Obsession

То, что не измерить ничем. «Злость» и «гнев» перед глазами с начальных уровней, а существа постарше удивлялись, откуда головешке без единой руки известны эмоции, для которых требуется хотя бы кулак. В «раз-о-чар-овани» букв куда больше, и узнал его Айтор на десяток уровней позже, но все же кажется, будто это не совсем то. Или совсем не то: та же горечь, тоже что-то про грусть, но сказал вслух, а ком внутри встрял. То, что не опишешь, не озвучишь — не ухватишь, ведь в воздух не вцепишься, значит, из себя не выдерешь. Снежные равнины ему не по душе, но то, как они прячут краски, похоже на замершее в груди чувство. А еще на него похоже Белое пространство. С проемами и поломанное, тошнит и рябит. Когда впервые получилось встретится с Лололошкой там, в укрытии от надзора Голоса, Айтор чувствовал странный порыв. Но он существо, которому известно слово «самообладание». Да и как описать вещь, которую он испытал, в голову даже со временем не пришло. Что-то между «укрытие», «неизвестность» и «безнаказанность». Айтор лучше опустит руки в карманы. Там ладони вопьются в ткань брюк, а он, едва покачиваясь на носочках, скажет что-то типа «Хорошо, Лололошка», а в самом запущенном случае: «Мне не трудно, главное, что Лололошка рад». И когда одной ночью он без разрешения перемещается в мир Лололошки, краем глаза замечает, словно всё мерцает этими яркими квадратиками. Ошибками, которых быть не должно и от которых вздрагивает сам Голос. Вот Лололошка скачет на формиковых лапках около прилавков торговцев. Не замечает, как Айтор оказывается позади. Ну, он уже хорошо должен знать, что представляет из себя «нападение». — Что- … Айтор не затыкает ему рот, а перекрывает воздух захватом за шею, пока другая рука вцепляется в туловище под ребра. Лололошка вертит головой так растерянно, что явно заметит и темноватую кожу, и знакомого цвета одежду, и зеленоватые концы волос, пока его тащат в близко стоящее к рынку жилое здание. Все равно формики там не живут. У существ нет нужды в кроватях — Айтор убедился давно, пытаясь заснуть. Пытаясь переполняющий голову груз переработать способом, отличным от чересчур остервенелой добычи ресурсов руками, от пинания деревьев и зданий, от агрессивности на турнирах, мешающей его жалким попыткам подружиться с побежденным оппонентом, и от самого болезненного — проживания эмоций наголо. Сложно жить и носить внутри то, у чего нет названия. И у порыва, с которым он швыряет Лололошку на кровать, нет названия. И нет названия у дальнейших действий, и нет дальнейший действий, которые должны быть руководимы эмоциями — а эмоций нет, ведь их никак не назвать, и непонятно, что Айтор хочет с ним сделать. С Лололошкой. Он понимает только объект, к которому тянутся руки. Вот и стоит, их вытянув, совсем близко к Лололошке, но ни шага, ни движения вперед сделать не может. Паралич Лололошки куда понятней: «испуг», например. — Айтор, — подает он испуганный голос. — Что с тобой? — Наверное, эта нелепая поза, в которой Айтор замер совсем близко, вызывает больше жалости, чем агрессии, иначе не объяснить, почему Лололошка не убегает и не защищается. Определить в голове свой порыв Айтор не может, но может понять, что «объекту» стоит брыкаться, пытаться вырваться. — Я… — Как всегда, глупое «я» — единственное, что он может произнести, пока сказать нечего. Поэтому он просто вцепляется в плечи Лололошки и прижимает его прямо к кровати, не позволяя жаться в угол, а укладывая под себя. Инстинктивно Лололошка упирается руками куда-то в его тело, пытаясь толкнуть, но — сюрприз — он слабее Айтора. — Да ты что творишь?! Слезь с меня! Его бы спас толчок ногами, но формики, сплетенные в забавные лапки, не дают отпор, на которой он рассчитывал. — Послушай меня, Лололошка. Айтор говорит, смотря на него и закусывая дрогнувшую губу. Он просит послушать, но не знает, что говорить. Подходящих слов просто не существует. Но телу известно лучше, и пока одна рука впивается в плечо грубее, сжимает пальцы на манер хищных когтей, другая тянется вниз. Под толстовку юрким движением. Ладонь гладит участок кожи, ну, где живот, где-то рядом с пупком, и все, что представляет из себя тело Лололошки, мигает слепящим красным, накладывается на черепную кость, замирает устойчивым отпечатком перед глазами. Короткая ласка с невнятным намерением спуститься вниз. Айтора ведут кончики его пальцев. Но он отдергивает руку, и Лололошка дергается под ним. Из-за резкого громкого писка. Кучка формиков, сплетенная в опору Лололошки до этого момента, рассыпалась и беспорядочным градом потекла вниз, уползая от кровати. Опустевшая комната. Обрубок торса, с которым Лололошка остался лежать, неловко брыкаясь в попытках скинуть с себя чужую ладонь. Ощущение, что Айтору плевать. Всего лишь сбежавшие формики. Тоже испуг? Такой же, какой должен пережить Лололошка? Это не повод теряться. Ловко перехватывая его руки, Айтор тянет тело вниз, под себя, и прижимает, усаживаясь сверху. Бессмысленное дрожание локтя. Айтор не даст ему вырваться, пока худые запястья в его хватке. — Таким ты мне больше нравился, — говорит он внезапно. — Без конечностей? — Лололошка уточняет с подобием улыбки. — Ни рук, ни ног. Тело бесполезно, раз ты на меня уселся. Айтор тупит взгляд в сторону, тушит себя об ту же неловкость, с которой признавался, что считал, будто Лололошка специально игнорирует его сообщения. —  Не совсем так… Каким ты был, когда их не было… Конечностей. — Ты же совсем мало знал меня. Вот чем он отвечает. На признание, которое Айтор из себя с трудом выскреб. Знал мало, но кажется, что и первой встречи достаточно. Он застрял в голове Айтора, когда мог едва говорить по слогам. Разве этого мало. Можно подумать, каждого из этих друзей — из бредовых объединений, коалиций, — он видел каждый день, допускал к каждому этапу своего взросления. Что каждый, кроме Айтора, его знал много. Долго. Он об этом. Что-то вроде «злости», «гнева». Это несправедливо. Руки трясутся, будто он должен их применить на теле Лололошки, что-то с ним сделать, но интуитивно не понимает, куда. На какое место. В какое отверстие. Неважно, если сделает больно, но не хочет напрямую причинять боль. Он не хочет его бить, но точно знает, что это мигающая, слепящая, красная тяга — тяга к насилию. Не знает, к какому. И вслепую душить не хочет. В бессилии отталкивает от себя чужие руки. Лололошка, мгновенно собравшийся, готовый вырываться, хоть как-то двигаться, замирает тоже. Следит за дыханием, поднимающим и опускающим тело Айтора. — То, что я чувствую, настолько глупо? Что теперь делать с этим печальным взглядом, с этой грустно опущенной головой? Сказать, что все в порядке, приподняться на половине тела и попытаться обнять? В чужих мечтах. — Айтор, лучше… — Лололошка тяжело вздыхает, чешет лоб. Откуда ему знать, что делать? — Лучше просто уйди сейчас. И забудем об этом. Белое пространство. Слепые пятна на краю мира, пустота, в которой ничего нет, по которой полощет ножом невидимая рука, оставляя разноцветные острые раны. Айтор просто испаряется. Ручной телепорт. Внезапная легкость на теле. Лололошка не успевает о чем-либо подумать: формики, прятавшиеся где-то снаружи, ровным рядком ползут к нему, вновь принимая форму паучьих ног.