывает в отбросы. Расходники, девальвированные пенсы старой чеканки. Сам МакАлистер, зализанный, элегантно втиснутый в кофейную тройку, визиткой посла на меднявом журнальном столике сбивает йейо в четыре стрии. Снюхивает через скрученный доллар. Желтоватые белки глаз по-собачьи блестят. С кашне на бороду отскакивают томные синие тени. МакАлистер в сигарном угаре и полутьме гомерически напоминает принца Гарри; Кирк давит улыбочку. Голубая кровь снюхивает белую пыль портретом венценосной бабки. Смешно. В старшей школе у Кирка было недолговременное прозвище «фанни». Прародителю остроумной клички Кирк сломал нос и венечный отросток слева. Пообещал доделать начатое: вдавить решетчатую глубоко в череп, если стуканёт копам или тьютору. Шутник впитал внимательно, хорошо; замялось тихо, обошлось без привода. Кирка направили на курс занятий у школьного психолога, прикрыв торчащую куриную жопу рандомизированной инновационной педагогической практикой. Кирк не ходил. «Фанни» его больше никто не называл. Проблем с агрессией, вопреки мнению психотерапевта, у Кирка нет. Пиздить ногами всех подряд Кирку не хочется; alas, ему приходится, а вынужденное ≠ желаемое. Видит бог, Кирк всегда был пацифистом. Но люди такие уебаны, что даже иисусу всего его христианского терпения на них не хватило бы. Люди насилуют, убивают, опрокидывают друг друга. Люди придумали атомную бомбу раньше мирного атома. Люди придумали соевое мясо и прибавочную стоимость. Кирк не очень жалует людей. Всех; социально одобряемые преференции для стариков и детей — мещанство и лицемерие: из младенчиков вырастают взрослые ублюдки, ублюдки стареют в почтенную седину. МакАлистер, ещё более прожжённый, захер-то играет в моралиста. Дети они же вечные дети и всё вот это вот. Мальчиков в расход, девочек в расход уважительнее, чилдренов и олд пиплов нельзя. Но шлюх можно не очень уважительно. И чилдренов с олд пиплами, если это нужно для воспитания аппаратной крысы, тоже можно, если не при МакАлистере. Кирк вцепляется обеими руками в бортики раковины в толчке администрации. Прижимает лоб к зеркалу. В башке утрамбовывается визуальный план этажа; Кирк мысленно натягивает его на вытащенный из базы фаеров скелет эвакуациой схемы. МакАлистеру надо. Вот прям здесь, вот прям щас. Поэтому Кирк на патруле вынужден напрашиваться поссать в белый дом. Bullshit. Кирк моет руки, закатав форменную рубашку по локти. МакАлистер ещё в самом начале, когда Кирка ещё не по самые уши всосало в ИРАшное болото, единожды ему оказал неоценимую услугу: нашёл и вернул табельное, которое у Кирка спиздили при исполнении. Фабула была такова: Кирк с напарником во время патрулирования зацепились с виктимно угнетёнными, устроившими уличную разборку в пэйви, шумно потолкались, пару раз стрельнули в воздух и, за численным преимуществом угнетённых, в конечном итоге огребли, после чего угнетённые вместе с двумя табельными сиг-саурами рассыпались между вагончиков. Кирк, смачно получивший живот и по затылку, отхватив, нервно оттирался в толчке супермакса. За утерю тяжелого огнестрела группы быстрого реагирования ебали как миленьких. Надо было чё-то делать. Твёрдо и чётко. МакАлистер срвзу на звонок не ответил. Через полчаса перезвонил и вежливо-внимательно выслушал. Через шесть часов долговязый парнишка подвёз Кирку в шоппере с синими рыбами и лого tesco два пистолета, электрошок и хеклер. Шокер с винтовкой были чьи-то чужие, в потасовке их упереть даже из тачки точно никто не мог, но Кирк на всякий случай забрал всё. В момент, когда синие ручки шоппера оттянули ладонь, казалось, что он вот-вот то ли кончит, то ли обоссытся. Лично был готов МакАлистеру отсосать и проглотить из благодарности. Ага. Тогда Кирк ещё не знал, чё такое Мёрдок МакАлистер. И что сосать с причмоком придётся каждый б-ж день. Руки в магнезии и от грифа пахнут железом. Кирк чешет нос тылом ладони. На айфоне-четвёрке три пропущенных от шефа и пять от коллег. На флае с треснутым дисплеем два от Марины и один от МакАлистера. Потягал, блять, веса. Кирк ерошит потный затылок. В ноздри шибает горько-меловым душком. Он облизывает палец, бегло листает сводки. Взрывы на вокзале. Кирка хлопает по плечу тип, которого Кирк пару раз страховал на жиме, и теперь они типа bros. Кирк неприязненно морщится. Любовь ИРА к помпе и выебонам наращивает социальный ресентимент. Мудачки, дрочащие на Дали, погрязли в непоколебимой вере в торжество перфоманса. Поэтому им всем пиздец. Поэтому бюрократы в парламенте не чешут жопу. Кирк идёт в раздевалку и злобно хуярит дверцей шкафчика. Из толчка, умостившись на унитазе, перезванивает шефу. Потом Марине. МакАлистер звонит Кирку сам. Кирк зависает, глядя за входящий по ватсапу. Отвечать МакАлистеру никогда не хочется. Но Кирк свайпает трубочку вправо. Терпи. Стискивать зубы и хавать всякое Кирк приучился давно. Положение обязывает. Принеси-подай и всё в таком тоне. Кирка всю жизнь учат двум командам: «рядом» и «к ноге». Поэтому Кирк едет на работу в выходной; так удобно МакАлистеру. Кирк по дороге в штаб жуёт незапаленную сигарету. Свечам пиздец; тахометр ленится крутить обороты. Кирк чертыхается сквозь прикус. В сервис сегодня — хуй бы там, МакАлистеру же припёрло. Кирк, скрипнув зубами, разгрызает фильтр. Горло присыпает мятным холодком раскрошившейся кнопки. Кирк сглатывает. Они с МакАлистером нахуевертили за последний месяцок много чего. Перед глазами как щас стоит горение фуры с реакцией Майяра. Кирк в подпольной боёвочной рассчитывает бодигард посла из кассетника. В дюйме от виска проходит гантеля. Кирк уходит левее. На патруле без обвеса хер с береттой выдирает из Кирка кусок плеча. Вторая пуля застревает в мякоти у бедренной кости; Кирк охуенно хорошо её чувствует на каждой ямке, пока подлетевший на усиление соседний патруль прёт его до больнички. В больничке хорошо: жопастая медсестра ставит по вене опиаты. Страховка этот курорт покрывает на полшишечки; спустя три дня Кирк мотает удочки. Сшитая скобками бедренная начинает кровить уже на подъезде к дому. Кирк ложится на диван и ждёт пару часов. Когда потолок начинает плыть и облизывать сохнущие губы становится совсем заёбно, Кирк, презирая себя, пишет Финну. Чтоб привёз плазму, бинты и виски. Вместо Финна приезжает МакАлистер. Кирк с большим усилием кривится в ухмылке. Он хочет пиздануть что-то нереально остроумное на тему того, что если лидер ИРА будет лично кататься по любой хуйне, то заниматься делами будет некому, но сил открыть рот уже нет. МакАлистер отвозит его в больничку, уже другую, какую-то из своих, охуенно элитных. Палата беж и пахнет египетским мылом, не бомжом и лекарствами. Кирку не нравится. Чуток отлежавшись, он пытается съебнуть и отсюда, но учтивая хостес и охрана на входе вежливо и неумолимо не дают; Кирк остаётся на всю предоплаченную неделю. Окна в палатах и коридорах не открываются. Закидываться ксанаксом неоткуда. Кирк, втряхнутый в больничный gown, курит в туалете. Вместо душа в палате ванна. Кирк пихает в её навороченный слив бычки. Любое излишество неприемлемо. Аскеза — единственный путь оставаться злым и трезвым. Из стационара его под локотки перехватывают Финн с Мариной. Кирк жмёт руки, Марина, не касаясь щеки, приветственно целует, ширкнув рыжей прядью по носу. От её леопарда рябит в глазах; Кирк прикрывает веки и молча заталкивается на заднее ситроена. В салоне у Финна пахнет тем же, чем пахнет в домах и офисах верхушки ИРА. Единый восковой, кремовый запах выделки. Кирка с него укачивает. Пуля дарит ему, помимо экспириенса лёжки в госпитале для богатеньких, гипестезию на долгие два месяца. Кирк приволакивает подбитую ногу и, если неправильно опереться, таз уводит, колени подкашиваются; сучка Бреда, блядоватая стажёрка на побегушках, как в насмешку выданная Кирку на поднатаскать, корчит эмпатично-постную рожицу и предлагает ортез. Кирк устало показывает ей фак. Бреда ржёт. Кирк лакал с ней пиво в конце первой недели стажировки и после паба трахал пальцами в розовой спальне с пинбордами. Бреда носит джинсы джо&ко и пьёт вишнёвый саур. Кирку не нравятся её соски. Кирк грызёт незажжённую сигарету. ИРА не трогает его уже третью неделю. Дают зализать раны; только Марина раз в пару дней пишет «how R U?» и Кирк кидает ей «👍». По истечении месяца до него снисходят: озадачивают надоить из архивов всякую херь. У ИРА хакеров и кротов хоть жопой жуй и ясное дело — это жест милосердия, вежливо кинутая кость, обнадёжить, занять выпавшее из слаженного механизма, kinda, ну-ну, не вешай нос, калечный, ты нам еще нужен, и тебе занятие придумаем. Кирк ногтями проламывает стаканчик с кофе; флэт брызжет в лицо и противной липкой дорожкой забегает в рукав толстовки. Кирк психично вдавливает единственную кнопку на экране флая. Жалость от тергруппировки — спасибо, идите вы нахуй. Он твёрдо решает сидеть на жопе ровно, игнорить, ничё не делать и не дёргаться; глядишь, отъебутся. Нога неприятно ноет и не даёт нормально ходить. Передняя поверхность бедра перманентно ощущается чужой; поджимает воткнуть в неё нож или натереть до кровавой росы карбидом — хочется чувствовать. Кирк по утрам чистит зубы до стерильного вкуса ментола на языке и сплёвывает пенисто-розовым. ИРА не отъёбываются. После недели зловещего молчания Кирка встречают дома. Фронталка секции неплотно прикрыта; Кирк дёргает за ручку своей двери — поддаётся — и молча переступает порог. Ставит лидловский пакет со жратвой под вешалку. Он точно всё запер, когда уходил, но, lamentably, для некоторых уёбков не существует закрытых дверей. Кирк кладёт ключи на холлстенд. Планировка в их чайна-таунах такая, что прихожая с остальной студией разведена кишкой-коридором под прямым углом от сральника до мансарды. Кирка ждут, очевидно, в единственной комнате. За столом или, не дай бог, на диване; Кирк неприязненно морщится — британские ублюдские привычки не разуваться и заваливаться к нему на диван в грязных брюках это кромешный мрак. Опять стирать покрывало вонючими капсулами. The fuck. С кислым ебалом ввиду всего вышеперечисленного Кирк затекает в зал. На единственном стуле спиной к нему — к окну лицом сидит МакАлистер. Кирк молча подходит к раковине. Берёт с сушильного коврика чашку. Открывает воду. МакАлистер оборачивается. Кирк вяло салютует ему чашкой и подставляет её под струю. МакАлистер приглаживает волосы от лба к затылку. Волосы у него мокрые; сегодня весь день моросит и воздух пухнет от избытка влаги. Кирк отпивает из чашки. МакАлистер смотрит из-под бровей. Кирк хочет пошутить, что картель не простил, но не успевает: МакАлистер удивительно легко подрывается со стула и моментально оказывается вплотную. Следующие полчаса он методично, с завидно ровной дыхалкой бьёт Кирку ебало. Правой в солнечное, животом об коленку, потом роняет на пол и, отрывая с ламината за волосы, спокойно и негромко говорит, что выёбываться не надо и Кирк больно дохуя возомнил и заигрался в самодеятельность, и Кирк кривит рот, но в целом согласен: он мелкая капризная сучка, с такими только так. В затылке растекается неприятное тепло. Хочется перекатиться на спину и лежать, раскинув руки. МакАлистер подтягивает Кирка на ноги и, встряхнув за грудки, заглядывает в лицо. Кирк показывает прокрашенные лопнувшей губой зубы. Тело заливает стекловатной лёгкостью. МакАлистер, ещё раз тряхнув, сгружает Кирка на стул. Прислоняет к спинке, говорит про stop doing shit и, похлопав по щеке, уходит. Кирк запрокидывает голову. Хлопает дверь. Потолок уёбищно белый. По носоглотке течёт кислая ржавчина. ИРА после квартирного прецедента принимается его нещадно ебсти. Швыряет из конца в конец, с одного тз на другое, с дельцов к гангстам и обратно; Кирк специально посильнее волочит ногу: инвалидность оказывается неплохой маской. На первой за долгое время совместной цели МакАлистер подносит ему зажигалку. Кирк отклоняет башку чуток левее. За поиграть в френдшипы и горизонтальный коллектив с позитивным амбиентом ИРА не платят. МакАлистер еле заметно хмыкает и отворачивается к лобовому. Пустое загородное шоссе неприятно вычерчивается белёсым дальним. МакАлистер на этой миссии делает всё сам, сам разбивает лёжку и снимает бедолаг из кустарно проработанного хеклера. Вилла зияет лимонными лампами и пустыми рамами; объект с охраной приуныли в неестественных позах. Из выбитых окон вяло доносится музычка. Кирк безучастно щёлкает крышкой своего петерсона. МакАлистер сам разбирает винтовку, складывает рогатину-стойку в брезентовый кожух. Под задним сидением у Кирка оборудован карман для особых случаев; там лежат тот самый шокер и вот эта винтовка. МакАлистер убирает всё сам. В Белфаст возвращаются под шипящее радио. В салоне пахнет омывайкой и жжёной оружейной смазкой. Кирк закуривает уже третью; безуспешно, едкий металлический запах плотно прилип к ноздрям. МакАлистер заводит хуёвую привычку таскать Кирка с собой. Это ощущается как хобби-хорсинг: Кирк feels like костыль, который зачем-то воспитывают, чтоб в итоге опереть локоть при стрельбе и навесить огрызки-дейлики из планера. Потенциал у Кирка вне левачества, на самом деле, так себе. Не для ЧСВ и мнимого размаха ИРА. Но МакАлистеру, ебать его рот, виднее; после прилажки самосбора на грузовички без номеров Кирк вылизывается в задрипанном мотеле. Одноразки из секонда — штаны и толстовка — не спасли: пока бултыхался под днищами, изговнялся в радужных лужах. Спину стягивает жирной плёнкой. Кирк исступлённо растирает лопатки ногтями; разбавленное отельное мыло пахнет фейри. Полотенца в неясных пятнах; Кирк принюхивается — нормально, но чё-то как-то не; вытирается чистой футболкой. В номере холодно. Кирк наматывает футболку на башку по типу тюрбана. Включает телевизор; по RTE1 мерно лопочет диктор. Кирк, погасив свет, усаживается на скрещенные ноги. Кресло пахнет старостью. Кирк сознательно давит подспудные мысли про клопов в обивке; под коленкой, как назло, начинает чесаться. МакАлистер приезжает в течение часа. Он заходит неслышно; Кирк в это время ковыряется в найденных под матрасом часах. МакАлистер хмурится. Кирк салютует ему часами, надетыми на сведённую в треугольник кисть. — Бремонт, подделка, — МакАлистер кивает в сторону двери. — Одевайся. Пошли. Кирк демонстративно прокатывает часы к запястью. Застёгивает ремешок. Поёбанные чешуйки складываются неохотно, с щелчком. Кирк поднимается с кресла. Отряхивает задницу, стягивает с башки тюрбан. Протрушивает футболку. МакАлистер в брюках со стрелочками молча наблюдает, как Кирк её, сырую и безбожно мятую, натягивает, цепляясь носом об ворот. У самой двери он снимает пиджак и протягивает Кирку. Кирк, для приличия скорчив ебло, пиджак накидывает; ноябрь выдался уёбищно стылый, по радио пиздели про снег на Валетии. С подкладки пиджак ещё тёплый. Кирк поводит плечами; даже наощупь пиздец как дорого и парфюм со сгибов доносится неприемлемо дорогой, — МакАлистер, в отличие от функционеров ИРА, личералли играет в войнушку, после ползанья в говне и грязи возвращаясь в стерильные богатые будни. Кирк закатывает рукава, чтоб не выглядеть, как шлюшка в аутервеаре папика. На узкой лестнице МакАлистер проспускает вперёд; Кирк неприязненно смотрит на широкую тень, плывущую под его ногами по железным ступенькам. Golden youth нашёл в подполье лекарство от скуки. Какая, блять, патетика. На следующем кейсе Кирк закидывает горсть таблеток и потягивается, упираясь костяшками ладоней в крышу тачки. Изнуряющая слежка, потом проводка, потом унылая перестрелка; труп в багажнике, обложенный грелками с хладагентом, едет с ними в короткий тур-де-Лифли. Выбитой инфы недостаточно; МакАлистер недовольно прижимает к губам перстень. Он не любит, когда что-то негладко, когда отклоняется от идеально стройной схемы в рыжей башке; а подброшенный на растерзание dude, вопреки расчётам, знал хер да маленько, с вытряхнутой инфой лезть дальше — как ебаться насухую: можно, но удовольствия никто не получит. Кирк растягивает по языку жвачку из автомата. Клубничный вкус повытерся и слюна уже неприятная, пластиковая; Кирк надувает пузырь. Лопает об нёбо. В Килбере труп с подвязанным к кору блоком технично уходит под воду. В городке через десятки миль Кирк медитативно оттирает багажник американской пеной для отбеливания зубов. На террассе венской кафешки играет блюз и рябит гирляндочками заебавший X-mas декор — МакАлистер потягивает кофе на песке. Кирк курит. Он не ходит к психотерапевту пару месяцев и вывозит на эскапизме; на саморефлексию нет времени. Это к лучшему; саморефлексия — это почти как дрочить, плюс рукотворная иллюзия подконтрольности, способная завести в такие дебри, что уровень нахуеверченного в один момент станет неподъёмным. Поэтому «почти» — дрочить Кирку нравится. Дёргать раздроченную психику за выступающие ниточки триггеров — нет. После душного аукциона, куда Кирка запихивают просто через указание, без потребности в поисках предлога, Кирк ведёт себя, как язвительная пубертатаная хуйня. МакАлистер в клозете наставляет его словесным отеческим пиздюлём. Кирк не затерпливает. Дальше он выёбывается, МакАлистер слушает. Тощие донны разносили на фуршете софт дринксы; весёлые пузырьки, подружившись с накопленным пулом барбитуры, струёй мочи бьют в шальную извилину; Кирк тычет МакАлистеру в подбородок фак и иллюстрирует жест словами: «да пошёл ты, дядь». И наваливает экспозиции про лощёных мудачков и своё к этому всему отношение. МакАлистер слушает. Кирк, разогнавшись, ржёт ему в лицо. Харкает под ноги. МакАлистер, дослушав, с короткого замаха от души бьёт по губам. Нижняя привычно лопается, Кирк растирает кровоподтёк по ебалу. МакАлистер припирает его к стойке с раковинами; каменный бортик холодно врезается в поясницу. Кирк тянется, чтоб уёбать в ответ; МакАлистер перехватывает руки и скручивает за спиной. Кожа на лучах неприятно натягивается и ноет. Кирк бьёт МакАлистера лбом в переносицу и, получив хук в район селезёнки, удовлетворённо обмякает. МакАлистер, отступив, даёт ему осесть на пол. Кирк подтягивает коленки к животу и, вскинув ебало кверху, неприятно улыбается; подсохшая кровь стягивает подбородок. МакАлистер достаёт из нагрудного кармана паше. Смачивает под краном, протягивает. Кирк облизывает расквашенные губы. В животе гаденько теплеет. Психотерапевт Кирка была из этих, новиопских и соевых. Новый вейв, отрицание основ, заложенных фрейдистами. Развитие сексуальности без травматизации через точки фиксаций. Самоосознание через деятельность. От диванов в ставке ИРА пахнет её кабинетом. Кирк забивается в угол и скрещивает руки на груди, закидывает ногу на ногу. Недовольное ебало и закрытая поза — социальная контрацепция, оберег от смолл-токов. На собраниях изредка, но приходится появляться; в больших, многоэтапных операциях верхушка настаивает на полной осведомлённости всех участников, демонстративно идя этим в пику с госаппаратами: каждое звено должно понимать, чем занимается и каков его вклад в общую цель, etc. Кирк считает такой подход апрактичным: ставить под угрозу масштабный акт ради лицемерного «мы тут все как семья» — долбоебизм. Но пиздецки важную обратную связь от Кирка, к сожалению или счастью, собрать забыли. Поэтому Кирк невротично-скучающе болтает ногой в берце под щебет Марины. В гарде привычный завал. В комнате отдыха крошка Мэнни из баллистов повесила постер-мотиватор про лимоны и лимонад. У Кирка от него каждый раз сводит зубы. Потому что лимоны это не говно. Из лимонов можно испечь охуенный кекс, взбить соус к стейку. С лимонами не так чтобы сложно справится; пусть умник с сабреддита лучше скажет, чё делать, если жизнь упорно заправляет за щеку. В двухдневной командировке в Дублин всё идёт по пизде; Кирк убивает ребёнка. Расчёт сбивается, в лифте оказываются лишние, которых там быть по всем прикидкам не должно, и объект зачищается вместе со случайной семьёй, у которой тупо дерьмовый, неудачнейший день; Кирк апатично курит в машине; в горле стоит тошнотный комок. Резко становится похуй — от себя мерзко и отмыться не выйдет, проще скипнуть эту, пущенную под откос, жизнь и начать новую или не начать, там, наверху, сами разберутся. Окраина Дублина уёбищно мерцает цветами санты. Кирк спокойно въезжает в Уиклоу. Он был здесь последний раз ещё в старшей школе; отец фанател по скаутской хуйне и на выходных возил их с братом пошляться в горах. Это было давно; ещё до того, как брата контузило в Ираке. Давным-давно. Кирк мусолит пятую сигарету. Не доезжая озера, где ещё ловит сеть, отзванивается МакАлистеру. Говорит «окэй» и «done». МакАлистер что-то скудно отвечает. Кирк не слушает; он бездумно поглаживает хеклер, лежащий на коленях. В хеклере три патрона; на случай, если с первого промахнётся и войдёт не в ствол. Кирк, как показывают последние события, в этом смысле буш-лигер. МакАлистер отключается. Кирк прикусывает корпус флая по коцнутому углу. Всё-таки молодец Финн, что подправил доводчик. Кирк глушит машину и, отодвинувшись от руля, приставляет дуло винтовки к подбородку. Перед глазами стоит опалённый кожный лоскут с отпечавшейся штанцмаркой. Кирк сглатывает. Пальцы на курке холодные и от пота уёбищно липкие. Кирк лениво думает, что надо бы помолиться, но ни одной молитвы на ум не приходит; выходит, зря их мамочка лупила шнуром от телека. Пальцы вжимают курок. Хочется зажмуриться. Кирк принципиально раскрывает глаза пошире. Стискивает челюсть. Пальцы спускают курок. Патрон остаётся в затворе. Ёбаный Финн доломал ебучий патронник. Кирк раздражённо отшвыривает винтовку на пассажирское. Жизнь — постироничная сука. Дома он чё-то делает ещё две недели. Созванивается с матерью, на работе вместе со сменой точит донаты и впитывает сплетни. Сливает график рейдов ИРА. Моется. Спит. Ест. Всё на уровне подкоркового, не обдумывая, на автомате. Инерционно много курит. В направлении ИРА пробуксовка — непривычная тишина. Кирк равнодушно принимает на свой счёт. МакАлистер не связывается с ним лично; про Дублинский инцидент тоже ничего не передают. Это не хорошо и не плохо — никак, Кирк всё равно для себя всё понял. Что так жить нельзя и бла-бла. С мрачной решимостью он в отсыпной колет сорок кубов калия в вену, но мажет, пробивает насквозь, до мяса; калий болезненно уходит в мышцу. Предплечье жгуче ноет и надувается. Через пару дней, когда боль в руке подуспокаивается и снова становится невыносимо, Кирк нажирается амбиеном. Квартирка качается, как в круизе по палубе, волнами отключает и выбрасывает обратно в сознание. С закрытыми глазами хуево, с открытыми ещё хуже. Кирку кажется, что Харон полощет его в междумирье сраную вечность. Тошнотно выматывающий экспириенс. Паркет припекает затылок. Кирк закрывает глаза. МакАлистер будит его пощёчинами. Раздражённо, до жжения растирает мочки ушей. В поле зрения всё мутно рябит, но Кирку не надо видеть, чтоб знать: МакАлистер злой, как сука. И это смешно. А дальше дежавю: снова башкой под холодную воду, снова блевать, потом пить и ещё блевать. В этот раз обходится без доброго доктора; или Кирк его не помнит — энивей, богатому дяденьке пора бы заебаться тратить капусту на игры в спасателя. Кирк, как доблюёт и чуток отоспится, перескажет ему гундёж своего психотерапевта про зону ответственности. Щас тоже можно, просто не очень удобно. Через пелену воды, еле фурычащей башки и постзолпидемной тормозухи до Кирка доносится, как МакАлистер, по-джентльменски придерживая за волосы над толчком, кроет его хуями. Кирк вяло думает, что его ангел-хранитель чересчур охуевший. Последней искоркой проблёскивает, что всё-таки надо было не полениться поднять жопу и снять для аптеки наличку. Злокачественная опухоль ИРА пустила свои вездесущие метастазы по всем сферам, включая кибербанкиров. Полутора суток отлёжки — и Кирк снова в строю. Минералочка в стекле и овсянка из любого говна сделают человека. На работе нихуя не знают; они никогда нихуя не знают, ухмыляется Кирк, в этом весь парадокс коллапсирующей системы исполнительной власти. В ИРА делают вид, что нихуя не было. Кирк, облокотившись на дверь водительского, курит на парковке участка. Кончик сигареты успокаивающе рыжеет. Вечером продирающе холодно и почти ежедневно дожди, в декабре нормальная погода на Юго-Западе — редкость. В один из таких редких ясных дней Кирку звонит МакАлистер. Кирк в это время зависает в кафешке у дома. Тянет глинтбир, разглядывает людей. МакАлистер спрашивает адрес. Кирк называет угол соседней улицы с намерением чуток проветриться. Небо невыносимо яркое, как на открытках в тур бюро. Когда Кирк подходит на угол, тачка МакАлистера там уже ждёт. Кирк лезет на заднее. МакАлистер твёрдо говорит про get'n'the front. Кирк садится вперёд. Спрашивать про куда, зачем etc у папочки Мёрдока в ИРА не принято. У папочки Мёрдока ранимое эго и навязанный непререкаемый авторитет. Кирк утыкается носом в ворот куртки. Он, в целом, и без вербальной валидации понимает, чё это за мероприятие. Сам так возил. Погонять по пересечённой местности, развязать стянутый узлом язычок. Шлёпнуть в укромном месте, там же, чтоб не ебаться с транспортировкой, и прикопать. МакАлистер грызёт зубочистку. Не смотрит в сторону Кирка и не говорит; Кирк откидывается на кресле. Yep, знакомые мувы. Well. Кирк вытягивает ноги под панель. МакАлистер водит отвратительно мягко. Кирка укачивает. Ваг тормозит у забора с проволокой поверху. Danger zone, обанкротившаяся застройка, вся прозаика греческого кризиса в поросших сорняками бетонных плитах вповалку. МакАлистер глушит машину. Вылезает из салона. Кирк видит проступающие через пиджак очертания пушки, заправленной в брюки. МакАлистер открывает дверь пассажирского и кивает: «выходи». Кирк послушно вылезает наружу. За городом небо ещё более яркое и иней, облепивший остатки травы, режет глаза; орут синицы. МакАлистер ведёт Кирка вглубь, далеко за изгородь. Ржавые остовы арматур на непривычном солнце кажутся радостно рыжими; Кирк облизывает губы. Сдохнуть в такой день — нормальный расклад. Они останавливаются у котлована. По краям торчит щетина успевшей обосноваться сныти. МакАлистер говорит Кирку: «загляни». Кирк подходит к краю; песок из-под ноги срывается и шуршит по отлогой стенке. На дне котлована лежат разбитые временем трубы и вмёрзшие в кофейную жижу металлоконструкты. Торчат голые кусты. Нихуя интересного. Кирк оборачивается на МакАлистера. Без вопросов; так, больше для проформы. Кирку вся эта кухня знакома. Иллюзий он не питает. МакАлистер, стоящий в двух шагах, достаёт волыну. Самозарядный уэбли&скотт. Кирк разворачивается к нему грудью. — Если так заебало жить, — говорит МакАлистер, — Прыгай. Дуло в такт скудной жестикуляции описывает полукружье в воздухе и застывает, глядя Кирку в живот. Кирк слышит щелчок предохранителя и шелест песка, ссыпающегося из-под подошв в коллектор. Не, нихуя, не страшно. Кирк с мрачной усмешкой вскидывает брови. — А пушка тебе нахуя тогда? МакАлистер молчит. Кирк засовывает руки в карманы джинс. — Если достал ствол, то стреляй, — он по-уебански вздёргивает верхнюю губу, — помахать много мозгов не надо. МакАлистер стоит молча, не двигаясь. Кирк подступает к нему на шаг. Пистолет тычется в куртку. — Тот пиздюк в Дублине, — вполголоса, ощерившись, шипит Кирк, — он был пиздец как похож на Криса. Это пиздёж. Кирк не видел того ребёнка в лицо и, вроде, это даже не пацан был, но яблочко прострелено, МакАлистер неуловимо меняется в лице. Перекручивает пистолет в ладони, углом рукояти бьёт под под дых. Паз для кобуры ощутимо впечатывается в эпигастрий. Кирк рефлекторно отшатывается. Сгибается, укрывая выставленными предплечьями пах и голову. Песчаный бортик котлована под ногами едет. Кирк чувствует, как скользит в направлении воронки. Его ловят за куртку. Кирк смотрит на МакАлистера снизу вверх. Подмывает пиздануть добивочку, панчлайн, чтоб не только отпустили, но ещё и подтолкнули в светлое, такое сладкое небытие. Но МакАлистер смотрит без ненависти. Поэтому Кирк засовывает язык в жопу. Его рывком возвращают на исходную позицию. Снова бортик, снова сныть, распорошенный мёрзлый песок срывается внутрь по насыпи; МакАлистер отступает от края и за рукав оттягивает Кирка к себе, на раскатанную платформу. Кирк чувствует уебанскую тряску в коленях. Страшно всё-таки было. Он садится на землю. МакАлистер уходит к машине. Кирк равнодушно смотрит ему в удаляющуюся спину; похуй, пешая прогулка ещё никому не вредила. Ещё бы разобраться, в какую сторону топать, конечно. Он подбирает ноги поближе к животу. Жопе от земли холодно, но икры ещё пока не готовы к японскому предолимпийскому марафону; постыдно дрожат. Кирк утыкается в колено щекой. Башка неприятно пустая. Он не слышит, как возвращается МакАлистер; когда трогают за плечо, отшатывается, первоочерёдно готовый въебать. МакАлистер, проигнорировав выпад, недовольно прищуривается. — Ты чё не в машине? — он упирается руками в кожаных перчатках в колени. Кирк кривит рот. Высрать чё-то остроумное, сидя враскоряку на жопе посреди промзоны, сходу не получается. МакАлистер выпрямляется. — Пошли. И Кирк, как самая типовая, послушная сучка, встаёт и, отряхнув джинсы, идёт. Дома он нализывается в хлам. Амбиции не вывозят унижения; внутренний голос орёт и мечется в черепушке. Приговорив вторую сиську джека, Кирк записывает МакАлистеру обиженные голосовые. Какая тот паскуда и что пошёл бы он нахуй. Sure, история повторяется. Политологи ваще считают её цикличной. Джинералли, спиралька даёт виток. Трезвым, похмельным глазом Кирк лезет в диалог, чтоб почистить следы ночной удали. Сообщения, вопреки теплившейся надежде, прочитаны. Ну, просмотрены. Слушал МакАлистер подвискарную исповедь или нет — хуй его знает, ответа на крик души энихау не последовало. Кирк одновременно саркастично и с облегчением выдыхает. Его высочество не снисходит до бурления плебсов — и слава богу. Дублинская арка со всеми вытекающими как будто негласно признана закрытой. Ближе к весне, как оно заведено в среде espesial граждан, Кирку подсрывает чердак. Он снова в списках рукопожатных у МакАлистера и на законных выходных вписывается в murky, где их чудом не грохают, а грохают они — рыжим семифутовым лепреконам тётушка фортуна, видимо, самолично отсасывает, — Кирк, разгоняясь на пустой трассе, ржёт в голос. Адреналин щекочет нервишки. Футболка на нём бурая и слипшаяся с телом, как будто свежевали герефордскую тушку. МакАлистер недоумённо косится с пассажирского. На подъезде к Корку он отдаёт Кирку свою толстовку; чуток обосрались со временем, до утра лучше пересидеть. Мотель выходит окнами на старенькую улочку; из номера виден кусок замковой стены. Кирк с сигаретой в зубах сидит за журнальным столиком и ключом выковыривает кровь из-под ногтей. МакАлистер листает книжку; в холле был стенд буккроссинга. С улицы долетает вибрирующий шум, гулко лопаются фейерверки — день святого Патрика. На следующий год в ИРА к нему намечается масштабный перфоманс. Кирк отталкивается ногой от стола. Стул с мерзким скрежетом отъезжает к окну. Кирк выглядывает; по обозримому куску мостовой течёт толпа с локального фестиваля. Живот поднывает, мозги подтаивают — мариноваться в отеле не вариант. Кирк задёргивает гардину. — Я прошвырнусь, — он тушит сигарету об подошву. Смотрит на МакАлистера. МакАлистер смотрит на него поверх книги. — И? Мне тебя проводить? Выгулять? Эти его панчи Кирка бесят больше многого. У МакАлистера уебанский богатый смешок, сочащийся классовым превосходством. Кирк щерится: — Нет. Это не приглашение. Не allowed. Тупо ставлю в известность. — Вот как, — МакАлистер закрывает книгу, переложив страницу пальцем. Снова с усмешечкой глядит на Кирка. — А ты не уссышься, с такой толпы-то? Кирк кривит рот. МакАлистер, гандон, издевается. Ну-ну. Кирк, ниче не ответив, уходит в ванную. — А на расстоянии вытянутой руки с тобой ходить можно? М? Крутой парень, — подпихивает МакАлистер ему вслед. Кирк мечтает распахнуть дверь ванной (с ноги) и смачнейшими словами донести МакАлистеру, что нет, нельзя. Что есть такая штука, которую тёти с почасовой называют личными границами, и штука эта не про обоссать и сжечь. Кирка прям подмывает. Но ширинка уже расстёгнута, руки заняты, а так он смелый, пиздец какой смелый, да; короче, на поисковую операцию по захвату жратвы и приключений прутся дуплетом. Холл выхаркивает их на одну из центральных улиц. Толпа обтекает двери и шумно кучкуется, посреди тротуара танцуют под джигу с переносной колонки. Кирк прячет руки в карманы. Вечер приятный. Вопреки прижившемуся мнению, в больших скоплениях людей ему ок. В малых группах и наедине с собой тоже. Кирк взрослый, бля, мужик на прикормке у администрации, он не ловит панички от громко хлопнувшей двери и недостаточно френдли баристы в старбаксе. Кирк не любит толпы с профессиональной точки зрения: толпа — всегда зона риска теракта, беспорядков и сниженного контроля. Когда Кирк по гражданке, ему похуй. Пусть хоть в человеческую многоножку слепятся — чьи траблы? Не Кирка. Значит, всё супер. Если МакАлистер считает его тамблер гёрл и изрезанными ляжками, это проблемы МакАлистера. Кирк, закладывая в рот сигарету, отвлекается на девочек в зелёных мини. Шиньоны отсвечивают неестественным глянцем. Кирк косится на МакАлистера. Тот перемигивается с кем-то из нетрезвого, весёлого потока лиц, текущих навстречу. Кафешки переполнены. Они чудом отвоёвывают места в каком-то пабе через три квартала; МакАлистера, рыжего, с неперебиваемыми никаким рваньем вайбами папика, сразу облепляют, как мухи говно. Кирк сепарируется от клубков пьяных тел, заваливается на бар; видимо, у него очень, невероятно кислое ебло: некрасивая девочка-бармен подталкивает ему утешительный шот. Кирк пихает ей десятку. Барменша качает головой. У неё некрасиво вытянутое лицо и маленькие сиськи. Она облокачивается стойку напротив Кирка и, подперев щёку кулаком, сочувственно лыбится: — Дерьмовый день? Кирк пожимает плечами. — Дерьмовая жизнь. Барменша ржёт. Кирка бесят её подхалимаж и кривоватые нижние зубы. Он глотает шот залпом. От пищевода в башку взметается липкое, дурное тепло. Барменша упирается в стойку локтями. Отклячивает жопу. — У таких красавчиков бывают проблемы, мм? Никогда бы не поверила. На бейджике, пристёгнутом к красной лямке, округло выведено «Стейси». Кирк пододвигает шот-глас и десятку обратно к ней. Порывшись в кармане, выгребает горсть мелочи. Ссыпает сверху. — Виски, двойной, — он показывает викторию пальцами, — на сдачу, Стейси, будь милочкой, помолчи. Стейси понятливо закусывает губу. И, плеснув бурды на четыре пальца, откатывается к другой, менее тухлой части бара. Кирк гоняет бокал по стойке. Виски разбавленный; мерзоватенько горчит. Кирк терпит и пьёт. Когда общий тонус чуток попускает, хочется дружить и мириться со всеми обиженными, Кирк находит глазами МакАлистера. Тот уже оккупировал столик на другом конце зала; пронырливый говнюк. Кирк допивает виски. Жестом требует повторить. Он собирается метнуться к МакАлистеру за стол, где бляди, кумар, лепреконы и снобство, но по опыту чует: метнуться будет тяжеловато. Физически. Кирк пьёт редко и печень, подбитая фармой, даёт прикурить с первой пинты; несмотря на наёбки мозга, изображающего кристальную ясность, Кирк знает, что брести будет долго, упорно, чуток шатаясь. Стоит оно того? Whatever. Кирк, глотнув на дорожку, стекает со стула. В коленках нежная слабость. Он обтекает вдоль стойки, даёт себе короткую передышку перед танцполом: оперевшись на сваю, с почти любовью оглядывает таких же потных, никчёмных и пьяных людей — им тоже хуёво, они тоже никому не нужны, иначе нахуя так отчаянно вертеться под стробоскопами? Мусор и неприкрытая жалкость, за это спасибо. От сваи Кирк отлипает с трудом. Риторика употребления проста: чем дольше он в вертикальном положении, тем больше смазывает, ударяя в башку; за стол к МакАлистеру Кирк падает уже с пустым стаканом и в добродушном невменозе. Догоняется какой-то хуйней. Из еды за последние сутки в желудке только лимон с текилы и консервированные оливки. От этого приятно легко и даже пока не тошнит; Кирк закидывает ноги на ногу, бодая коленкой столешницу. Сцепляет руки на животе. Музыка ему сейчас уже нравится. Кто-то суёт креманку с мартини; Кирк пьёт. Потом обрывочно: улица, вихрь сумерек, руки не могут попасть зажигалкой по сигарете, снова зал паба, красный кафель в толчке, хоровод улиц на обратном пути. Утром во рту как нассано. Кирк просыпается на сдвинутых кроватях и чистит зубы пальцем; щёток этот пиздатый отель посетителям не кладёт. МакАлистер спит, подмяв под себя обе подушки. Кирк отгибает штору; дождь, ебаное серое утро. Он дёргает форточку и уходит на кресло. Садится, подтянув ногу к животу. МакАлистер ворочается: с пола тянет холодком. Кирк разглядывает его крепкую спину, бугристые плечи в рыжей поросли. Мощный дядя с биг дик-аурой. Ебучие чавы. Кирк жрёт сухой протеин и истекающие жиром полуфабрикатные бифштексы, но остаётся сраным сухим твинком. Генетика, несправедливая ты сука; Кирк ерошит мокрые волосы. Кому-то из них на голубом глазу пришла же эта идея — сдвинуть кровати. Нахуя? Загадка. Какие-то мувы на уровне ида, непроработанные комплексы периода pre-nursery. Кирк прижимает ногтем нижнюю губу. Наползает сардоническая улыбка; если он когда-то и думал спать с МакАлистером, то точно не так. Про фром тайм ту тайм всплывающую сверхидею секса с МакАлистером Кирк не особо парится. В самом конечном разборе, под секционным ножом, у всех в желудочках будет одинаковый хлористый суп. Поэтому похуй. МакАлистер, замёрзнув, сквозь сон сердито вздыхает и тащит на себя скрученное в бриошь одеяло. Кирк медлит: рациональная часть башки предлагает укрыть, но так плевать, на самом деле, — Кирк, толкнувшись от кресла, идёт искать в сумке аспирин, бросив МакАлистера на произвол в неравной борьбе с постельными принадлежностями. Шипучка в стакане бьёт гейзером. Кирк трёт висок. МакАлистер, перевернувшись на спину, начинает подхрапывать. Блять, боже. Кирк натягивает толстовку. Он съёбывает шататься по улицам; хочется кофе. И чё-нибудь постное, овощи там, сухой тост с тофу-намазкой. Кирк не особо надеется; в маленьких городах сфера сервиса считает себя необязательной; перманентная сиеста и, тем более, послепраздничным утром, — хрен чё нароешь. Но бог юго-запада нынче милостив. Кирк нащупывает в кармане джинс кредитку — чужая, одной рыжей сволочи, — и с чувством, близким к оргазму, прокатывает её по терминалу. Это подсказка, если МакАлистеру занеймётся; разряженный флай валяется на столе в отеле. Основной мобильник Кирк на вылазках не светит. Американо в местечке с натужными cozy-вайбами весьма сносный. Кирк вытягивает ноги под стол. Запах луковой зажарки щекочет нос; сколько он уже нормально не ел? У-у, с гастритом такие фокусы чреваты. Кирк задумчиво обсасывает вилку. Пора бы домой, там в стиральной машинке тухнет форма для зала и агонирует орхидея. Домой он не попадает ни вечером, ни ночью. На подъезде кордоны и экипажи трафик корпса. Про этот рейд Кирку не говорили; бляди чуят или просто в гарде бардак. Кирк мягко уходит с хайвея на придаток без освещения. Откатывается на безопасное расстояние. Трасса пустая и на покрытии нет колеи, только трещины и прошлогодняя трава лезет через разметку; Кирк, облокотившись об руль, закуривает. МакАлистер на пассажирском вертит кубик Рубика. Кирк следит боковым зрением. Когда грань схлопывается в белый, МакАлистер прищёлкивает языком. — Хуёво, О’Райли, — он подбрасывает кубик. Ловит. — Весьма хуёво. Кирк стряхивает пепел об приспущенное окно. — Я не знал, — говорит он. — Мне не передавали. — В этом и суть, — МакАлистер зевает. — Тебе уже не доверяют. Кирк молчит. Он всё понимает. МакАлистер, как ни в чем не бывало, продолжает теребить кубик. Кирк затягивается до тошноты; рыжий уёбок отвратительно спокоен сейчас и будет спокоен в тот день, когда Кирк перестанет быть полезным ИРА — рука в ебучих веснушках не дрогнет, утилизируя отход. Дай бог, если его высочество ещё снизойдет и сделает сам. А то спустит же шестёркам. И грохнут тогда в сортире, лицом в очке. Yup. Кирк затягивается снова, отворачивается к окну. Вдоль дороги льнут синие ивы. В участке Кирк разгребает поднакопившиеся отчёты. Те, что он когда-то написал на отъебись. В опенспейсе новички пиздят у кулера и дико раздражают. Кирк дёргает лаганувшую мышку за провод. Работа за служебным компом слишком медитативная. Клавиши похожи на шоколадные конфеты из рождественских подарков от профсоюза. Они хуёво прожимаются и печать от этого медленная, как под спидами. Кирк грызёт ручку. Мысли в башке роятся и множатся. Карбамазепин не спасает. Шайка у кулера взрывается смехом. Кирк назло им скрежещет стулом по полу: отодвигается и придвигается обратно. ИРА молчит. И это нихуя не гуд. Долгожданная свобода имеет отчётливый привкус говнеца; после прецедента с дорожниками Кирка тихо ссадили на скамейку запасных. Отлучили от паствы. Теперь только сосать; Кирк прихватывает ручку губами. Расщепленный пластик царапает десну. Вчера они с Бредой трахнулись в слепой зоне хранилища. На патруле Кирк суёт руку ей в трусы. Бреда неумело косит под развратную дрянь; Кирк видит, как трещит за натужной slut-личиной хрупкая персоналити. Он наблюдает с прохладным, питоньим злорадством. Кирк тот ещё склизкий уебан. ИРА дают ему задание спустя нереально долгие полтора месяца. Грохнуть кое-кого нереально важного; сразу высшая лига, нихуя себе. Кирк одновременно рад и не рад. Ощущается высосанно из пальца, унизительно, как испытательный срок; МакАлистер по мишеням охуенно работает сам. Хобби у него такое: охота на людей. Но кроме Кирка в ИРА этого будто никто не выкупает; все сквиртуют и ссутся — надо же, папочка Мёрдок управляется с огнестрелом, такой он «свой», клиарли Демулен. Кирк, подпёздывая себе под нос, чистит переданную Финном снайперку. Выезжает пристреляться в глубокий пригород; Кирк любит, когда ложки на столе лежат параллельно и всё выверено им лично. Место для лёжки присматривает за неделю до; слепой кусок крыши, теневая полоса в зените. Раскладывается мобильно, чтоб съебать, на позиции не курит — чешутся руки. Цель где-то дрочется, время тянется жвачкой; Кирк откатывается по бетонному плато, проклиная сраные тупые задания от ИРА. Тупое и сраное задание он с треском проёбывает. С крыши его пытаются снять очередью. Кирк, чиркнутый по касательной, скатывается на соседнюю, пониже, к коньку и вдоль желобка вниз, стаскивая перчатки с балаклавой. Куртку-первёртыш он ещё в студенчестве выцепил в лондонском секонде; рука, перетянутая масляной тряпкой выше входного, немеет. Кирк кое-как вставляет наушники. На максимально недоступном ебале, весь такой arrogant, врезается в толпу. Снайперка с обтёртыми пальчиками в два пинка запихана в тайник; её найдут, в этом и месседж, и фейл — цель не пострадала. Моральные травмы не считаются; Кирк ватными пальцами с третьей попытки достаёт сигарету. Вот теперь МакАлистер его точно ёбнет. Кросс-лайн тотально crossed. Дома Кирк садится ждать. Закидывает ноги на журнальный столик; флай, треснувший после покатушек по крышам ещё больше, лежит в поле зрения. Ни одного пропущенного. Кирк гипнотизирует телефон с мрачной улыбочкой; по логике, щас должно колотить, но ему очень спокойно. Потому что нервяк это неопределённость. Страх он в сомнениях; когда всё ясно, нехуй трястись. Кирк докуривает пачку за час. Окурки давит в кружку. Под потолком плавает сизый дым. МакАлистер приезжает ночью. Как и всегда; как-то так по-уебански смешно совпадает; Кирк хочет пошутить про соседское мнение, чтоб не мучаться. Ебало у МакАлистера тошнотно скорбное. Он стаскивает Кирка со стула на пол и швыряет рулон строительной плёнки: — Стели. Кирк смотрит на него снизу вверх. — Нет, — и улыбается. МакАлистер подходит ближе. Кирк почти упирается носом ему в ширинку. Точнее, в камуфлирующий её codpiece; Кирк думает, что сдохнуть вот так не слишком далеко от сдохнуть в сортире. Из-под полы пальто кокетливо выглядывает рукоять. Что за уебанская привычка — заправлять рубашки и стволы в брюки, бо-же, сраные лорды. Кирк сжимает челюсть. Уёбок МакАлистер медлит. У него такой серьёзный вид; Кирк придумывает охуенно смешную шутку. Он прикрывает глаза и, качнувшись вперёд, лижет пряжку ремня. МакАлистер в моменте не выкупает; Кирк лижет ещё раз, обхватывает пряжку губами, выпускает, трётся щекой. МакАлистер нихуя не делает. Кирк чувствует себя долбоёбом: он стоит на коленях, уперевшись ладонями в пол, и вжимается мордой в пах к другому мужику. Well. Well; не самая удачно сработанная деморализация. Кирк отстраняется. Смотрит на МакАлистера. МакАлистер смотрит на него, вопросительно сведя брови. — Это чё? Кирк пожимает плечами. — Прикол. МакАлистер вздыхает. Он отворачивается от Кирка, бегло оглядывает комнату. Дёргает от стола табурет, приставляет себе. Садится напротив Кирка. Закуривает. Кирк смотрит на двубортный обклад пальто, шею в рыжей щетине. МакАлистер протягивает ему раскрытый портсигар; Кирк берёт сигарету. Кладёт в рот. МакАлистер подносит зажигалку. Кирк затягивается. Они молча курят. МакАлистер ищет глазами, обо что потушить окурок; Кирк кивает на кружку. Сам тушит об ножку стола. МакАлистер отставляет кружку под табурет. — О’Райли, ты довыёбываешься, — говорит он. Кирк снова пожимает плечами. МакАлистер уходит; окэй, значит, по заслугам воздастся не в этот раз. Кирк ест вчерашний соевый бефстроганов из доставки и идёт спать. Утром в участке Томпсон делает всем мозги. Еженедельный селектор; вечная ёбка, разбор полётов и стенд-ап начальства с оскорблениями подвернувшихся. Кирк относится уже философски. Гора недоделанных отчётов потихоньку тает, и, в отличие от льдов Антарктики, это позитивная вибрация. Бреда приносит пончики. От МакАлистера на ватсап капает: «заедь вечером». Кирк не торопится: после работы едет домой, полчаса стоит под душем, варит кофе, пьёт. Чистый, сытый и в какой-то мере даже довольный, садится в машину. Флай молчит; если оба мобильника ещё не разорвало звонками, значит, не так срочно. На парковке, с которой до МакАлистера принято ходить пешком, Кирк тоже нарочно тупит: курит, листает реддит, разбирает багажник от мусора. Когда делать становится совсем нехуй, идёт к вилле. Грязь под ногами соблазнительно скользит. На вилле тихо. В холле встречает Крис; Кирк здоровается с ним за руку и вопросительно указывает подбородком в сторону коридора. Крис извинительно тупит глазёнки. — Дядя в кабинете. Он занят. — Окэй, — кивает Кирк. — Я подожду. Он идёт в приёмную. Крис цепляется следом. — Сказать долле сделать кофе? — он, обогнав на полшага, заглядывает Кирку в лицо. — Не стоит, — Кирк мягко кивает на выход. — Можешь не провожать, я сейчас буду скучно сидеть в телефоне. Крис поджимает губу. Кирк щелкает его по носу. — Ну-ну, не дуйся. Я к тебе зайду после дяди. — Точно? — Точно. Крис, повеселев, убегает к себе. Кирк устраивается в кресле. Крис — смешной парнишка дошкольного возраста, болезненно обожаемый племянник дяди Мёрдока. В золотую клетку Крис попал в результате фееричной вырезки родового древа МакАлистеров в криминальных разборках — благородное семейство существенно поредело, усохнув до двух представителей: собственно, дяди и племяшки. Это и некоторые другие trifles обуславливали нездоровую тряску первого над последним; Криса оберегали, опекали, перманентно держали на виду, баловали и пытались воспитывать, но как-то уёбищно мягко, неолиберально; в общем, решительно пацана портили. Пацан, несмотря на всё, золотую ложку в жопе игнорировал и рос непропорционально нормальным, — Кирк, приобщённый к кругу ситтеров, Криса на коленочках подкачивал с трёх лет и импонировал ему Крис гораздо больше всей ИРА, — насколько может гармонично развиваться ребёнок без должной социализации. Yeah, никаких early school, как ранее никаких nursery и reception, — Кирк подозревает, что как и никакой primary после; только вылизанные стерильные гувернантки и онлайн-курсы — и Кирку реально жаль. Он не претендует на гуру психологии, но паранойяльная тяга ограждать в миксе с комплексом вины — штука хуёвая, круче супернапалма, особенно, если верить острому язычку Марины, когда вина кое-кого в кое-чем есть. Прости, крошка Крис, твой дядя реализуется через суперкомпенсацию. Кирк поднимает глаза от мобильника. Часы на стене отгрызли полчаса его законного времени. Он пишет контакту М: «я заебался ждать, выходи, ты, рыжий кусок говна». Стирает. Пишет: «я сижу у тебя под дверью сраную тыщу лет». Снова стирает. Суёт флай в карман. Через десять минут МакАлистер выходит из кабинета со сложным видом. Он устало и недовольно смотрит на Кирка. Кирк смотрит в ответ. — Так, ещё с тобой, — МакАлистер устало трёт переносицу. — Пойдём, — он разворачивается и дёргает на себя дверь. Кирк молча встаёт. Они возвращаются в кабинет. Кабинет МакАлистера Кирку напоминает выставочные комнаты из икеи. От белых стен болит голова; Кирка корёжит с диссонанса и от того, что нельзя вот прям здесь и сейчас закинуться обезболом, — МакАлистер не любит, когда при нём жрут колёса. Весь такой высокоморальный говнюк. Кирк затупляется глазами в стол. МакАлистер чё-то гундит. Ему пошли бы дубовые панели и кресла с резными бошками львов на подлокотниках, чернильница, стол на ножках-лапах, ар-нуво, вся хуйня. Не муляжи книжек по модерн-архитектуре на минималистичных полках. У МакАлистера породистые флюиды и пахнет от него бумажками с еблом Франклина — дела партийной борьбы в Ирландии реально хуже некуда. Кирк запихивается в кресло, закидывает ногу на ногу. Нервно сучит носком ботинка; ментал брейк данс. После всего надо заехать в Шанклин, подрезать у Дайти парочку гидробошек, хорошенько расслабиться в ванне. Кирк оглаживает языком внутреннюю поверхность щеки. — Уолш никого теперь не подпустит, — говорит МакАлистер. — Придётся подождать. Кирк пожимает плечами. — Ему предоставляют охрану от гарды. Не из нашего подразделения, но mole можно заиметь. Вопрос цены. — «Вопрос цены», — с лёгким раздражением передразнивает его МакАлистер. — Хорошо считать чужие деньги, а, О’Райли? — Да нет. Just an offer, — Кирк нагибается вперёд, животом к коленкам. МакАлистер с задумчивым видом барабанит пальцами по плечу. Смотрит на Кирка. — Ты сможешь узнать состав бодигарда? Кого приставят к Уолшу из ваших? Кирк неприязненно морщится. — Не наших. Не моих точно, — он смотрит на МакАлистера снизу вверх, не разгибаясь. — Смогу. МакАлистер кивает. От него Кирк, как и обещал, заходит к Крису. Гувернантка уже готовит его ко сну; Кирк садится на табуретку в углу спальни. — Как у тебя дела? — спрашивает Крис, выглядывая из-за плеча гувернантки. — Лучше всех, — с улыбкой кивает Кирк. Крис вопросительно округляет брови. — Даже с дядей? — Разве у нас с твоим дяде может быть что-то не так? — Кирк складывает руки на коленях. — Всё супер. — Он сегодня не в настроении, — вздыхает Крис. — Ругался с Конором и по телефону послал кого-то. Почитаешь мне? Кирк, привстав, берёт со стола книгу. — Эту? — он показывает Крису обложку. Крис кивает. Кирк встаёт, чтобы выключить свет. — Зажги сначала ночник, — просит Крис. Своему племяннику Кирк сказал бы, что в темноте нихера нет и, чтобы бояться, в этом богом забытом мире есть куча штук, не считая подкроватных монстров; но Крис племянник Мёрдока. Кирк щёлкает пультом. По стене плывут голографические звёзды. Кирк клацает выключателем. Звёзды становятся ярче, собираются в созвездия. В старших классах Кирк ходил на кружок астрономии, он до сих пор помнит, как считать спектр по бете гончих псов. Крис залезает под одеяло. На обратной дороге Кирк подтыкает ему углы. Крис, в силу возраста и тщательно выстраиваемого информационного пузыря, пока не знает, что есть кое-что пострашнее темноты; типа, его дядя и другие такие дяди, сами себе определившие роли вершителей социальных судеб. Кирк, поёрзав, устраивается на табуретке. Он пролистывает книжку до начала и, заложив фальц пальцем, начинает читать: — Глава один. Синьора без пяти минут баронесса.       Домой Кирк приезжает ближе к двум. Сил и желания давать круг ради травки уже нет; Кирк растягивается в горячей ванне, выставив локти. Сладко затягивается круткой с самосадом. Конфискат с прошлогоднего дела; брали на трэп-хате одного дурачка, набили полные карманы хуйни тогда. В комнате растекается сладкий запах анаши. По накуру Кирк всегда становится добрый и приятный; он даже не шлёт нахер МакАлистера, который в три a.m. пишет: «бунгало, 10, on satt». Кирк зачем-то смотрит на часы, хотя знает, что среда (уже четверг). Он отвечает МакАлистеру пальцем вверх (thumb, а не тем), и с умиротворённой улыбкой откидывается на бортике. Фамильное бунгало МакАлистеров Кирку нравится: оно воткнуто посреди лесов в жопе мира и смотрится хорошо, в духе вестернов с Норрисом. Допускают туда узкий круг приближённых — Кирк обоссался бы от счастья, если б мог оценить такой широкий жест по достоинству. Увы, Кирк маргинал. Он приезжает в бунгало к назначенному времени помятый после дежурства и голодный, как сука; два кофе и энергетик в желудке после трёх сигарет просятся наружу. МакАлистер на лужайке что-то жарит на гриле; густо пахнет мясом. Кирк, сдерживая рвотные позывы, оглядывает периметр. — Где Крис? — вместо приветствия спрашивает он МакАлистера. — На вилле, — МакАлистер щипцами переворачивает вырезку. — Зачем он тебе? — Nothing, — Кирк закидывает в рот сигарету. Раскусывает мятную кнопку, — Просто думал, он тут будет. Типа, семейная идиллия, природа, фрисби. МакАлистеру от упоминания семьи еле заметно перекашивает лицо. Это вечный двигатель и вечный триггер; Кирк потягивает воздух ртом — по языку в горло расходится ментоловый холодок. МакАлистер отворачивается к грилю. — Принеси тарелку под мясо, — говорит он. — На столе, где раковина. Кирк, сунув сигарету за ухо, идёт в домик. Плоское блюдо действительно стоит на столе. Кирк прижимает его одной рукой к животу и, заметив у солонки открытую пачку сырных ритз, двумя пальцами другой подцепляет крекер; жрать хочется до помутнения. Потом он стоит с МакАлистером у гриля и терпеливо ждёт, пока тот дожарит мясо. Держит сраную тарелку. Кирк смотрит на капающий с решётки жир и МакАлистера, жующего зубочистку, и вокруг так тихо и ветер пахнет солнцем и полем; Кирк тихо звереет. Хочется спросить, kinda, Мёрдок, мы что, грёбаные рэднэки? Какого хуя вообще, ты really позвал меня на субботнее барбекю? — в случае утвердительного ответа уебать той самой тарелкой. МакАлистер, слава богу, наконец-то сплёвывает зубочистку в угли и говорит: — Не хочешь поучаствовать в переброске шарп-шутеров Ханте? Кирк от неожиданности кренит блюдо со стейками в руке. Стейки опасно ползут к краю. — Дэвиду? — переспрашивает он, глядя на МакАлистера. — Кэннинг таун картель? МакАлистер, наклонившись над грилем, молча кивает. — Окей, — Кирк, заметив критически съехавшие стейки, выравнивает блюдо. — Один вопрос: откуда винтовки? — Из Афганистана, — пожимает плечами МакАлистер. — Курды, Пакистан, Бангладеш. — Бангладеш, — повторяет Кирк. Смотрит на стейки в тарелке; со стейками всё ок. Он смотрит на МакАлистера. — Сколько? МакАлистер усмехается. Перехватывает щипцы; на закатанный рукав рубашки брызжет мясной сок. — Многовато вопросов для одного. Фура. — Целая фура? — переспрашивает Кирк. Пальцами свободной руки трёт переносицу. — До Лондона… Кто ещё поедет? — Я, — МакАлистер подцепляет стейк и скидывает его Кирку. Стейк грузно шлёпается в блюдо. Кирк трёт мочку уха. Дело пахнет хуйцами, но если МакАлистер вышел на прямой разговор, значит, согласие формально, его уже утвердили на должность смертника. Стейк на тарелке ворчит и потеет докипающим маслом. Кирк чувствует, как желудок скручивает то ли голодной болью, то ли дурным знамением. — Ок, — говорит он. — Я поеду. И он едет. Потому что всё-таки надо было тогда скрестить пальцы или вроде того. Надо было не отвечать на тот звонок четыре года назад. Они ползут на хвосте большегруза; водитель, давно прикормленный ИРА, не знает, что везёт, и подмазанные DVSA кастрированы вливаниями капусты; CMR-бумажки на транспортируемую партию мебели в полном порядке. Кирк трясётся по обводным со скепсисом, как в последний путь; но Мёрдок МакАлистер, видимо, действительно лепреконий выродок, потому что всё проходит гладенько. Только на обратном пути, уже пустых, с бюджетом двух Сан-Марино под сидением, пытаются кокнуть; хитровыебанные ханты или клеркенуэльские говнюки, жадные и обидчивые. Кирк крутит виражи и отрывается ровно так, чтоб на слепом участке выпнуть МакАлистера с бабками из тачки — через пару километров ему пробивают колесо и, потолкавшись на трассе, роняют с моста. Кирк успевает выпутаться из куртки и расклинить дверь. Об воду шлёпает нихуёво так, из-за открытой двери плоскость реки об грудь и щёки разбивается горячо, больно; Кирк выныривает почти сразу, волевым усилием подавив инстинкт всплыть: через мутную толщу видно, как по поверхности шарят фонариком. Кирк, толкнувшись от крыши тачки, гребёт в сторону моста. Лучи света режут воду сильно левее; Кирк выныривает, глотает воздух, погружается обратно. Плывет, сколько хватает сил. Снова выныривает, глоток, снова под воду. Башку от гипоксии сжимает обручем. Полноценно вынырнуть Кирк себе позволяет, когда утыкается гребущей рукой в опору моста. Опора осклизлая, вся в иле и наощупь мерзкая, но Кирк жмётся к ней щекой и обхватывает обеими руками; тело дрожит и заходится в сбивчивых, поверхностных вдохах, не давая продышаться полным объёмом лёгких. Запоздало накрывает паничкой; Кирк кусает себя за мокрое плечо, чтоб не скулить и не дышать вслух. Во рту от рубашки кислит тухлой водой. Кирк щурится на реку и берега; луч фонарика судорожно мечется ниже по течению. С моста над головой долетает звук голосов, но из-за завихрений воды вокруг опор нихуя не разобрать; Кирк прислушивается, но слышит только шум собственной крови в ушах. Адреналин вымывается, холодная вода и хроническая усталость дают о себе знать: руки немеют, клонит в сон — это гибернация, Кирку предлагает сдохнуть даже собственный организм. Кирк, оторвавшись от рубашки, прикусывает язык. Боль временно раздупляет; привкус тухлятины во рту мешается с тёплым железом. С моста доносятся выстрелы. Луч фонарика, мигнув, застывает на пятачке с ивами. Пару минут (часов? секунд? время тянется по-уебански неясно) лежит неподвижно, потом, метнувшись вверх, вбок и обратно, начинает бегать по воде, меняя градус падения; кто-то спускается под мост. Кирк равнодушно следит за перемещениями светового пятна. Он давно свыкся с мыслью, что безнаказанной вся его хуйня не останется, однажды ёбнут — well, вот и оно; к их оргии, по-видимому, присоединились чувачки из М14. Луч фонарика становится почти видимым в разреженном ночном воздухе. Он облизывает опоры моста и неминуемо приближается к Кирку. Кирк щурится на источник света; бесполезно, контраст скрывает того, кто держится за рукоять. Луч подползает совсем близко. Выхватывает сваю над головой. Кирк может попробовать съебаться: вдохнуть поглубже и нырнуть, ногами пихнуться от бетонного блока — но Кирку не хочется. Кошки-мышки в какой-то момент заёбывают в край. Кирк облизывает губы. Пятно фонарика стекает по опоре, нащупывает его руку. Кирк думает, что со стороны выглядит смешно и уёбищно; свет бьёт в лицо. Кирк щурится. Фонарик совсем близко. Кирк сквозь шум воды слышит, как шуршат по траве ботинки невидимого за слепящим светом ублюдка. — О’Райли, — говорит ублюдок голосом МакАлистера. — Ты как там? Кирк показывает фонарику фак. — Тебе недалеко от берега, доплывёшь сам? — спрашивает МакАлистер, перекрикивая шум воды. — Обогни ригель, там толкнёшься и я подхвачу. Кирк, решив, что одного фака маловато, отцепляется от опоры и, пока уходит под воду, держит над головой обе руки с выставленными средними пальцами. До берега он прекрасно доплывает сам. Рывком выбрасывается на заросший травой bluff, тщетно пытается ухватиться; влажные стебли выскальзывают из кулаков. МакАлистер стоит в двух шагах. Возле ног у него стоит сумка с хуевой кучей денег. МакАлистер смотрит на Кирка сверху вниз. Спокойно, с привычной ноткой condescension. Кирк смотрит на него в ответ, снизу вверх, и разжимает руки. МакАлистер каким-то чудом успевает поймать. Пережав над локтями, вытаскивает из воды. Отволакивает на плешь суглинка. Кирк распластывается в грязи, раскидав руки. МакАлистер присаживается рядом на корточки. — О’Райли, какой же ты конченый, — говорит он. Кирк смотрит на него с улыбочкой. На молочном пятне рубашки чернеет заткнутый за ремень фонарик. Кирк вглядывается в лицо; в темноте оно сливается серым пятном, но брови сложены обескураженной галкой; Кирк ржёт и давится, заходясь хриплым кашлем. МакАлистер поднимается на ноги. Снимает пальто, кидает Кирку: — Get up. Кирк садится на земле. Через голову стягивает рубашку; от мокрой ткани тело промёрзло и всё в гусиной коже. Кирк скручивает рубашку в рулон и, отжав, растирает ей грудь, лицо, руки. Потом встаёт и стаскивает прилипшие к ногам джинсы. Выжимает. Натягивает обратно. Стоя на одной ноге, поочерёдно выливает воду из кроссовок. Обтирает кроссовки рубашкой и, связав рубашку в узел, швыряет её на середину реки. Вода с жадным плеском глотает подношение. Кирк надевает пальто. Они поднимаются на мост; Кирк краем глаза видит три трупа возле незаглушенной шкоды. Кирк вопросительно кивает в сторону всей этой композиции: пересаживаемся? МакАлистер отрицательно качает головой. Кирк про себя закатывает глаза: ебучие снобы. Никогда ни за кем не доедят. Ебучий сноб МакАлистер прижимает плечом к уху мобилу и, пока с кем-то негромко пиздит, роется у себя по карманам. Кирк догадывается сунуть руки в карманы пальто; находит зажигалку и пачку регала. Они курят, облокотившись на перила. Кирк жмурится; пальто МакАлистера тёплое и успокаивающе тяжёлое, наверное, из не ебаться премиальных овец. Через полчаса за ними приезжает неприметный тип на подвыцветшем ситроене. Кирк, подобрав полы, запихивается на заднее. МакАлистер садится на переднее, ставит сумку под ноги. Всю дорогу они с типом о чём-то пиздят вполголоса; Кирк, подняв воротник, разглядывает темноту за окном с плывущими в ней фонарями. Дорого непривычно мягкая. Кирк сам не замечает, как задрёмывает. Его будит МакАлистер: толкает в плечо. Кирк, потянувшись, осматривается; the fuck. Ситроен привёз их в Блэкпул. Блэкпул Кирк недолюбливает. Когда в кухонной раковине забивается утилизатор отходов и, как водится у бриташек, в ней полощут гору грязной посуды — вот эта застойная жижа с запахом смерти и есть Блэкпул. Сонная жирная мисс за отельной стойкой заселяет их без документов. В номере Кирк первым делом лезет под душ и, прижавшись лбом к кафелю, неподвижно стоит под горячей водой; сил намылить башку просто нет. Кирк с ужасом понимает, насколько он в говне. Горло дерёт так, что хочется почесать изнутри. Затылок горит. Кирку хочется раскроить черепушку об кафель. Его подбитая иммунка всегда держится до последнего, но если детонирует, то с помпой, до госпитализации, судорог и литра холодного физа по вене; Кирк ненавидит, блять, болеть — и ладно дома, с аптечкой и нетфликсом, но, блять, нет: Кирк в сраном Блэкпуле, ещё и с ебучим МакАлистером; полный фарш. Кирк сплёвывает затёкшую в рот воду; надежды на то, что они проспятся и двинут домой, особо нет. Кирк по опыту знает, что после таких перфомансов лучше осесть на жопу на несколько дней, не рыпаться и не отсвечивать, и МакАлистер так и сделает — МакАлистер осторожная педантичная сука, поэтому Кирку пиздец. Быстрее и гуманнее выйти в окно или доебать, наконец, МакАлистера, чтоб разрядил в лоб остаток обоймы. Кирк, развернувшись, опирается на кафель спиной. Мылит голову. Тело уёбищно слабое. Мыло пахнет ничем. После душа Кирк доползает до кровати и обрушивается в глубокий, полукоматозный сон. Просыпается, когда темно; через час или через сутки, хер знает; МакАлистер спит на соседней кровати, отвернувшись к окну. Кирк пьёт воду из чашки, которую ему на тумбочку поставил какой-то хороший человек. Губы сохнут и в глотке пожар, как будто ебанула бензоколонка; Кирк допивает и отворачивается к стене. Прижимается лбом; краска холодная и гладкая. Кирк засыпает снова. Просыпается от острой боли в плече. Открывает глаза — и оказывается лицом к лицу с МакАлистером. — Какое число? — спрашивает Кирк. Голос сипит и не слушается. — Пятое, — шёпотом отвечает МакАлистер. Кирк замечает у него в руке пустой шприц. В Блэкпул они приехали третьего утром. — Развлекаешься без меня? — пытается пошутить Кирк, взглядом указывая на баян. МакАлистер сводит брови. Следит за взглядом Кирка. — А, это, — он прокручивает шприц между пальцев.— Мне показалось, что у тебя начался бред. Сделал тебе панадол. — Спасибо, — говорит Кирк. И, отворачиваясь обратно, бормочет, — Почему нельзя было в задницу… Плечо глухо ноет. Кирка незаметно вырубает. Окончательно просыпается он уже утром. Часы над столом рисуют десять, из-за жалюзей пробивается свет. Самочувствие паршивое, голова ясная. МакАлистера в номере нет; Кирк чистит зубы, с щеткой в зубах лезет в минибар — пусто, минералка и открытая пепси. Пальто на вешалке, сигарет в кармане нет. Кирк моется, намыливаясь раза три или четыре, пока не появится чувство асептической, скрипящей чистоты. Чистит зубы ещё раз. После, обмотавшись полотенцем, выскобленный и непривычно живой, разминает затёкшую шею, ноги, прохрустывает спину, уперевшись в кровать; суставы вкусно щёлкают. В тумбочке Кирк находит аспирин. Кладёт на язык, запивает минералкой. Таблетка тает, щекоча рот пузырьками. От нехуй делать Кирк бездумно щёлкает каналы на телеке. Глаз цепляется за незнакомые пакеты под столом. Любопытство сгубило кошку, но Кирк не пусси — поэтому он лезет в первый попавшийся. Встряхивает; на пол выпадают джинсы с этикеткой. Двойная строчка и 150 поверх ценника; Кирк плюётся и от греха убирает джинсы обратно. Ёбаные богачи. Из другого пакета, поменьше, выпадает коробочка с флагманским самсунгом. Кирк, матернувшись, кладёт её обратно и, от греха подальше, задвигает всю кучу пакетов назад под стол. МакАлистер прибарахлился; заскучал, aww, бедный, — богатые тоже плачут. Кирк пинает стул. Его злит то ли головная боль, то ли МакАлистер с его неуёмным желанием выпятить набитые деньгами карманы, то ли ещё более комичное отсутствие у самого Кирка в текущей ситуации элементарных трусов со штанами; Кирк со злостью дёргает ящик за ручку. Shitttt. Скука изводит и зудит, как у торчков в ломке зудит под кожей; Кирк сдёргивает полотенце и, постелив поверх неприятно излёжанной простынки, ложится на живот. Гонит сетку каналов дальше. Региональное тв крутит какую-то смертную тоску; Кирк впадает в уныние от одних логотипов. Отсой. Говно. Кирк, вытянувшись, перекатывается с живота на спину. Телевизор постно гундит. МакАлистер возвращается вовремя: как раз когда понимание того, что делать здесь критически нехуй, достигает своего апогея. Кирк, уже изнывшийся в своей маете, в этот момент лежит, закинув ноги на стену. МакАлистер, бесшумно вошедший в номер, смотрит безэмоционально. Кирк смотрит на него вверх ногами. — Салют, — он, подхрипывая, иронически салютует двумя пальцами от виска. И, качнувшись, садится на кровати. Подтягивает угол полотенца поверх сокровенного. — Morn, — МакАлистер держит руки в карманах. — Выглядишь лучше. Под столом, — он кивает в сторону пакетов, — вещи на время поездки. — Подожди, — Кирк сводит брови. — Мне? Нахуя? — Потому что в полотенце ехать двести миль неудобно, — говорит МакАлистер. И выходит из номера. Кирк, присев на корточки, выволакивает пакеты из-под стола. Here we go again. Вываливает на пол содержимое; смартфон, джинсы, кроссы, две поло и зипка. И всё пиздец какое логотипное; блять, МакАлистер залутал все брендовые шмотки в Блэкпуле, не иначе. Кирк, умостившись на полу по-турецки, сдирает с тряпья бирки. Широкий жест, жаль, что искренне похуй — Кирк fashion диссидент, его бюджета не хватает на философию модных домов, а, значит, масс-маркет, мейнстрим и нехуй выёбываться. Джинсы за хандред-плюс фунтов стерлингов Кирк себе не avoid. Но это Кирк — а это МакАлистер. Из категории про diff жопы с пальцем и про всё те же классовые штучки; то самое если нет хлеба, пусть едят бриоши; МакАлистер либо из тех, кто на серьёзке пьёт эвиан, либо хочет почесать эго, в очередной раз выпятить, какой он классный, перед коттером? — да no problem, пусть поиграется. Кирк не возражает; его крестьянское подобострастие можно купить, кидайте пенсы на кредитку. Он натягивает джинсы, шнурует филы. Смотрит на свёрнутые квадратиками поло. Тупо не брать, когда дают; но поло Кирк ненавидит. Поэтому застёгивает зипку на голое тело. Подтягивает джинсы; двенашка, МакАлистер переоценил его жопу. Перед выходом Кирк включает смартфон; симка уже внутри, ба, какой сервис. МакАлистер ждёт в коридоре. Кирк хочет отшутиться про папочку, выгуливающего свою сучку. Они обедают в квин стрит. Зелёные чехлы и морёный дуб; Кирк под столом нервно сучит ногой. Олди-голди Англия; самомнение бриттов настолько раздутое, что, не умещаясь, уже прёт изо всех щелей. Кирк отворачивается к бару. Он игнорирует официантку; МакАлистер поверх меню смотрит с нехорошей претензией. — Какие-то проблемы? — Кирк, когда официантка съёбывает, с вызовом вздёргивает подбородок. — Нет, — говорит МакАлистер. Он оглаживает рукав джемпера. — Поделись, чисто для справки: твоя семья отмечала лугнасад? Кирк кривит рот. — Ты так намекаешь, что ждёшь благодарности? За это? — он двумя пальцами оттягивает кофту. — Или за это? — он, откатив рукав, тычет в ссадину, оставленную в момент удара бампером об мостовое ограждение, — Или что меня в очередной раз чуть не ёбнули? А? МакАлистер слушает. У него раздражающе спокойное выражение лица; Кирк с полутона переходит на шипение. — Go-odd, ты и the co каждый раз вытаскиваете меня из дерьма с искренней уверенностью, что я вам пиздец обязан, — он перегибается через стол. Официантка, принимающая заказ у парочки по соседству, обеспокоено оборачивается. — Но вы почему-то очень, блять, виртуозно не замечаете, что сами меня в это дерьмо и суёте всегда. Благодарность, блять. Может, отсосать тебе ещё? На «отсосать» официантка оборачивается повторно. Кирк облизывает пересохшие губы. Откидывается на стуле. — Так, — МакАлистер с улыбкой кладёт локоть на спинку. — И? К чему этот спич? Хочешь больше денег? Преференции? В чём вопрос? — он описывает ладонью полукруг. Кирк презрительно цыкает и поворачивается лицом на зал. Виснет тишина. МакАлистер пригибается к столу. Звенькает сервировочная тарелка. Кирк непроизвольно дёргается; Кирк ебучий невротик. — Такой ты страдалец, — шепотом говорит МакАлистер. — Пожалеть? — он под столом пинает Кирка коленкой. — Ты ж не за бабки у нас сидишь, а? Главная жертва. Кирк закусывает верхнюю губу. Он готов попиздиться с МакАлистером прямо сейчас, хотя дракой это будет первые пару секунд, а дальше уже Кирком протрут поверхность, расколотят посуду и проверят на прочность полы; против МакАлистера у Кирка шансов нет. Кирк складывает ладони в замок, прохрустывает костяшки. Избиение звучит не так плохо, если оно — цена за переебать мудачку. Мудачок поломал Кирку жизнь, Кирк сломает ему нос — почти квиты. Кирк косит глаза на МакАлистера. МакАлистер залипает в айфон. Кулаком в переносицу и сразу же — по зубам. Кирк подбирается для броска. Fine. — Ваш кофе, — официантка ставит между ними кофейник с двумя чашками. — И завтрак, — она, чуть присев, сгружает с подноса тарелки поверх сервировочных. Кирк, качнувшись на стуле, с отвращением смотрит на текущий по тосту желток. По необъяснимым причинам яйца пашот с детства вызывают рвотный рефлекс; Кирк в целом предпочитает еду однородной консистенции и подаваемую несмешанно, секторально на одной плэйт, — школьный психолог вцепилась в этот моментик и на приватных беседах делала родителям мозги. РАС у Кирка не подтвердили. — Спасибо, — МакАлистер с тенью улыбки кивает официантке и откладывает айфон экраном вниз. Официантка уходит. Кирк пододвигает к себе тарелку и вилкой, как рычагом, отгибает верхний, залитый яйцом тост, чтобы вытащить нижний, чистый. Ножом соскабливает с салата налипший кунжут. Запивает кофе; зубы неприятно скользят по толстому бортику кружки. Кофе кислит. Кирк не любит Блэкпул за повсеместный дух мшелости и пресмыкание перед туристами — искусственная патина на фасадах, заигрывающие со стариной однотипные caffs на набережной. МакАлистер рассчитывается за двоих, они выходят на улицу. Апрель холодный и мокрый, весна в этом году долго раскачивается; Кирк накидывает капюшон. МакАлистер швыряет ему ключ. — Иди в отель. Подрочи или чем ты там стресс снимаешь, — он поднимает воротник пальто. — Проспись. И давай без фокусов дальше, я тебе не мамочка, терпеть выкрутасы не буду. Не доводи до греха. Окэй? Кирк молча передёргивает плечами. МакАлистер уходит. Кирк уходит в противоположную сторону; конечно, не в номер. Не чтобы поднасрать МакАлистеру — не только чтобы. Вот это ебучее «not push to sin» — это чё за хуйня вообще. Кирк спускается к набережной; толстовка уже пропиталась изморосью, ветер хлещет по лицу и руки мёрзнут — холодно. Воздух ближе к воде солонеет. В тумане едва проглядываются очертания кирпичных стенок тауэра. На море шторм; Кирк садится на мокрые ступеньки и, уперевшись локтями в колени, смотрит. Вода лижет каменные уровни кэпсами, разбиваясь об стыки и уползая назад, в чёрную глубь. Кирк, забывшись, охлопывает себя по карманам; сигарет нет. Он возвращается в отель лайк а пикша — холодный, солёный и мокрый. МакАлистер курит на балконе. Кирк хочет выклянчить сигарету, потом передумывает; молча расстёгивает кофту, швыряет на кровать. Не нагибаясь, стягивает кроссовки: поочерёдно наступает на пятку левого носком правого и наоборот. Идёт в душ. На следующий день они затемно выезжают из Блэкпула. Дома Кирк наконец-то ложится в тёплую ванну. Британский прикол с экономией воды переходит все рамки; душевые кабины для гоминид сапиенс унизительны как феномен. В ванне Кирк забивает косячок. Он славно потрудился и потерпел; он заслужил. Жирный Финни за прогулы вытрахал все мозги. Оказывается, никто из ИРА не потрудился прикрыть жопу Кирка и предупредить дорогое начальство, пока сам Кирк откисал без мобилы и в невменозе; — well, well. Кирк опять выкрутится сам. Он же как раз неприятный скользкий тип. Кирк затягивается. Всё-таки пришлось наведаться к Дайти за бошками. У Дайти красивые стоячие сиськи и ноги гниют от крэка, но бошки у неё реально лучшие в Ирландии. Кирк затягивается. Голова приятно тяжелеет; это психосоматика. С тумбочки из прихожей пищит самсунг. Кирк недовольно откладывает самокрут на саусер и, не вытираясь, шлёпает к телефону. Вдруг там у кого-то опять течка, срачка, армагеддон и ответить надо right now — although, Кирку не то чтобы сильно есть дело. Он пару секунд втыкает: вертит мобильник, ища в темноте сторону с экраном. Экран приветственно загорается плашкой о +1 месседже. Месседж от М: «заеду через час, есть дело». Кто бы это ещё мог быть в два ночи; конечно же, М. OK. Как говорят янки, оукэй. Кирк ставит мобилу на беззвучный и кладёт обратно на полку экраном вниз. Отпирает входную дверь: welcome. Возвращается в ванну. Берёт косячок с блюдца и, сунув в рот, заново раскуривает. Свет от зажигалки неровно лижет ладонь. По стенам ползут волнистые тени. Кирк мягко, почти без плеска ложится в воду. Сладко. Дым щекочет ноздри. Непривычно спокойно. МакАлистер приезжает через неимоверно растянутое угаром количество времени. Он догадывается дёрнуть ручку и зайти в квартиру, после догадывается зайти в ванную; Кирк встречает его расслабленной улыбкой, еле удерживая потяжелевшие веки. МакАлистер облокачивается на раковину. Он ничего не говорит и выглядит усталым, безмерно усталым; — Wanna? — Кирк, предлагая, протягивает ему косячок. — Thanks, — МакАлистер кивает. Он забирает из пальцев смятённого Кирка косяк и жирно затягивается. — Можешь сделать себе сам, — говорит Кирк, свешиваясь через бортик. Вода, колыхнувшись, выплёскивается на пол и МакАлистеру на брюки. МакАлистер отрицательно качает головой. — Позже. Он пускает дым красиво, струйкой, и в её ореоле похож на разворот вога или Абсолема; Кирк кладёт подбородок на предплечье. МакАлистер подносит ему косяк. Кирк перехватывает зубами, зажав в челюстях, затягивается; на эмали, как от сигарет без фильтра, проступает ощутимый налёт. МакАлистер опускает ладонь в воду. — Остыла, — задумчиво говорит он. И мокрой рукой выдёргивает косяк у Кирка. Потом они курят на диване. Распотрошенный пакет с травой и бумага распнуты на журнальном столике; МакАлистер крутит сам, Кирк сидит в домашних штанах на голое тело, по-турецки сложив ноги. Голову приятно мажет и пусто, по-хорошему безыдейно; Кирк смотрит на брюки МакАлистера. Складка на свету маняще приятная. Кирк тянется, чтоб потрогать, проверить фактуру наощупь; он следит двумя пальцами от середины бедра до шва и, удовлетворившись, приваливается плечом к диванной спинке. Рука безвольно падает на велюр между его коленкой и кофейной брючиной. МакАлистер, подрасслабленный, смотрит с улыбкой. И, затянувшись, так же двумя пальцами оттягивает Кирку резинку штанов и отпускает. Кирк трётся зудящей щекой об его плечо. МакАлистер треплет по затылку и проходится ладонью об загривок и вниз, втискиваясь между обивкой дивана и влажной спиной; ладонь остаётся между лопаток и от её тяжёлого, давящего тепла Кирка сейчас даже не тошнит. МакАлистер чуть двигает пальцами — щекотно, Кирк, поперхнувшись дымом, пригибается, чтоб откашляться. МакАлистер наклоняется следом. Его ладонь сползает со спины на бок и с силой сжимает. Кирк поворачивается к нему. Они молча разглядывают лица друг друга; МакАлистер смотрит в глаза, потом ниже, на губы. И то ли крайняя плотная хапка бьет по центру принятия решений, то ли выношенный годами ресентимент ищет способ выйти; Кирк хватает МакАлистера за ухо и, притянув к себе, кусает за губу. МакАлистер разжимает ладонь, стискивавшую бок, и ей дёргает Кирка за шиворот. Кирк обеими руками вцепляется ему в горло. МакАлистер наваливается сверху, пробивает кулаком в ливер; они кошачьим клубком скатываются с дивана. Раздразнившись, катаются по полу; Кирк спиной влетает в журнальный столик, блюдце с баттсами разлетается об ламинат. Он пихает МакАлистера локтем в грудь, коленкой блокирует одну руку, другой получает в морду. Во рту привычно кислит железо. Кирк, крутанувшись на бок, бьёт МакАлистера в ухо. МакАлистер до хруста выворачивает ему предплечье. Борьба подстихает. Кирк, отплёвываясь от крови, лежит, прижатый к полу. МакАлистер сидит сверху. Одной рукой и коленкой держит ноги Кирка, другой фиксирует руки, скрученные за головой. Кирк облизывает губы. Воздух в квартире мутный и сладкий. МакАлистер пытается отдышаться; грудь под намокшей рубашкой ходит неровно и глубоко. Кирк дёргает пяткой. Пробивает на хи-хи; Кирк ржёт. МакАлистера цепляет коллективным инстинктом; плечи подрагивают, разбираемые укурным смешком. Кирк сдувает с переносицы налипшие волосы. От смеха уже трясёт. — Да у тебя встал, — сквозь ржач говорит он МакАлистеру. МакАлистер, вытирая рукавом заслезившиеся от смеха глаза, говорит: — Заткнись. Когда чуток попускает, Кирк по стеночке встаёт, чтоб открыть окно. От свежего ветра с улицы башке светлеет, люто прёт на пожрать; Кирк звонит китайцам, отмывает засохшую кровь с ебальничка и расплачивается с курьером кредиткой МакАлистера. Они едят на полу. Палочками, как в дебильных японских мультиках. МакАлистер, вытирая бороду салфеткой, говорит: — Через месяц будет ещё одна поставка от вестоидов. Снова поедем в Лондон. Ты, — он смотрит на Кирка. — Надо разобраться с тем, чьи ребята нас подрезали. И кто-то им слил. Возможно, из наших. Я перед Лондоном вкину дезу по разным источникам и так подцветим канал утечки. Тебе придётся поехать. Кирк накручивает лапшу на палочки. — Ещё один такой тур и меня выпрут с работы, — он со злостью втыкает палочки в кусок лотоса. — На службу с таким послужным меня не возьмут, вам я стану нахуй не нужен и буду днём носить поднос лощёным сэрам типа тебя, а ночью на Линенхолле пахать за таблеточки. Супер. Всегда мечтал. МакАлистер кидает смятую салфетку в коробку из-под своей лапши. Поднимается на ноги, отряхивает брюки. — У тебя выраженные оральные фиксации, — говорит он. — Найди кого-то, кто даст тебе в рот, дружище. Не мучай себя. На время Лондона сделаем для твоего шефа алиби из больнички. Всё, чао. МакАлистер, забрав пальто, уходит. Кирк остаётся сидеть на полу. Под окном, фыркнув, заводится и уезжает машина. Кирк сгребает остатки жратвы в мусорку; есть не хочется. В участке перед планёркой он без повода шлёт Бреду нахер; Бреда обижается и в патруль Кирк едет с раздражающим веснушчатым типом. Типа зовут то ли Лиам, то ли Райан, он неуёмно пиздливый и терпения Кирка хватает ровно два светофора. На третьем Кирк, повернувшись к что-то рассказывающему Лиаму-Райану, сквозь зубы говорит: «заткнись». И смена проходит в блаженном молчании. Неделя идёт почти гладко; Кирк возвращается на рельсы регулярного приёма колёс и после двухмесячного отсутствия заваливается в gym; фитоняшка на ресепшне приторно улыбается. Кирк, забирая ключ, кривит рот в ответ. На тяге нижнего блока он рвёт себе флексор в правом запястье. Закидывается артоксаном, возвращается на подход. С тренировки выходит на полусогнутых. Почти хорошо. От травмированного тендора траекторию в служебном тире слегка ведёт; не критично. Кирк перетягивает запястье эластичным бинтом. Галлагер в курилке шутит про дрочку. Кирк шутит про его маленький пенис; они, вяло потолкавшись, расходятся за компы. Рутина течёт вяло и неумолимо. В ночь перед выездом в Лондон Кирку не спится. Он думает обо всякой хуйне, добредая в лабиринте мыслей до слов МакАлистера про отсос; в академии у Кирка был инцидент с парнем со старшего курса. Кирку тогда не особо зашло, но и отвращения не вызвало — примерно никак, total flat. Кирк тогда здраво решил темку не раздвигать и окно овертона не теребить. По прошествии многих лет всё сохранилось в той же позиции — в не фигуральном смысле, чтоб по губам поводили и по щекам постучали, Кирку не хотелось. В каких-то шатких, ебаных состояниях души и тела к МакАлистеру, по иронии оказывавшегося в зоне досягаемости, Кирка влекло, но не так: просыпалось архаичное, тягучее желание сцепиться, укусить, уебать и подраться, и злобы в этом не было, было что-то другое, взвешенное и цельное, названия чему Кирк не знал, — от силы этого чувства хотелось вжаться всем телом и, ткнувшись разбитым ебалом в локтевой сгиб, иступлённо скулить. Утром пасмурно. Дождя не обещали, но верить синоптикам — примерно как верить жарко любимому government; Кирк обстукивает об лобовое дождевики. На проливе они скинут ласточку и пересядут в другую, кем-то подогнанную, неприметную тачку; МакАлистер любит путать следы и Кирку иногда кажется, что паранояльные штучки в нём выходят далеко за пределы родительства; ехать вдвоём на конвое партии fасов — самоубийство. МакАлистер говорит: знают двое, known to everybody, вертляво подменяя слово «свинья». Кирк прикусывает ноготь на большом пальце. МакАлистер главный, а кто девочку кормил, тот её и танцует; Кирк не спорит, он рулит и проглатывает всю хуйню, когда на карман щедрый хозяин швыряет котлету; Кирк меркантильная сучка. А то, что он никого, кроме себя, не продал — так просто некого. Кирк чуточку фулиш. Кирк постукивает ладонью по рулю в такт радио. Гладкоствольную смерть в их дождливый неверленд пакуют те же смуглые руки, которые любовно собирают на склонах мак и потом коптят его в плоскую жирную котлету; или не те, — Кирк не различает детей гор, их песчаный шершавый говор и нездорово жёлтые белки глаз. В Белфасте и Дублине они, оторванные от сиськи мамки-природы, ютятся по цветным кварталам, жалкие и чуждые этой стране, лишённой халцедоновых хребтов. Бедолаги в трущобах, пропахшие дзирой и опиумным дымком; дети, не выговаривающие yes, при виде машины с опознавательными щемятся в увешанные бельём проулки. Сплошное трабл; Кирк, отпустив руль на ровной трассе, вытягивается: затекла спина. Облака плотно висят над дорогой. На горизонте, выгрызанное линией переправ, волнуется море. В Лондоне им не рады. Фуру по обводной загоняют на богом забытую импаунд-лот. Они выезжают на переговоры. МакАлистера по дороге перехватывают звонком; Кирк едет один и выходит, что к лучшему: джентльмены в кожаных куртках заворачивают его еще до барного лобби. Ангар, ставня-ракушка, Кирка валяют по бетонному полу и на совесть пиздят ногами. Кирк, закрывая селезёнку предплечьем, думает, что МакАлистер всё-таки долбоёб: на сделки в соло не ходят. Даже по джентльменским соглашениям. Кирку выбивают два пальца. Он называет место; тогда еще присутствует смутная надежда, что МакАлистер потрудится озаботиться делами своего невъебически ценного кадра. Зря. Кирка заталкивают в тачку между двух джентльменов. В обозначенном месте груза, конечно, нет. Откуда бы ему там взяться; Кирка таскают по складской парковке за шкирку. Джентльмены недовольны. Кирк сплёвывает вязкую розовую слюну. От выбитых пальцев боль на каждом движении прошивает локоть. Хуёво. Хуже, что Кирка, похоже, никто не ищет. Его начинают воспитывать прямо там: ставят на колени, потом раком; пихают глок в ощеренный рот, щедро качнув зубы двумя касательными дулом об челюсть. Джентльмен, стоящий за спиной, дёргает Кирка за ремень брюк. Кирк инстинктивно поддает ему каблуком; судя по мату, набойка влетает под колено. Джентльмен с глоком называет Кирка ирландской блядью и, вытащив ствол у Кирка изо рта, стреляет ему в руку. Пуля застревает в мякоти у луча. Кирк жмётся лбом к оцинкованному стыку в полу и, закусив губу, скулит. Глюк тёплым дулом упирается ему в макушку. Незнакомую с глоком руку заворачивают к лопаткам и, подхатив за плечи, валят на спину; джентльмен, продолжающий держать глок у башки, свободной ладонью сжимает Кирку челюсть. Двое держат ноги; один из них тянет с Кирка штаны; ебанутый, животный азарт, подстёгнутый злым адреналином, искрит в пыльном воздухе. Чел, спустив брюки до колен, смотрит на Кирка: «где товар, сука?» Кирк харкается через сжимающие челюсть пальцы. Получает ботинком в солнечное. Обмякает. Ебут ожидаемо ощутимо: без гандона и по слюне. Кирк, помятый прелюдией с тяжкими телесными, ведет себя тихо. Тело ноет всё, целиком, но боль пока еще свежая, от нее приятно дуреет башка; Кирк косит полиприкрытые глаза вбок. На курсах по emergency учили расслаблять тело, если не получилось сгруппироваться. Кирка тошнит, когда из него с уёбищно громким хлюпаньем достают хуй. Вытирают об ляжку; блять, ёбаные извращенцы. Овсянка на воде, изнасилования — мысль виснет незавершённой: чел с глоком, всё это время сжимавший Кирку башку, видимо, засмотревшись на член дружка, даёт фору. Кирк дёргается. Освобождает ноги. Кусает за пясть, рывком выбивает глок. Локтем стучит куда-то по мягкому; чел отшатывается, давая Кирку окно в пару секунд. Кирк, крутанувшись, оказывается полулежащим у глока. Поднимает, доводит затвор. Три выстрела — три тела лежат в полутёмном пустом паркинге. Кирк, качнувшись, встаёт. Подтягивает брюки; бёдра уёбищно липкие. Кирк разряжает контрольные; два выстрела, на третий не хватает патрона. Тела лежат неподвижно. Кирк оглядывается; невдалеке у опоры белеет кирпич. Третьего — того, который вытирал хуй Кирку об ногу и сплёвывал себе на пальцы, на которого по иронии не хватило заряда, — Кирк добивает кирпичом. Он бьёт молча, с размаху, очень ритмично, пока на бетон из разможжённого черепа не вытекает глаз; после этого к горлу подкатывает блевотный комок. Кирк отходит к стене; рвёт водой с желудочным соком. Он снимает пиджак и обтирает подкладкой строительную пыль, кровь и частички мясной каши с кожи и ботинок. Стягивает с джентльмена почище — обе пули вошли в грудь и голову не насквозь — курточку, взамен наряжает джентльмена в свой пиджак. У джентльмена в кармане обнаруживается портсигар и носовой платок; Кирк заматывает руку. Надевает курточку. Вынырнув с парковки, круто сворачивает за угол и закуривает. Из желобка на фасаде пентхауса через квартал он черпает воду, протирает лицо, волосы. Моет руки. Тошнота на воздухе отступает; Кирк, повертевшись на улицах, падает в шум метро. Перепрыгивает через турникет. На сигарету выменивает туристический атлас у бродяжки и, проследив пальцем по развороту, едет на другой конец Лондона. Оттуда, настреляв пенсов, звонит МакАлистеру. Из ебаной синей будки, как в докторе who; свой самсунг Кирк перед выездом на сделку специально выложил на комод. МакАлистер привозит пальто. Он вздрочен и слушает жадно. Шутит про фрейдовское трио у мудачков Ханта; Кирк в рассказе опускает детали. На переднем старушки форда тесно и душно; Кирк сжирает, кажется, горсть энадина-экстра, найденного в бардачке; голова трещит непередаваемо. Знобит. МакАлистер курит и сучит пальцами по рулю. Куртку они скидывают в коллектор за цыганским райном. В клозете кафешки Кирк, упираясь ладонями в раковину, думает, что дома надо провериться на гепатиты и hiv. От еды тошнит, озноб нарастает. В машине перед глазами начинает плыть панель, растекаются рябью дворники; Кирк, уткнувшись виском в стекло, закрывает глаза. Рот пиздец сушит. Кирк проваливается в темноту, теплом прошибающую затылок. Просыпается в горизонтали; незнакомый потолок качается, как на паромчиках в Северном проливе. Кирк вытягивает перед собой руки; он без пальто и водолазки, простреленная рука перебинтована марлей, в другую воткнута система; над головой, прикрученный бинтом к швабре, болтается флакон с прозрачной жижей. Кирк садится рывком, щупает голову; затылок до сих пор ноет, но значительно тише, монотонно и тошнотненько. Он оглядывается: комната, ореховый гарнитур, будда на столике, возле будды теплятся духпы. Под жопой Кирка обтянутая дермантином софа. Из дверного проёма проникает жёлтый свет, но разглядеть что-то в нём сложно: на манер бунгало с притолоки спущены плотные ряды чёток с кистями. Кирк, забывшись, сгибает здоровую руку; больно. Он аккуратно разгибает локоть: сраная капельница пробила вену. Блять. Кирк вытаскивает выскочившую иглу, прижимает место вкола пальцем. Из системы на пол начинает лить что-то водоподобное; Кирк отслеживает по системе до колёсика, перекрывает; из-за стены слабо долетают обрывки речи. Кирк спускает ноги с софы. Встаёт. Хватается за швабру; голова кружится. Он отдирает от марли, держащей флакон, кусок и, свернув, подкладывает вместо пальца. Прижимает, согнув локоть. Флакон, лишённый поддержки, соскальзывает и падает на пол; голоса за стеной стихают, Кирк слышит шаги. В комнату, цокнув шторой-чётками, заходит индус. — О, — он, потирая руки, оглядывает Кирка, — вы проснулись. Как вы? Кирк неопределённо ведёт плечом. — Вам стало плохо из-за кровопотери, — индус подходит ближе. Кирк настороженно подаётся назад, впечатываясь голенью в обивку. Рука тянется к швабре. Паджит, срисовав манёвр, притормаживает. — Меня зовут Виш, вас привёз ко мне ваш друг. Кирк сжимает швабру в кулаке. Снова щёлкают чётки; за спиной индуса, будто в подкрепление его слов, возникает МакАлистер. Кирк исподлобья смотрит на него. МакАлистер смотрит в ответ, хмурит рыжие брови. — О’Райли, — говорит он, — этот добрый человек, — МакАлистер кивает на паджита, — выковырял из тебя, говнюка, пулю и не дал тебе сдохнуть. Будь добр, отпусти швабру и не выёбывайся хоть пару минут. Кирк разжимает кулак. Он вопросительно смотрит на индуса. Индус, всё же не решившись подступить ещё на шаг, утвердительно кивает. — Да, вам повезло, пуля не задела нервов и даже надкостница почти целая, — он трёт сложенные пальцы левой руки большим пальцем правой. — Перевязки, антибиотикотерапия и покой, и вы скоро будете в полном порядке. — Ага, — Кирк, отворачиваясь, облизывает губы. — Спасибо. МакАлистер берёт индуса за плечи. — Да, Вишал, большое спасибо, — он похлопывает индуса по рубашке, — Сейчас мне нужно кое-о-чём поговорить с моим другом, фейс ту фейс, хорошо? — и, не дожидаясь ответа, мягко выпирает паджита из комнаты. Кирк плюхается обратно на софу. МакАлистер, убедившись, что индус ушёл, садится рядом. Он молчит. Кирк теребит бинт на простреленной руке. Остаток дней в Лондоне он проводит на жопе ровно: днём отлёживается в цветном хостеле, вечером выползает бесцельно прошвырнуться по кварталу. Райончик скверный; мигранты, по фасадам внахлёст мигают иероглифы. Воздух тухленький. Рука болит монотонно и сильно. Кирк уже на второй день мечтает её отгрызть, много курит — от скуки и чтоб отвлечься. МакАлистер чё-то мутит. Кирка в свои мутки он не посвящает — Кирк и не просится, нахуй надо, только вот занять себя решительно нечем; он, мусоля сигарету, челноком изрезает северо-восточные трущобы вдоль и поперёк. Тоскливо. Чердак от непривычного простоя течёт. Кирк курит ещё больше; МакАлистер, приезжающий переодеться, в лучшем случае — поспать, тоже курит overmuch. Кирк понимает: дела со всей этой пакистанщиной вышли дрянь. Крутиться в поисках новых покупателей, чтоб скинуть пекущий карманы груз быстро, но не продешевив, — отстой; фура впилась в задницу занозой и нарывала, с каждым днём всё больше грозясь вскрыться конфликтом с лондонским криминалитетом. У местных, если tell the truth, обнаружилось ангельское терпение: больше недели терпеть пришлых, шуршащих в твоей кормушке, — есть в этом чё-то библейское. В том, что их вошканья заметили и теперь пристально вели, Кирк не сомневается. Даже визаут тэйкин в расчёт шлёпнутую троицу; Кирк на вещи смотрит реалистично. Двухметрового лепрекона, активно шныряющего по гейтерингам, игнорировать сложно. Так что шороху они уже навели и глаза поднамазолили. И даже здесь, в столичной клоаке, посреди муслимов и фриганов, найти их не прям сложно — было бы желание. So, терпение у лондонцев рил ангельское. И на чужой территории таким гостеприимным хозяевам лучше нервишки поберечь; Кирк думает, что пора съёбывать. Пока дают и etc. Кость из горла надо сплёвывать, пока она не зацепилась об пищевод. Но Кирка не спрашивают. Кирк в пабе сидит за баром и сосёт американо; понедельник, девять вечера, по посадке негусто. От МакАлистера капает смс: «✌️». Кирк суёт под блюдце два доллара. Они уедут сегодня; значит, сукин сын МакАлистер удачно толкнул железки. Кирк вытряхивается из паба. Чернявые пакистанские дети на тротуаре играют в хоп-скотч. Их взрослые братья и сёстры собирают мак и миротворческое оружие, чтобы дяди в твидовых костюмах толкали его андерклассу в поддельных найках. Кирк курит, прислонившись к стене. Неторопливо пускает дымок. Девчушка в косынке, скача на одной ноге, подбирает битку — раздавленную банку из-под пепси. Кидает. «Ча-ар!» — она довольно оборачивается к другим детям, — «Аур панч!» Банка ширкает об асфальт. Кирк давит окурок ботинком. Когда он добредает, МакАлистер уже в хостеле. Сидит на крошечной кухне, вытянув ноги. У плиты, чуть не бодая его локтем каждый раз, суетится сухонькая вьетконженка. На подоконнике стынет чья-то кастрюля. Густо пахнет бейзаром. Кирк, оперевшись о косяк, смотрит на МакАлистера. МакАлистер замечает его не сразу; заметив, головой указывает в сторону номера. Кирк делает бровями на выход. МакАлистер кивает. Пора валить. Кирк цепляет сумку; вещи собраны, Кирк всегда on standby. С его крыскиным образом жизни по-другому нельзя — в любой момент могут нарисоваться проблемки и надо быть не то что on standby — надо быть ещё и on toes. И Кирк is. На пенале в прихожей спит тревожная сумка с чистеньким гугл-смартфоном, пачкой зелени, стеснительно перетянутой резинкой; под стопкой футболок баночка бруфена. Кирка ни разу не вытряхивали из постели, не заставали врасплох — было бы супер, если бы и впредь не. Дорога домой монотонная и удушающе напряжная. МакАлистер ведёт сам и не разлепляет пасть, как будто зашили; Кирк ёрзает на пассажирском. Discomfortable. В долгожданном доме тоже оказывается не очень. Соу-соу; так себе. Кирку хуёво. Перед сном в глазах встаёт ебучая Лондонская парковка. От этого плотного, несмываемого наброса подсознания Кирка тошнит. Его как будто зажимают там снова и снова, укореняя ненависть к собственной слабости; Кирк хуёво спит и ненавидит мучительный неизбежный промежуток между бодрствованием и небытием, когда мозг выкидывает коленца. Парковку в Лондоне и рот, полный крови и бетонной крошки, Кирк проживает из раза в раз — это и есть сансара, Кирк за всё сотворённое им говно заслужил. Сонный паралич превращается в пытку. Кирк наёбывает покосившийся ид биохакингом: мелаксен за час, кружка чёрного кофе за двадцать минут до сна. После особо потной смены угрызения поёбанной во всех смыслах чести догоняют прям в душе, под шум воды. Опять парковка, заломанный локоть, под пятками шуршит листовое железо. Всё выучено до мелочей, Кирк смотрел эту дивидишку на репите; руки сжимаются на икрах, раздвигают коленки. Кирк привычно поднимает взгляд и вместо типа, который уже как родной, вдруг видит МакАлистера. Пиздец. Инсомния трещит по швам, но сетчатка под веками в образ вцепилась жадно, до флюоресцентного красного контура; Кирк, зажмурившись, досматривает ситуацию уже мысле-образно. Подкорка с барского плеча подбросила секс с МакАлистером — класс. Кирк, прижавшись лбом к кафелю, с отвращением дрочит. С того момента в фантоме всегда МакАлистер. Две травмы слиплись, как собаки на вязке; Кирк придрёмывает в машине и, словив очередной бэд-гуд-трип, подрывается на кресле, хуячит кулаком по магнитоле — сенсор в мясо. Кирк бьёт ещё раз, иступлённо дёргает экранчик на себя, выламывает из рамки; магнитола безвольно виснет на проводах электронными еблом вниз. Кирк, высунувшись в окно, курит. Он начинает снова ходить к психотерапевту. Так, больше для галочки; на сеансах сидит нога на ногу и сучит носком ботинка. Психотерапевт сначала терпит, на четвертом или пятом акте молчания, дроча очки за дужку, говорит: «так мы с Вами, Кирк, далеко не уйдём». Кирк хочет сказать этой бляди с зализанным пони-тейлом, что ему никуда и не надо. Блядь хочет вытрясти из него душу; это, в общем-то, её прямая работа, но Кирк не хочет и не знает, с чего начинать: кайнда, «док, меня тут недавно — хотя, знаете, док, началось всё сильно раньше — once upon a time к одному мальчику вместо Олле Лукойе пришёл лепрекон и рекрутировал мальчика в пираты капитана Крюка, и мальчик с тех пор живёт, как ебучая синдерелла, только после миднайта значок гарды превращается в значок с Бобби Сэндсом». Clusterfuck. Кирк облизывает сохнущие губы. Часы над дверью в кабинете психотерапевта показывают спасительные семь минут до конца исповеди. Психотерапевт говорит продолжать the same way, нормализовать сон (Кирк невесело ухмыляется) и регуляризировать спорт, — как скажешь, свити! после тренировки в зале Кирк идет в душ. Мылит башку, смывает, мылит еще раз; тип из соседней кабинки, замечает Кирк в этот момент, на него пялится. Кирк смывает шампунь. В животе противно растекается злоба; Кирк закрывает вентиль и налетает сразу с бычкой, сбивая типа с ног. В два щелчка размазывает ебало; челы из раздевалки, призвавшиеся на шум, оттаскивают его в четыре руки. У типа рассечена бровь, но нос на месте и сам тип уёбищно миролюбив; он говорит Кирку, типа, бывает, бро, more health, less stress, пытается пожать руку, — Кирк кривится. Чудом проносит без обращения и неминуемого таких случаях увольнения. Абонемент в зал, конечно же, аннулируют; онестли, don give a fuck; Кирк на прощание с чувством хуячит дверцей опустевшего шкафчика. На обеденном перерыве Кирк зажимает Бреду в подсобке. У Бреды под служебными брюками кружевные брифы и сиськи приятно умещаются в ладони; Кирк, уперевшись локтем в стену, вовремя понимает, что у него не встаёт. Бреда этого уловить, к счастью, не успевает; Кирк садится перед ней на колени и отрабатывает программу языком. Бреда сжимает ляжками его виски и маникюром царапает ухо. Потом Кирк в туалете чистит зубы мылом. В курилке, разжевав выковырянную из фильтра кнопку, думает о вечном. Под вечер отсыпного он, натянув скинни и парадный худак, выползает в бар. Любая теория требует покрепления; статистическая валидация случая выборкой — Кирк лакает маргариту и титаническими усилиями держит на лице улыбочку. На него клюёт рыжий chad в рваных джинсах. Парнишке не больше двадцати пяти, от него пахнет репликой саважа и Кирк незаметно слизывает с ладони релаксирующие штучки — нервный комок в груди расплетается, Кирк слушает болтовню парнишки, растёкшись в расслабленную миролюбивую кляксу. Он подпирает щёку рукой; в моменте всё не так уж и отвратно. Парнишка гладит Кирка по коленке. Уже на адресе, расстёгивая ему ремень, Кирк слышит роковое «презервативы в тумбочке» — в размякший мозг ввинчивается осознание, что ситуация цугцванг. Кирк раздосадованно дёргает язычок замка на ширинке; waste, всё просрано. Трахать будет он, а не его. Slander или типа; зря лез в окно дискурса, хватило бы форточки. В следующий раз Кирк выбирает бар помаргинальнее, с разбросом контингента пошире; там гоняет по стойке вайт Leprechaun, скучающе трёт указательным пальцем скулу. Тут улов попизже; его щиплет за задницу чел в кожанке и с улыбкой Глазго; Кирк про себя называет его мистер ебло. Мистер ебло трахает Кирка в эконом-номере отеля подешевле; ожидаемо, — трахает грубо и первый раз, стянув гандон, спускает на спину, второй — на лицо. Сразу после съёбывается; Кирк ещё какое-то время лежит, курит и обмозговывает странное ощущение от влажной руки, перехватывающей поперёк живота. Потом какого-то хуя звонит МакАлистер; Кирк принимает душ и, поймав кэб, едет на ковёр. МакАлистер, не дёргавший его со времён Лондонского провального кейса, встречает у подъезда. Эту квартиру для пересидок ИРА сняла недавно, месяца два назад, может, три; Кирк с любопытсвом оглядывает серые стены. В прихожей и гостиной стоит плотный сигарный дым. МакАлистер проходит в комнату; Кирк молча тащится следом. В комнате МакАлистер садится в одно из двух кресел у журнального столика. Кирк, не дожидаясь приглашения, обрушивается во второе. МакАлистер достаёт из кармана халата портсигар, суёт сигару в зубы, раскуривает; Кирк уводит нос к картине на стене. Горький запах щекочет ноздри. Кирк изучает мазню; пруд, кувшинки. Он уже трезв, но на руки МакАлистера всё равно смотреть неприятно; мысли сразу, огибая костистые ладони, стекают в направлении члена. — Так, — кашлянув, глухо говорит МакАлистер. — О’Райли. Кирк, успевший скрутиться на кресле в закрытую позу, поворачивается к нему. МакАлистер подбирает откуда-то из-под ковра папку, кидает Кирку. Кирк ловит. — Открой, — МакАлистер кивает на папку подбородком. Кирк шуршит разворотом. — Кин, — он поднимает глаза на МакАлистера. — Чинк? — Ты шовинист. Бритт, — МакАлистер выпускает колечко дыма. — Ребята там неплохо нарыли, но ты тоже по своим погляди. Работает на косгов. Надо бы перехватить. Сейчас айтишники везде нужны. — Программер по сёрнэйму Кин, — усмехается Кирк. — Точно чинк. — Английского происхождения, — МакАлистер затягивается и снова пускает колечко. От выкуренного им за эту, по всем признакам, нервную ночь усы по нижнему краю еле заметно высмолились. Кирк с шелестом пролистывает страничный блок по отогнутому углу. МакАлистер тушит сигару в пепельницу. Кирк сворачивает папку трубочкой. — Так мне надо заполучить Кина для ИРА? — Ага, — МакАлистер, откидываясь на кресле, прикрывает глаза. — Попробую. Кирк, поднявшись, суёт скрученную папку в карман зипки. МакАлистер наклоняется вперёд. Он хмуро смотрит на Кирка снизу вверх. Кирк смотрит на него в ответ. — О’Райли, у тебя всё в порядке? — спрашивает МакАлистер. Кирк неопределённо пожимает плечами. — Вполне. — Ладно, — МакАлистер откидывается обратно на кресле. — Иди. Кирк слетает по лестнице. Одёргивает воротник; ночью холодно. Он бодрым шагом пробегает два пролёта, ловит такси — он устал, как сука, не спал со вчера и спина уёбищно, злорадно ноет; никакого метро, никаких марафонов. В такси Кирк запрокидывает затылок на прокуренный подголовник. Из магнитолы течёт обезличенная, похожая на музыку для удержания у колл-центров, песня. Кирка тошнит. Пробить хоть что-то конкретное по Кину оказывается задачкой со звёздочкой. Чел в лучших традициях айтишников из бондианы не оставляет за собой ни физических, ни цифровых следов; Кирк устало трёт лоб, ткнувшись в очередной стерильный аккаунт. Новый зал он себе до сих пор не подобрал; to be honest, не искал даже — некогда, нет желания. Тело, отвыкшее от овощного просиживания штанов, капризничает: болит шея и всё кажется отвратительно деревянным. Неделя в целом выходит поганенькой. Поэтому в четверг Кирк снова трётся в том, непрезентабельном баре. Лакает лонг-айленд. Максимально пидорское, что смог выжать подсушенный половым аутсайдерством мозг; Кирк опять гоняет бокал по стойке и психозно расчёсывает запястье под рукавом. Он оглядывает зал без особых ожиданий; Кирк сам пока не решил, хочет он увидеть того мэна с располосанной рожей или нет, и в чём вообще цимес мероприятия, — твинки у стойки дважды пытаются pick’m’up и оба раза Кирк отрицательно качает головой. Настроение в минусе. Домучав лонг-айленд, Кирк стекает с барного стула. В башке кислятиной расползаются душные мысли. Завтра, как назло, выходной. Кирк идёт поссать на дорожку. В толчке мутный жёлтый свет и дозатор жилит мыло; Кирк лупит по нему кулаком и, получив плевок желтой жижей на ладошки, сосредоточенно их моет. Вода в железной раковине блестит, как чешуя на огромных рыбинах, тыкающихся тупыми носами в стенки аквариумов в рыбном отделе Tesco. Кирк мылит руки еще раз. Кто-то кладёт ему на плечо ладонь; Кирк рефлекторно уводит корпусом вниз и разворачивается, сразу замахиваясь; косточкой слева от лобка больно ввинчивается в бортик и — носом упирается в улыбку Глазго. — Оу-воу, ковбой, полегче, — обладатель ебейшей distinguishing feature, чудом избежавший бэкфиста, вскидывает руки. — Плохая идея — подкрадываться сзади к мальчикам в туалете, — говорит Кирк. Мистер ебло ржёт. Кирк облокачивается всё ещё сжатым кулаком на бортик раковины, смотрит под ноги — мистер ебло сегодня обут в челси. Иронично: улыбку Глазго в британскую практику внедрили челсинские хэдхантеры. Кирк давит ухмылку. Поднимает глаза обратно. — Хочешь выпить? — говорит мистер ебло. Было бы совсем funny, если бы он болел за челси. Кирк склоняет голову набок. — Я тороплюсь, — он прищёлкивает языком. Демонстративно встряхивает запястье с часами. — Скипнем светские штучки, ок? Мистер ебло улыбается. Тонкий рот и продолжающие его шрамы складываются в стрёмное золотое сечение. Кирк, приподнявшись на носках, подтягивается до раковины, чтобы присесть; жопе от нержавейки холодно. Мистер втискивается Кирку между колен. Щупает руками бёдра. Кирк чувствует его потные ладони через джинсы. Стены сортира обморочно плывут. Они трахаются в беззвёздочном отеле на Шафтсбери-роуд; Кирк узнаёт арочку на входе и фасеточные окна в номере — год назад в составе группы крутили тут макрэйкера с любовницей. Полное дно. Кирк выгибается дугой и зажимает рот ладонью. Редкие встречи с мистером ебло входят в привычку. Без инициативы с обеих сторон, этакий лёгкий викторианский шик: no numbers, no facebook, etc — привычный бар, вечера четвергов. Гиннесс, ротманс с кнопкой, секс в гостиницах, больше похожих на хосписы. Кирк не назвал бы интрижкой; его просто поёбывает проблемный fellow. Бесславная страничка биографии; Кирк приоткрытым ртом елозит по простыне, которую бог весть когда автоклавировали, в такт фрикциям. That’s all. Перед каждой вылазкой в бар, сидя на краю дивана в полунадетых джинсах, Кирк торгуется с собой, думает, типа, wtf, да чё в тебе такого — хотя знает ответ. Кирка вставляет будоражащее, гаденькое чувство, липко разливающееся по животу. Глухая тревога — страх, спина в холодном поту и стояк. Выёбываться, но пресмыкаться. Кирк поэтому сосёт криповому ноунейму в номере-эконом и по той же причине abhores ИРА; Кирк не может соскочить. Как шлюшка, подсаженная на крэк бойфрендом, который теперь её шлюший босс и дилер, — стокгольмский синдром, ломка, по мордочке размазаны слёзы, сопли и сперма. По той же причине Кирк хочет переебать МакАлистеру и глубинно, таламусом одновременно хочет идти за ним, как те, кто сейчас ущемляется с эмодзи juice, в своё время топтали пески за мозесом, — Кирк хочет волочиться за МакАлистером, слепо и по-собачьи припадая к ноге. И the gist тут не в идеях и не в структуре ИРА, всё больше напоминающей секту; Кирк видит МакАлистеровскую гниль на свет и хуёвое качество персоналии тоже, но Кирк из породы подпиздушек — надо прибиться и подъедать. Есть такие психотипы — андердоги, гиены от мира людей; сравнение tol-lol — гиены такого не заслужили. Кирк смотрит в экран мобильника на вытянутой руке и, не удержав, роняет себе в ебло. Неприязненно морщится. Подспудно Кирк понимает, что выйдет из игры уже только сам, посредством оральных ласк с дробовиком; в клуб двадцать семь, правда, припозднился, но это мелочи; — Кирк зевает, анлоча нашаренный возле подушки самсунг. МакАлистер опять ему чё-то пишет. God-d. Кирк, прищурившись, листает переписку в ватсапе. МакАлистер хочет, чтобы Кирк по-рабочему прессанул ширму клан-килла — ок. Кирк заезжает к ним в магазинчик в среду и ведёт себя как сука, спихивает с прилавка терминал и ковыряется ногтем мизинца в зубах; Дэнни-младший точно не простит. После смены Кирк весь день спит, вечером идёт в бар. Мистер ебло поджидает его за угловым столиком. Он протягивает руку. — Привет. Джон. — Сид, — Кирк, моментально приняв игру, пожимает ладонь. Сухие чёрные глаза смотрят в душу. — Как ваши дела? — Прекрасно, — мистер ебло привстаёт из-за столика. — Ваши, надеюсь, тоже. В агентстве мне сказали, что Вы подобрали несколько вариантов под аренду и уже готовы показать. — Всё так, — кивает Кирк, сориентировавшись. — Можем поехать прямо сейчас, ключи при мне. Мистер ебло кидает сложенную салфетку в пустой стакан. Поправляет куртку. — Тогда не будем терять время, — он снова смотрит на Кирка. Кирк кивает. Они выходят из бара. От мистера ебло тянет холодком. Необременительная ложь оголяет сиськи хуёвой реальности; хотя Кирк и так прекрасно понимает, что (((Джон))) типа gangsta. Не то чтобы оставались сомнения; у чела, которому в стародавние кредиткой пробили щёки, вариантов особо-то хуй. Не кул, что мистер ебло про Кирка тоже что-то да понимает; хотя с чего бы не срать. Кирк царапает волосатую грудь в мясо, пока его катают на члене. Отельная кровать вяло скрипит. Кирк думает, что надо бы спросить, от кого в баре мистер ебло шифровался, но так и не спрашивает — don’t care. Кирку хватает своих проблем. Клан-килл вылавливают его на парковке за лидлом. В спину пониже почки тычется дуло. Кирк облизывает губы. Его кладут щекой в капот — безыдейно; было, было, всё уже было. То, что он работает на ИРА, Кирк выпячивает сразу, ещё до того, как начинают бить. Роадмэнам откровения богослова whatever. Первый удар прилетает в затылок и Кирк, приятно оглушённый, сползает по бамперу, обтирая номера животом. Вторым ударом секут под колени, заваливают на асфальт, проволакивают за воротник джемпера, третьим бьют кулаком в солнечное; Кирк глухо кашляет, выворачиваясь на бок. Вторая подсечка рубит попытку подняться; Кирк откатывается, из положения лёжа на животе пытается вертикализироваться ещё раз; между лопаток прилетает ботинком. Спину продавливают ощутимо, упорно, втирая в асфальт, как когда тушат окурок. Кирк ставит упор ладонями. По локтю в самом ебаном, чувствительном месте, где проходит локтевой нерв, с размаху пинают ботинком. К плечу и выше, в шею, разлетается яркая болевая искра. Руки подламываются. Снова глушат в затылок. Внутри головы растекается знакомый предобморочный жар. Кирк сплёвывает вязкую слюну. Парковка с сумерками смазывается в кашу. Перед глазами темнеет. В себя Кирк приходит уже один. Там же, где отключился; парковка, сумерки, в полуметре его тачка с приоткрытой дверью. Кирк садится на жопу. Смотрит в салон; пакеты на пассажирском. Ключи, кинутые к ним, блестят брелком. Кирк, качнувшись вперёд, встаёт раком. Потом медленно поднимается на ноги. Голова раскалывается. Кирк, придерживаясь одной рукой за капот, второй за затылок, огибает нос машины и садится на водительское. Втыкает ключи в зажигание. Всё-таки старушка Англия полна джентльменов — клан-килловским солверам буквально ничего не мешало угнать, разъебать его тачку или хотя бы порезать колёса и нассать в бензобак — но тачка в полном порядке. Кирк, в целом, тоже; мушки перед глазами не в счёт. По многострадальной башке Кирк получает не в первый и не в последний раз. До квартиры он едет тихо, прижавшись к правой полосе, на одном из поворотов высовывается из приоткрытой двери, чтоб проблеваться, — разметка укачивающе плывёт. Кирк вытирает рот антибактериальной салфеткой. Ни рядом, ни в карманах валентинок ему не оставили, но сомневаться в том, от кого приветик, не приходится; уже дома, кое-как затащив себя с пакетами вверх по лестнице, Кирк прямо в одежде растягивается на полу прихожей и, прикрыв глаза перед качающимся потолком, звонит МакАлистеру. — Слушаю, — говорит МакАлистер. — Прив, — говорит Кирк. Голос звучит неожиданно сипло. МакАлистер молчит. — Ну? — спрашивает он через минуту. — Что у тебя? Говори. — Дэннис получил твой мэсседж, — Кирк, облизывая пересохшие губы, пропускает смешок. — И? — МакАлистер говорит спокойно, но Кирк знает, что на другом конце уже сломан зажатый в кулаке паркер или трещит стакан. МакАлистер всегда бесится, когда чё-то не приносят на блюдечке и надо потянуть клещами. Он, как и все сучьи детки голубых кровей, ужасно нетерпелив. Кирк улыбается в мобильник. — Что? — Что Дэннис ответил? — спрашивает МакАлистер. Почти слышно, как от раздражения ему сводит челюсть. Кирк сипло смеётся. — О, — он трёт большим пальцем синяк на скуле, — ничего. Просто, знаешь, дал знать, что, м-м, прочитал. Передал со своими ребятами. МакАлистер какое-то время молчит. — Где ты? — наконец, спрашивает он Кирка. — Дома, — Кирк открывает глаза. Потолок всё так же штормит. Кирк закрывает глаза обратно. — Один? — Да, — говорит Кирк. — Со мной всё в порядке. — Всё? — переспрашивает МакАлистер. — М-м, почти, — Кирк прижимает пальцем ссадину на губе. МакАлистер вздыхает. — Сейчас приеду. Он сбрасывает звонок. Кирк лежит на полу с закрытыми глазами, пока не становится нестерпимо душно. К приезду МакАлистера он уже умыт, втиснут в домашнее и на двух таблетках реглана — свеж и приятен, как девочки на ресепшнах. МакАлистер смотрит с лёгкой смесью брезгливости и сожаления. Кирк разводит руками. — Видишь? — он щёлкает языком. — Я супер. — Вижу, — МакАлистер, проходя, оттесняет Кирка из прихожей в комнату. — Рассказывай. Он пододвигает себе стул. Садится. Кирк встаёт напротив, вжавшись в дверцу посудомойки. МакАлистер вопросительно приподнимает нахмуренные брови. — Да нечего рассказывать, — Кирк опирается об накрывающую посудомойку столешницу. — Встретили, попинали немного, ничего не спрашивали, ничего не говорили, — он пожимает плечами, — Как контрмера. МакАлистер барабанит пальцами по коленке. Он смотрит на Кирка исподлобья; взгляд у МакАлистера привычно усталый и злой. — Сколько их было? — Три, — Кирк снова пожимает плечами. — Может, четыре. Спереди было двое, остальные сзади, не разглядел. МакАлистер задумчиво трёт бороду. Кирк облизывает пересохший рот. Голова тяжёлая и хочется пить, но от воды неукротимо рвёт; отпинали его, так-то, со вкусом, хорошо отпинали. — Ладно, — говорит МакАлистер. — Посмотрим, что говнюк Дэнни предпримет дальше. Не верю, что на этом всё. Честь не про говнюка Дэнни. Но ты ему вряд ли уже понадобишься; в клан-килле знают моих людей. Это мне миссив, — он встаёт со стула. — Ну ты всё равно отлежись пока. Голова это, знаешь, не шутки. Кирк кивает. МакАлистер идёт к выходу. Кирк идёт за ним, чтоб запереть дверь; мысли сладкой мечтой обволакивает идея о последующем проблёве. Стены едут, как на темзинском клиппере. У порога МакАлистер невыносимо долго обувается. Кирк держится за косяк. — Кстати, что там по Кину? — спрашивает МакАлистер, орудуя обувной ложкой. — Есть подвижки? — Нет, — отвечает Кирк и с удивлением слышит рождённый своим ртом невнятный, непохожий на речь звук. Он смотрит себе под ноги; шашечки ламината закручиваются в воронку. По голове бьют чем-то тяжёлым и мягким. Колени не держат. Кирк смотрит на МакАлистера; тот тоже мажется большим светлым пятном. Кирк сжимает пальцы на косяке. Рука не слушается, пальцы разжимаются и Кирк куда-то совсем проваливается. Из вязкой темноты он выныривает спустя часов восемь по ощущениям — по факту минуты через три. Кирк лежит на диване у себя в опенспейсе с закинутыми на подлокотник ступнями. Согнувшийся над ним МакАлистер тычет в нос тряпку с резким уксусным запахом. Кирк морщится. — Фу блять, — он отводит руку МакАлистера в сторону. — Убери. Какого чёрта? МакАлистер откладывает тряпку куда-то вбок и нависает над Кирком, уперевшись в спинку дивана. — Ты отключился. Аммония у меня нет. Вопросы? — Нет, — Кирк снова морщится. МакАлистер, наклонившись, хлопает его по щекам. — Эй, я не собираюсь отключаться снова, отъебись. МакАлистер, глядя Кирку в лицо, сладко улыбается. — О’Райли, — говорит он, — ты конченый и ты пиздабол. Я не верю ни одному ебаному слову, когда речь заходит не о делах. Закрой пасть и терпи. Кирк закатывает глаза и фыркает. Он думает, пошутить про секс или просто послать рыжего уёбка нахуй, и, пока он думает, ноющий затылок опять заливает свинцом; Кирк снова ныряет в темноту, на этот раз мягко. Просыпается он уже в больничке. Другой, не как в прошлый раз, но уровень схож — стены в панно, медсестрички с ботоксом. Одноместная палата, кабельное, жрачка из ресторанов. Ёбаная клетка; скучно. Долго смотреть телек, читать и ходить дальше клозета не выходит — голова уходит в карусель и желудок выворачивается изнанкой. Кирк шизеет. Грызёт ногти и курит в вытяжку — от курева тоже тошнит и кружит башку. Он впервые, кажется, за все годы в ИРА ждёт суку-Марину с Финном; Кирк ждёт хоть кого-то извне, с кем можно попиздеть и пощупать жизнь, которая за неделю в этой барокамере кажется нереальной: основной, не для Мёрдока-пошёл-он-в-пизду-МакАлистера, мобильник остался дома. Единственный контакт на самсунге — МакАлистер — молчит. Кирк принципиально молчит тоже. Думскроллит фэйсбук с пустого аккаунта, пока не замутит. Дни тянутся уёбищно долго. Кирка не покидает ощущение гниения; на десятый день, когда он уже примеривается к форточке, как к альтернативному выходу с пятого floor, неожиданно приходят с визитом: медсестра, промямлив что-то предупредительное, впускает в палату МакАлистера. — Привет, — говорит МакАлистер. До того, как Кирк успевает послать нахуй, из-за его спины выглядывает Крис. — Мы — МакАлистер старательно выделяет это слово, как бы пере-подчёркивая — решили тебя навестить. Крис очень переживал, когда узнал, как сильно ты упал с лестницы. Кирк с улыбкой смотрит на Криса. Крис настороженно разглядывает его в ответ. — Привет, — говорит Кирк. — Привет, — говорит Крис. — Дядя сказал что ты споткнулся и прокатился вниз целых два этажа… — Всего один, — Кирк садится, спустив ноги на пол. — И затормозил головой в стену. Так что всё кул. — Звучит всё равно дерьмово, — говорит Крис. Кирк ржёт. От смеха в виски и затылок разлетаются болевые искры. Крис теребит лямку рюкзака. — Мы с тьютором на арт-сессии складывали оригами, — он неловко скидывает рюкзак в ноги. — Я попросил сделать что-нибудь для удачи. Подумал, что тебе пригодится, — Крис смущённо смотрит на Кирка. — И-и мы их тебе принесли. Кирк улыбается. Крис — ебаное солнышко. Неудивительно, что большой и страшный дядя Мёрдок над ним трясётся, но эта хуйня про лестницу — энивей перебор. Кирк кивает: — Супер. Тащи сюда, — и, съелозив с края кровати, патает ладонью рядом с собой, — Пошли, покажешь мне свои штуки. А я покажу тебе горгулий, из окна тут их чуток видно. Крис забирается на кровать с ногами. Пока он вываливает своё добро из рюкзака, Кирк поднимает глаза на МакАлистера. МакАлистер неопределённо сводит брови. Типа, отъебись. Кирк глазами показывает на кресло у столика. МакАлистер молча садится. Крис в это время трогает Кирка за рукав. — Вот, смотри, — он смущённо впихивает Кирку в ладони бумажные фигурки. — Тут кораблики, а это журавли. Мисс Донох сказала, на востоке их складывают на удачу. Чем больше сложишь, тем больше удачи… Кирк рассматривает оригами: два кораблика и два журавля. Детские торопливые сгибы выдают поделки Криса на фоне взрослых, скучных и выверенных. Кирк аккуратно раскладывает их на тумбочке и, повернувшись к Крису, треплет того по щеке. — Спасибо, дружище. — Тебе нравится? — Крис впивается Кирку в лицо глазами-льдинками. Кирк трёт шею. — Они крутые, — честно говорит он. Крис расплывается в улыбке. — Получается, best wishes от тебя и твоей мисс Доран? — спрашивает Кирк. — Мисс Донох, — поправляет Крис. — Только это не мисс Донох складывала. — А кто же? — Кирк, глянув через плечо, убеждается: две фигурки точно сложены Крисом, две другие — кем-то из взрослых. Крис придвигается ближе к Кирку и, понизив тон, заговорщецким шёпотом говорит; — Это секрет, — и тут же спрашивает: — Хочешь, расскажу? — Давай, — так же шёпотом отвечает Кирк. Крис морщит нос и придвигается ещё ближе, собирая ладошки в рупор. Кирк слегка сгибается ему навстречу. Крис вытягивается. Прижимает сложенные ладошки Кирку к виску. — Дядя Мёрдок, — шёпотом сообщает он в самое ухо. МакАлистер из кресла глухо кашляет. Когда они уходят, Кирк, внезапно уставший и разбитый, устраивает подушки у стены и полуложится на кровати. Он рассматривает оригами по одной; то ли десять дней стагнации, то ли черепно-мозговая нихерово поплавили мозги, сделав из Кирка сентиментальную хуйню; его вдруг до мякоти подковыривает эта нехитрая штука — по-хорошему смешная, светлая в своей нелепости забота ребёнка. Бог, о, бог. Кирк, закусив щеку, смотрит в окно. Он не врушка — из палаты правда видно горгулью на башне Альберта. Кирк пытается её высмотреть в зернистых ирландских сумерках. В горле собирается тупой комок; Кирк чувствует, как по щекам бежит горячее, почти обжигающее, — он плачет. Со слезами смывается налипшее, давившее безоаром в груди — выкипает бурая, как с мяса, пена внутреннего гнилья. Кирк растирает мокрое по лицу кулаком. Жить будто бы малость легче. Слёзы правда очищают; на работе он появляется уже посвежевшим и вдвойне злым. Жирный Финни на летучке орёт, что жрать, срать и болеть при такой доблестной службе нельзя, но для беседы тет-а-тет не дёргает — значит, ИРА всё обставили красиво. Кирк едет в биту с веснушчатым Райаном. Бреда, к его счастью, в отпуске. На мобильнике и в инсте от неё шквал нытья, но Кирк брезгливо, с внутренним замиранием удаляет диалоги, не открывая, — неприятно. В обед, когда с патруля запускают в участок на законные полчаса, Кирк чистит бутсы. Методично проходится скребком, тряпкой, потом натирает ваксой; в ритуале вскрывается что-то релаксирующее, очень успокаивающее, как правильно заваренный те гуань инь в жёлтых мигрантских кварталах. Райан старается ему подлизать. Приносит кофе, сам пишет бумажки, сам болтает в адресах. Кирк, привалившись задницей к капоту служебной машины, курит, через прищур разглядывая, как Райан на крыльце прощается с темнокожей милфой. Его подхалимаж и американски белозубый смайл Кирка невероятно бесят. Кирк склоняет голову набок. Райан, сделав долговязой ладошкой «бай-бай» напоследок, сбегает по ступенькам пентхауса. Вызов — паранойяльная хрень, райончик богатенький; иначе Кирк бы его одного не отпустил. Как бы ему Райан не не нравился; Кирк болезненный мудачок, но не убийца. Ну, не при таких обстоятельствах. Щелкает гейт. Кирк тушит сигарету плевком и бросает под ноги. Он немного мерзкий болезненный мудачок, да, только и всего. В тот бар Кирк заваливается больше, чем через месяц, — если считать от прошлого рандеву. На отельный ивент с мистером ебло он не особо надеется; четыре недели, damn, темп в постмиллениуме бешеный, — какие тут иллюзии. Кирк плюхается за стойку. Новая, незнакомая барменша наливает ему двойной авиатор. Джин дерьмо. Кирк медленно сосёт горечь из бокала. Барменша пытается быть любезной; это какой-то цыганский сглаз, не иначе, — Кирк кидает ей десятку и отгоняет рукой, поморщившись, — барменша отлипает. За другим концом бара Кирк срисовывает знакомую куртку. С бокалом наперевес огибает стойку, хлопает по спине — не-мистер ебло оборачивается. Кирк выдавливает разочарованное «сорри» и уходит курить. На улице свежо. Компания, тоже ссыпавшаяся из бара, шутливо пихается у входа. Кирк облокачивается на кирпичную стену. Голова всё такая же тяжёлая, мысли всё такие же унылые, как у старшеклассницы с изрезанными ляжками, — Кирк затягивается и сползает по стене. Так-то, ему нельзя пить. Stop, don’t do; Кирк тру подросток с показушными шрамами на предплечьях, — ему назло (кому?) хочется втоптать себя в говнище, как окурок, харкнуть сверху и растереть. Пли-из, пожалейте кто-нибудь такого уникального, необычного трабл-боя. Кирк садится на корточки и вытягивает руки локтями поверх колен. Прикрывает глаза. От шума, сахара и спирта голова едет кругом. Его щёлкают по носу. Кирк моргает, смотрит наверх; тёмное пятно в фонарном свете знакомо улыбается разрезанной рожей. — Думал, ты сдох, — гудит пятно голосом мистера ебло. — В ближайшие пару часов в планах не было, — отвечает Кирк. Мистер ебло нагибается и, едва касаясь, чиркает костяшками согнутой кисти Кирку по щеке. Кирк трётся об его пальцы. — Выглядишь хуже, чем когда-либо, — говорит мистер ебло. Кирк разводит руками. — Неудачный выдался квартал, — он невесело, сухо ржёт. Мистер ебло улыбается своей стрёмной улыбкой на полбашки. Он садится на корточки напротив и прихватывает Кирк под угол челюсти. Щурит чёрные глаза. Кирк нервно облизывает губы. Мистер ебло вертит его за подбородок вправо-влево, рассматривая поджившие следы лидловского приключения. Насмотревшись, пихает от себя. Спрашивает: — Хочешь, научу тебя драться нормально? — и сверлит глазами в упор. Кирк снова ржёт, откидываясь затылком на стену. Life imitates art; конкретно его лайф плагиатит не слишком талантливого Паланика. Shit-t. — Ох, — Кирк растирает лоб ладонью, давя истерический смех, — чел, не усложняй. Он поднимает с асфальта запотевший бокал. Прижимает к горящему уху; стекло влажное и холодное. Мистер ебло заталкивает Кирка в плащ и увозит из бара в очередную Белфастскую дыру. Ставит в догги-позицию, долго, неоправданно долго растягивает двумя пальцами, — приветственный бонус, комплемент о шефа, — hence, Кирк, обкусав ногти и расхныкавшись, как сучка, кончает в тот момент, когда в него только-только засовывают член. До обоюдного хэппи-энда его доёбывают уже обмякшего, возя носом по мокрой от лубриканта простыни, и этот потреблядский, унизительный юзинг заполняет сосущее нутро удовлетворением: Кирк тонет в вязкой дремоте, достигнув консенсуса физического с моральным. От мистера ебло пахнет чем-то похожим на автопарфюм с заправки и ему от Кирка, по большому счёту, нихера не надо — и это вери гуд. Некст тайм Кирк упирается предплечьями в кафель. Коленкой елозит по опущенной крышке толчка; домен букинга крякнул, а у серьёзных сэров нет времени на оффлайн брони — виски на два пальца, барный wc. Почасовая квартира на ½. Сигаретки, секс полностью голыми; идиллия, clearly эдем. МакАлистер, удав и гюрза, вызванивает на конспиративную посреди ночи; — Кирк, ныряя в такси, бьётся лбом об стойку и уныло думает, что ветхий завет писал нострадамус. Сука-МакАлистер курит у подъезда. Кирк сонно обтирает кирпичи рукавом куртки и, прикуривая свой силк-кат от его сигариллы, искренне надеется, что изо рта ещё несёт хуями и перегаром — пусть суке будет хотя бы мерзко, если не стыдно. МакАлистеру похуй. Он докуривает и ждёт Кирка; Кирк тянет сигарету специально медленно, до тошноты долго; МакАлистер смотрит ему в лицо, спокойно, молча. Не подгоняет. Кирк наконец-то домучивает сигарету. Они поднимаются на лифте. В квартире МакАлистер схуя-то подряжает вместе с ним считать какие-то блядские деньги; Кирк сидит на ковре, раскладывая пятисотевровые купюрки по стопочкам в десять. — Два, — МакАлистер, ради такого дела нацепивший очки для чтения, сгребает четыре высокие стопки в одну котлету. Кирк пододвигает ему свои: — Один триста. МакАлистер, кивнув, фасует деньги в пакет. Кирк обтирает об ковёр масляную банковскую краску с перчатки, давит зевок. Считает дальше. Раскинув ещё восемьсот, мельком смотрит на МакАлистера; МакАлистер сосредоточен, с ебалом уолл-стритовского вольфшпица тыкается в калькулятор. Кирк чешет подбородок. МакАлистер, одёрнув пакет с деньгами за ушки, говорит: — Через два часа у Стрэнда. Кирк смотрит на него из-под устало вскинутых бровей. — У Канавана есть для нас киндер-бокс, — МакАлистер, уложив пакет на пол, потирает руки. — Даже ферреро-бокс. Детки бомбера хотят рассказать нам секреты папочки, — он с улыбкой смотрит на Кирка поверх очков. — По делу Дугласа? — спрашивает Кирк. — Про кинаханский склад, — МакАлистер довольно цыкает. — Фунты дури в самом сердце агломерации. У всех на виду. Столкнём старичков с хэтченскими гандонами, а? Кирк задумчиво разравнивает оставшуюся на ковре стопку. Три миллиона в купюрах выглядят жалко и неожиданно small, можно не скручивая засунуть в автоаптечку — Кирк это запомнит. Он снова смотрит на МакАлистера; потому что знает, к чему тот ведёт. Схема привычная: подкормить эксклюзивом, порвать губу крючком, — Кирк уже выучил. Хуй бы его тут так просвещали, если б дальше не собирались макнуть в говно. Расшаркивания — прелюдия. — О’Райли, — говорит МакАлистер, — поедешь со мной. Два на два, как гарант. Кирк согласно кивает. Рот рвёт ухмылкой. Here it’s; ещё бы узнать, как МакАлистер сам себе объясняет необходимость столкнуть лбами два синдиката для интересов ирландской народной самости, — well, well. Вопрос риторический. Вкуснее всех кушает самая вертлявая рыбка. Верхушка ИРА жрёт очень сладко, запуская ухоженные пальчики в самую мякоть по плечи; дауншифтить никто не любит, особенно когда можно так пиздато развернуться — если антифа-сеть долго не чистить, на неё налипнет столько дерьма, что самые чистые ячейки станут медовой ловушкой. Кирк поднимается с ковра. Стягивает перчатки одну в другую, швыряет в угол. МакАлистер что-то сёрфит на ноутбуке; он стоит, нагнувшись над столом, и холодный свет от экрана ярко выхватывает лицо и кусок груди в рубашке, очерчивает проступающие контуры мышц. Кирк облизывает губы; у МакАлистера стрёмные синяки под глазами и руки мелко вибрируют каждый раз, когда жмут по тачпаду; невроз не щадит никого. МакАлистер поправляет очки. Рубашка, натянувшись по шву, заламывается на месте, где угадывается сосок. Кирк переводит взгляд на пресс-папье в углу стола. — Можно в душ сгонять? — спрашивает он. — По коридору справа, — МакАлистер на периферии зрения отмахивается в сторону двери. — Разберусь, — огрызается Кирк. И смотрит на МакАлистера. МакАлистер, оторвавшись от ноута, смотрит на него. В очках бликует фронт-энд какого-то бело-синего сайта. — Какие-то проблемы? — Нет, — Кирк раздражённо поводит плечом. — Славно, — МакАлистер опускает рыжую башку обратно в ноут. Кирк, постояв, выходит искать the bath. Контакт с водой ощущается жизненно необходимым: от ощущения оставшихся на коже пжс мистера ебло, пыли и конденсата Кирк дуреет, но первой дверью справа по коридору действительно оказывается душевая — стерильная, с залитой ещё арендным агентом бурдой в диспенсере; бурда пахнет химозным лимоном и Кирк растирается ей до красноты, используя ногти и ебанутый напор струй вместо мочалки. Незапертая дверь в какой-то момент как будто открывается и, помедлив с десяток секунд, закрывается; Кирк оборачивается — никого. И Кирк спокойно моется дальше, чтобы уже потом, стоя на коврике, заметить, что на раковине за время его водных процедур материализовалось два свежих полотенца; Кирк вытирает лицо тем, что поменьше, и думает. Что кроме МакАлистера некому — это очевидно, Кирк копает дальше, в совсем опасный и зыбкий дискурс: Кирк думает о том, что МакАлистер мог бы не только занести полотенца. И эти мысли, тягучие, стыдные, утягивают на дно: Кирк, снова пустив воду, отдрачивает себе в душе. На светлый образ МакАлистера, трахающего его, Кирка, в этом самом душе. The fuck. Старательно закушенная губа кровит. Определенную патогмоничность в навязчивой идее о скачках на чужом, весьма конкретном члене Кирк сознаёт, но жизнь и без того дерьмовая, лишённая safety-зон дорога в один конец; Кирк предпочитает закрывать глаза и поддевать пальцем чувствствительную кожу под головкой — от гиперрефлексии ещё никто пока не кончал, так for wha? — вопрос риторический. Кирк, в общем-то, особо не ищет и не хочет ответов. Истина под фасадом всегда с гнильцой, вечно с ней какая-то ёбка; Кирк поел говнеца на весь свой недолгий век — сегодня он едет туда, где, скорее всего, их будут убивать; Кирк бы на их месте попробовал. Два на от двух до пяти — неплохие шансы; джентльменские соглашения штука хлипкая. Ладно бы ваншот в переносицу; вероятнее глухое в живот и допрос с пинками — так умирать не хочется. И не то чтобы Кирк прям пиздато жил; жизнь ему не слишком давалась, но мамочка рожала его восемь часов — а мамочку Кирк любил и так просто сливать её труды в дрейн не хотел. Поэтому со своего хайвея Кирк в последние годы старался стрясти по максимуму; и поэтому, уперевшись плечом в шток душевой кабины, он сейчас мастурбирует на МакАлистера, стоя от МакАлистера за две стены. Бедро боком вжимается в синий вентиль. Холодно. Кирк мнёт полуопавший член в ладони; философской каши, которой в голове ему насрато будь здоров, не вынесла даже эрекция. Похуй. Кирк, чтобы кончить, выдавливает на вторую руку лимонную хрень из диспенсера и, размылив по пальцам, вставляет себе в зад сразу два. Если их сегодня ёбнут, будет тупо сдохнуть неёбанным — МакАлистер обломал ему сегодня сеанс акробатики в мотеле, поставив жирную точку на том моменте, где Кирку уже дали в рот, но ещё не трахнули; очередной факап. Кирк двигает пальцами. Почти приятно, но пиздецки неудобно; ноет запястье, и от этого пробивает на хи-хи — природа сложила человечков так, чтобы им было проблематично пихать пальцы в жопу. Во всяком случае, себе. Кирк глотает усмешку; от мыслей о том, кто там мог бы быть в его заднице, живот горячо сводит; Кирк жмурится, обеими руками наращивая темп. Губа наконец-то лопается. Кирк кончает. Душевую кабину после себя он, конечно, вымывает. Дважды ополаскивает, проходится салфетками по стыкам; Кирк moron, а не свинья. Раскушенная губа похожа на дольку апельсина с содранной плёночкой. Кирк натягивает белую футболку. По вороту мажет красным, во рту металл. В прихожей МакАлистер, шевельнув бровью, кивает на кровь. Кирк лениво отмахивается: поскользнулся. МакАлистер неодобрительно качает рыжей башкой. Из шкафа вытаскивает какую-то тряпку, швыряет в Кирка: «переоденься». Кирк ловит. Разворачивает: тряпка оказывается черной рубашкой. Кирк скептично подцепляет лейбл пальцем; как и на всех понтовых штучках, нихуя информативного; писать размер — удел плебсов из масс-маркета. Кирк кривит ебало. Тут, в общем-то, и без подсказок видно, что шмоточка кинг-сайз — ехать на биф с серьёзными мэнами в рубашке босса это американщина. Янки пропихнули в кино сопли и сюжетно не обоснованные постельные сцены, припорошив флёром ромкомов, чтобы пожать побольше капусты на социальном одобрении; снимай голливуд мыло для себя, всегда выходил бы американский пирог. Кирк прикусывает щёку. — Эй, ты чего завис? — МакАлистер щёлкает пальцами ему перед лицом. — О’Райли, ты вмазанный, что ли? Приход догнал? Кирк неприязненно морщится: — Без рук, — он растягивает фронт рубашки на больших пальцах. — Я не поеду в этом. — Есть альтернативы? Валяй, — МакАлистер задирает рукав своей оксфорд-плейн. Ногтем стучит по циферблату наручных часов, — Вре-мя, О’Райли, время. Нам пора выезжать на разговор, ты стоишь с располосованным лицом, в задрипанной футболке и пиздишь. Футболка только из стирки. МакАлистер… МакАлистер охуел в край: возомнил себя мамочкой. Кирк щерится. — Какого хуя мне наряжаться? Это тёрки на парковке с блядскими крысами, кого ебёт моя футболка? МакАлистер молча смотрит из-под бровей. Кирк облизывает стянувшуюся губу. Нет, МакАлистер правда охуел: сдёргивает, когда ему хочется, без предупреждения вписывает в какую-то срань; ещё и футболка ему, видите ли, не нравится, — oh, all right, дядя совсем заигрался в барби? Да пошёл бы дядя нахуй. Ещё в трусы ему ИРА не лезли. Кирк утирает рот тылом самопроизвольно сжавшегося кулака. — Нахуй тебя, — он, отсмаковав каждое слово, швыряет скомканную рубашку обратно в МакАлистера. — Не буду я твою хуйню надевать. Рубашка летит на пол. МакАлистер провожает её взглядом. Молча. Потом, перешагнув шлёпнувшийся в ноги комок, подходит вплотную. Кирк вздёргивает подбородок. С вызовом смотрит МакАлистеру в глаза; МакАлистер берёт его за ворот футболки. Тянет на себя. Футболка делает crack. Кирк думает, что надо сказать чё-то смешное, про choking, кауз сейчас придушат и стендапить уже станет проблематично. МакАлистер в этот момент дёргает футболку вверх так, что Кирк привстаёт на носки: ворот врезается в загривок. МакАлистер с двух сторон от шеи подворачивает кулаки, накручивая на них футболку до треска. Дёргает. Футболка лопается. МакАлистер, умудряясь одним кулаком удерживать Кирка на весу, дорывает до шва и, напоследок ещё раз рванув получившийся лоскут, отпускает. Кирк отшатывается. Осматривает себя: футболка в клочья. — Ты ебанутый? — спрашивает он. МакАлистер, нагнувшись, поднимает рубашку. — Нет, — он бросает рубашку Кирку, — переоденься. Кирк ловит. МакАлистер, крутанувшись на каблуках, идёт к двери. Кирк смотрит ему в затылок. Внутри всё кипит, и этот бульон, ещё более мусорный, чем первичный, требует у Кирка возмездия: в два прыжка догнать, наскочить, уебать сзади рукоятью выёбистого зонта из амбрелластенда, за который зацепился глаз — а рукоять тяжёлая и, сука, дорогая; всё у этого гандона премиум. Кирк облизывает губы. Перехватывает рубашку покрепче. Какая-то хуйня на рукаве впивается в ладонь. Alas-s. Такие мувы — влажные мечты спермотоксикозных хай-скуловцев, пересмотревших ширпотребных боевичков, снятых такими же спермотоксикозниками, но чуть постарше. В ирле первый удар станет последним. Уёбка МакАлистера надо гасить толпой, предварительно вывезя куда-то не ближе песочно-жёлтого Мехико, — тогда шансы ещё фифти-фифти. В соло — голое, тупое нихера. Кирк стягивает рваньё и надевает рубашку через голову. Рубашка пахнет мыльным ничем, и это тоже дорого; в тачке Кирк прикрывает глаза. Из-под потяжелевших ресниц косит вбок: МакАлистер на водительском мерзко расслаблен. Жуёт сигариллу. Ёбаный денди: кашне, зализанные вихры. Палец с уродливым перстнем барабанит по оплётке руля. Кирк склоняет голову набок, чтоб рассмотреть получше: перстень в лианах, на щитке the monogram — э литтл хинт на породу. Кирк фыркает и утыкается себе в плечо. Его семейка из пригорода для лоу-миддлов — до недавнего времени это было в плюс. Сейчас, когда софисты окончательно смяли хорошее и плохое в сюрреалистический ком, Кирк не заёбывает себя оценками. Он смотрит на МакАлистера, поправляющего платок на горле, на разлапистые кисти в рыжей волосне и думает, как терапевтично было бы расстегнуть ему брюки и оседлать, уперевшись руками себе в колени. Кирк почти чувствует боль от руля, который с каждой фрикцией бьёт выносом в грудь или подбородок. Well, the fuck. Кирк трёт лицо ладонями. — Я закурю, — и дальше он в поисках сигарет слишком активно ёрзает на кресле. МакАлистер смотрит; Кирк чувствует его взгляд ухом. Сжатая в кулак лапа ползёт к Кирку в отражении лобового. — Help urself, — МакАлистер протягивает пачку. — Мерси, — Кирк, сунув сигариллу в рот, прижимается к окну. Завтра или послезавтра, когда все сиротки от него, наконец, отъебутся, он обожрётся солпадеина и будет заторможенно гонять в кулак на диване. Сделка проходит спокойно. Кирк мнётся с руками в карманах и на коротком от выхватить ствол; чуйка подводит, она в последние месяцы всегда на измене. Кирк мечтает о сырной микропластиковой жратве на пять btu, но МакАлистер торопится — он же примерный семьянин, не может себе позволить просрать полчаса в бургер кинге. Он высаживает Кирка на остановке у школы, решив не делать крюк. Из таун-хаусов и трёхэтажек правда неудобно выезжать, передний привод не осиливает уклон и надо дать петлю в добрых минут семь; но Кирку, если бы он не довёз его лепреконшейство до подъезда, глаз натянули на жопу, и в этом вся разница. Дома Кирк, стянув кроссы, плюхается на пол у холодильника. Допивает остатки спрайта. Лампочка на верхней полке неприятно мигает тревожным белым светом. Жизнь — редкостное дерьмо. Через пару дней после оплаты аренды к нему заваливаются гости. Кирка в тот день задерживают после смены, чтоб насухую поделать мозги, потом пробки и очередь в гросери — к дому он подъезжает после десяти и сразу ползёт на дальнюю, уёбищную парковку; вокруг дома искать место уже бессмысленно. Перекидывает через плечо спортивную сумку с грязной формой, сверху суёт ствол из бардачка — мало ли, ломанут или эвакуируют. У лифта соседка с померашкой. На этаже накрывает уже привычный нервяк; Кирк на всякий случай забрасывает ствол из сумки в карман зипки. Паранойя штука такая, ей проще потакать, чем бороться. Уже на пороге становится ясно, что что-то реально не так: придверный коврик мокрый. Кирк оплетает ствол в кармане вспотевшими пальцами. Спокойно закрывает дверь. Англичане — свиньи и долбоёбы, даже коврик стелят как нелюди, только снаружи. Ирландцы стелят с двух сторон; так в дом не наносится лишнего. Кирк тихо проходит по коридору. В холле стоят двое; один прижимается к столешнице, второй у дивана. В плащах, как из ёбаной бондианы. Кирк смотрит на одного, потом на другого. Тот, который у стола, тянется под плащ; Кирк кидает ему сумку, рывком вываливает из кармана пистолет. Четыре года в ИРА научили Кирка сначала делать, потом обдумывать. Он стреляет в того, который у дивана, потом в другого, полезшего за подклад, снова в первого и снова во второго. Отступает в коридор и, примявшись к стене, приоткрывает дверь в ванную. Образовавшуюся щель зацепляет дулом. Стреляет раз, два, три. Меняет угол. Слышно, как скатывается шлёпнувшаяся в ванну гильза. Трещит зеркало. Кирк заглядывает в ванную: пусто. В холле два трупа. В стволе нет патронов; Кирк бьёт тела по очереди в грудь рыбным ножом и проворачивает. Нож выходит неохотно; Кирк оба раза слышит, как трещат отламывающиеся от рёбер хрящи. Он оттягивает край футболки, обтирает рукоять. Нож летит в раковину. Фартук над плитой пробило выстрелом; Кирк для виду колупает дырку в стене ногтем, но ясно, что пуля засела глубоко — не достать. Wat a pity. Один из трупов лежит на икеевском белом ковре. Кирк тянет его руку за складку плаща; из-под приподнятого бока видно маленькое вишнёвое пятнышко. Кирк отпускает плащ. Тело падает обратно. Как мешок картошки или мешок говна — людей с картошкой, без приглашения поджидавших его в интересных местах, Кирк пока не встречал. Голову сжимает; нужен кофе. Кирк переступает через труп, ногами разложившийся у ящика с посудой. Он шарится по шкафам без света — модная застройка окна в окна сосёт хуй, когда надо не светить трупы. Кофе сбегает. Кирк, взбивая миксером сливки, монотонно думает, что надо звонить МакАлистеру. Эта мысль неприятная, она стекает по черепу изнутри и выползает из уха и по нёбу, как расплющенный краш-травмой мозг; Кирк мог бы разобраться с этим сам, но, the first, нахуя? и the second: вряд ли это проблема Кирка. В ИРА, как у парочек из рекламы творожного сыра, нет я — есть мы. Только последствия «нас» почему-то часто прилетают в частности Кирку, как будто в этом большом павер-рейнджере несостоявшейся революции он был жопой — по всем признакам именно ею и был, но все вокруг, довольные, что роль жопы досталась не им, с некой толикой жалости его в этом разубеждали. Кирк пьёт кофе медленно. Облокотившись на стол и лениво прикрыв глаза. Звонить МакАлистеру — это всегда торг с собой. МакАлистер красивее всех разруливает неприятности; с деньгами всегда получается чище и лучше. Кирк закусывает край чашки. То, что будет дальше, ощущается затянутой и неизбежной процедурой, как вызов парамедиков, детектива и уборщиков в адрес на себя с последующим ожиданием. Кирк лениво оглядывает комнату. На сером от темноты диване тёмные брызги, под ногтями неприятно стягивает, подсыхая, липкая кромка. Кирк облизывает губы. Первые два глотка айриш кофе всегда блевотные, особенно натощак и когда в комнате душно тянет ванилином. Кирк знает, что это вонючки из теско, бурбонские, дешёвые, акция три плюс уно, но так ещё пахнут сепарированные от черепа мозги; Кирк, переступив через труп с лежащей поверх сумкой, идет к окну. Откидывает форточку. На улице тихо. Где-то вдалеке пищит сигналка. Кирк, облокотившись жопой об подоконник, звонит МакАлистеру. — What? — недовольно гудит МакАлистер в трубку. — Chicken butt, — со смехом отвечает Кирк. И трёт ноющий лоб. Он ужасно, до тошнотной сраки устал.