Держи меня за руку

Артемон как-то пропустил тот роковой момент своей жизни, когда окончательно повернулся на Арлекине. Все было хорошо, без проблем, все было правильно: они были в одной лодке с самого детства, не разлучались почти ни на секунду, держались за руки и обнимали друг друга, переживая страх и горе вместе — всегда вместе.        А потом они выросли. И началась какая-то совершенно невыносимая комедия — дель арте, как сказал бы сеньор Карабас. Артемон помнил первый раз, когда они с Арлекином поцеловались — это было на репетиции новой пьесы, когда они стояли за кулисами, отыграв свои роли, и Арлекин рассуждал на тему этой самой пьесы, а потом — на тему поцелуев. Как-то так они и пришли к тому, что весь следующий вечер, после самого первого, несмелого поцелуя за кулисами, провели в вагончике, заново друг друга узнавая — долго-долго, до посинения и спертого дыхания целуя друг друга в губы, по-детски осторожно, но теряя свою осторожность с каждым новым касанием губ. А потом это вошло в привычку — как обнимать друг друга после выговоров сеньора, как делить быт и гримерку, как у Мальвины с Пьеро вошло в привычку постоянно держаться вместе, держаться за руки. Держи меня за руку Случилось много чего, прошло несколько месяцев, за окном дважды сменился сезон, а находить укромные места и удобные моменты они так и не перестали. Это и правда было как объятья у лучших друзей — такой вот новый способ показывать свою дружескую привязанность, переходящую в крепкую, неумирающую любовь. Любовь нежную и сильную, горячечную, как лихорадка, и, наверное, неправильную по меркам остального мира — но такую правильную, такую родную по меркам Артемона. А потом случились те некоторые поцелуи, которые сорвали с них обоих какие-то тормоза. Дурацкая, на самом деле, история. Артемон знал, что люди для тех, кто постоянно был рядом, обнимал и целовал друг друга, использовали термин «любовники» — но они с Арлекином любовниками не были, нет, это было какое-то… слишком взрослое, слишком чувственное слово, неправильное. Они были именно что друзьями — почти братьями, почти вросшими друг в друга сиамскими близнецами. О, вот еще какого уродца у них в театре не хватало — сиамских близнецов. Что ж, Артемон с Арлекином готовы были занять эту нишу. После всего-то, что они пережили вместе. Держи меня за руку, долго пожалуйста Артемон еще совсем не знал, что с ним происходит, когда проснулся среди ночи от жуткого, смазанного, затуманенного сна. После пробуждения он не помнил почти ничего, сон сразу же поспешил ретироваться из его сознания, сбежать куда подальше — но в глазах у него осталось запеленённое маревом лицо Арлекина и его, Артемона, плечо и затылок — как будто бы он вжимал друга в стену, не давая вырваться, а тот вовсе не был против — будто это была не игра, не дружеская потасовка и даже не серьезная драка, а что-то другое, совсем, принципиально другое. И тело у Артемона менялось тоже. Что-то в нем будто сломалось, будто какой-то рычаг, всю жизнь стоявший на своем месте, вдруг вылетел из пазов, совершенно выведя из-под контроля работу какого-то большого механизма. И теперь, когда они с Арлекином прятались по углам, — с недавнего времени у них появилось излюбленное место в виде каморки со старым реквизитом за сценой — ему мало было нескольких быстрых поцелуев, пусть и проникнутых всей той горячей, братской почти любовью, которая имелась у них друг к другу в огромных количествах. Как будто дамбу снесло. Держи меня за руку, долго пожалуйста, крепко держи меня, я не пожалуюсь А сегодня ночью, когда все легли спать, они… Они снова оказались в этой каморке. Стоя посреди гор старого хлама, Арлекин отчаянно льнул к нему всем телом, держа его лицо в руках, и целовал с таким исступлением, какого за ним Артемон еще ни разу не замечал. Он бы мог сказать, что старался отвечать тем же — но правда была в том, что стараться ему для этого не нужно было. И это было самым пугающим открытием за последние пару недель. Целовать Арлекина ощущалось настолько правильно, настолько естественно, что ничего другого он и представить себе не мог. То есть он, конечно, прекрасно представлял себе, как они жили все годы до того рокового дня на репетиции пьесы, но теперь… Смог бы он обходиться без этого, если бы их вдруг поймали? Артемон слышал, как люди в городе называли таких, как они с Арлекином, неправильными. Неестественными. Идущими против природы. О какой природе мог знать Артемон, всю жизнь прожив в стенах театра? Только о той, что окружала его с детства. Дель арте. Цирк уродов. И ему это не казалось… неправильным — вот что самое страшное. Сердце в плену Сделав пару бессознательных шагов вперед, он понял, что прижимает Арлекина к стене. Тот, оторвавшись от его рта с громким неприличным чмоком, запрокинул голову, смеясь: — Я сейчас тебе чуть язык не откусил, а ты даже не пикнул! Закален в бою?       Артемон ухмыльнулся: — Да куда уж мне, я ведь тоже впервые… — и, сглотнув, опустил взгляд на губы друга. Они его как будто… гипнотизировали, черт подери. Сердце при виде Арлекина в целом и его губ в частности заходилось таким бегом, что Артемону иногда страшно становилось, как бы не умереть молодым. Они стояли некоторое время, молча переглядываясь, пока Артемон то и дело пытался перестать пялиться на размазанную по губам друга красную краску. И тут вдруг Арлекин тоже сглотнул — так, что даже под воротником было видно, как ходит его кадык — и, глядя ему прямо в глаза своим поплывшим взглядом, спросил: — А знаешь, как бывает…? Знаешь? Артемон быстро покачал головой. Он не знал, но ему казалось, что хотел бы узнать прямо сейчас. — Знаешь, как бывает хорошо, когда ты… когда меня за затылок возьмешь — и целуешь так… долго так… — Арлекин говорил, еле дыша, и, наверное, именно от этого его слова казались настолько болезненно искренними, что у Артемона мурашки по спине шли и слезы на глаза наворачивались. — А ты говорил, тебе нравится, когда я тебя под затылок беру, да? И за ухом чешу? Артемон одеревенел. Сердце в плену, не способно на шалости Арлекин протянул руку к его уху, почесывая самыми кончиками пальцев, и Артемону захотелось вылизать ему лицо и шею и вообще все, до чего сможет достать. Может ли в человеке, взращенном годами строгости и наказаний, родиться такая искренняя, такая горячая нежность? Оказалось, может. … Артемон снова тяжело сглотнул, глядя на то, как второй рукой Арлекин принялся развязывать ленту, поддерживающую воротник на рубашке. Воротник сполз, оголив его смуглую шею, и Артемон понял, что… Что хочет совершенно по-собачьи к нему прижаться и вылизать лицо и руки как самый преданный на свете пес который ни слов ни ударов не понимает хочет только быть с хозяином быть быть быть И он поддался порыву. Наклонившись, он судорожно приник к шее друга и лизнул широко, всем языком, так, как умеют разве что Симон и Мартин, как умеет только самая верная собака, и Арлекин удивленно втянул воздух через нос, вопрошая: — Ты чего делаешь…? — но вопрос утонул в новом прерывистом вдохе, когда Артемон лизнул еще раз, на этот раз с другой стороны, а потом, вынырнув из марева, поцеловал влажную от собственной слюны кожу — и целовал быстро, точечно впиваясь губами то тут то там, целовал лихорадочно и жарко, и ему было жарко от этого самому; знакомое ощущение стянуло в узел низ живота, поджигая сильнее. Арлекин схватился рукой за его растрепанные волосы на затылке, собираясь, кажется, отстранить, но вместо этого только прижал его голову к себе — и сам прижался теснее, ближе, так, что нога Артемона вдруг оказалась зажата между его колен. Артемон распахнул глаза. Арлекин дышал поверхностно, быстро глотая воздух, и грим у него на лице потрескался, а на лбу — поплыл от выступившего пота. Красная краска размазалась по всему подбородку, и теперь, когда Артемон вдруг пришел в себя, он увидел, что своими губами оставляет красные следы на шее у друга. Но это было ничего, это было неудивительно — почти все это, кроме красных следов, Артемон уже видел, и не раз. Только одна вещь заставила Артемона прийти в себя окончательно. Арлекин жался к нему всем телом, соприкасаясь так полно и тесно, что не заметить было невозможно… Ощущения были Артемону знакомы — и жар, и головокружение, и марево в глазах, и даже… все остальное. Он просто еще никогда не видел, чтобы другой человек испытывал что-то подобное. Наверное, это все же было слишком личное, слишком… интимное. Это было тем, чем взрослые люди занимались за закрытыми дверьми. А они с Арлекином… — Я тебя сейчас чем-нибудь тресну, — подал голос Арлекин — и голос этот звучал хрипло и слабо, будто он жутко хотел пить. Артемон навалился на него всем телом, ища опоры, но только усугубил ситуацию — его колено, зажатое меж ног Арлекина, оказалось в ловушке. Боже. — Ты знаешь, что будет, если ты меня прямо сейчас не поцелуешь? Артемон помотал головой, борясь с очередным порывом. Вот если бы только… если бы только Арлекин сейчас сдвинул одну ногу немного левее… — А я тебе скажу, что будет, — шепотом продолжал его друг. — Я сейчас протяну руку и начну чесать тебя за ухом — и зачешу тебя до смерти, и ты не дождешься поща-а… Борьба была проиграна. Артемон рванулся вперед и даже не поцеловал — а просто вылизал губы Арлекина, подчистую стирая безвкусную краску. Тот замычал в ответ, уже не пытаясь облечь мычание в слова, и закинул руки Артемону на плечи, заставляя совсем уж распластать себя по стене, и все-таки каким-то непостижимым образом заставил их ноги переплестись — переплестись так, что они сложились друг с другом, будто два кусочка паззла. Артемон краем уха услышал задушенный стон — и вдруг понял, что это было он сам; это был его стон, это он бесстыдно прижимался к другу, выцеловывая ему лицо, это он не контролировал себя, это его руки зачем-то легли Арлекину на талию, задирая заправленную в штаны рубашку… Сердце в плену, не способно на шалости, если не хочешь потери — молчи — Артемон, ну, Артемо-он, — залепетал Арлекин ему на ухо, снося последние преграды. В голове жужжал рой мух, разрывая черепную коробку, но голос друга звучал удивительно четко в этом шуме — как будто они сидели на берегу штормящего моря. Сидели — или лежали, вплотную, друг на друге. И Артемон… — Ты хорошо целуешься, Артемон… А тебе есть, с чем сравнивать? — хотел поддразнить он, но просто не смог; звуки в горле не сложились в слова, язык словно завязался в узел; шум в голове его ослепил, оглушил — остался только он, только Арлекин, его пышущее жаром дыхание прямо у рта Артемона, его влажные теплые губы, его лихорадочные, сбивчивые движения, его холодные, но стремительно теплеющие пальцы под рубашкой… Артемон не знал, сколько это продолжалось — все казалось ему таким быстрым, таким стремительным; сам он тоже казался себе стремительным — в голове словно пули свистели, когда Арлекин двигался слишком удачно, когда цеплялся рукой за его волосы и прижимал ближе, когда соединял и разъединял их губы в попытках поцеловать — попытки эти были смехотворны, потому что они оба тряслись и мотылялись из стороны в сторону, не способные твердо стоять на ногах, вздрагивали, колыхались, как на волнах прибоя, и Артемон против воли все крутил в голове ту ночь, когда они вместе стояли в реке по пояс голые — и думал, что даже тогда он не был так обнажен перед Арлекином, как был сейчас; думал, что ближе он быть уже не сможет, потому что это был конец, последний рубеж, который они вот-вот перейдут; думал, что сердце сейчас выпрыгнет из груди да почему же оно так бьется почему так быстро почему так больно так хорошо хорошо хорошо-о… А потом он вдруг перестал думать. Все закончилось. В голове осталась только звенящая пустота, уши окончательно заложило — Артемон не слышал даже дыхания друга, который лихорадочно выпускал воздух сквозь стиснутые зубы ему прямо в ухо. Только темнота и тишина. И холодные пальцы Арлекина под рубашкой. … Он не знал, сколько прошло времени прежде, чем он смог снова прийти в себя. Не меньше часа, наверное — он был склонен к преувеличениям, как ребенок, и не избавился от этой привычки даже сейчас, даже когда… Даже когда ребенком уже не был. Неважно, кто из них первым отмер; неважно, кто первым потянулся за новым поцелуем; неважно, по чьей вине этот поцелуй стал сладким и чистым, как капелька росы. Важен был только Арлекин — Арлекин и его улыбающиеся глаза, когда он вдруг со смехом в голосе прошептал: — Нам так влетит за испорченные костюмы…