Возвращаясь в прошлое

«Агата Кристи —

Чёрная луна»

***

— Собаки всегда возвращаются к своему хозяину. Внутри что-то неприятно копошится — отвращение, нежелание. Нет, она не такая. Она не вернётся к этому. Никогда. Девушка поднимает взгляд на стоящего напротив человека. Он — топливо её ненависти. Она так горячо любила его, что сгорела дотла, а на пепелище выстроила замок изо льда и гнева. А её? Любили ли её? Нет. Ей даже не разрешали подойти ближе. — Я не вернусь, — грубо отрезала она. Тело слегка потряхивает, а на языке застыл безмолвный крик. Всё её нутро тянется к мучителю, будто к глотку свежего воздуха. Нет-нет-нет, нельзя. Она не вернётся. Но как же ломает от этого желания, выворачивает всё внутри. Если бы гордость позволила — заскулила бы. Он такой знакомый, такой родной, но, блять, как же она его ненавидит. — Ты бросил меня. Променял на очередную шавку, — голос тихий, но она храбрится — поднимает подбородок выше, стараясь изобразить безразличие, а по глазам видно: ещё чуть-чуть, и она разрыдается от обилия чувств. — И тем не менее, ты по первому зову прибежала, — ухмыляется парень, беззаботно держа руки в карманах чёрного пальто. Девушка сглатывает. Всё её нутро кипит отвращением. Ещё мгновение — и дыхание остановится, иначе с каждым вдохом мысли вырвутся наружу. Она пытается, правда пытается держаться, но тело предательски сдает позиции. Неблагодарно. Нечестно. Отвратительно. Нет, она не вернётся. Она ненавидит его. Он должен гореть в аду за страдания, которые причиняет ей до сих пор. Два года безмолвия. Два чертовых года. Итог: четыре года потрачено на перестройку себя. Она не собака. Так почему же так хочется подойти поближе? Испепелить. Убить. Уничтожить. Навредить. Рациональная сторона кричит: «Опасно! Уходи!». А она? С безудержной обидой в глазах продолжает сдерживать слёзы, больно закусив щёку изнутри. Под спрятанными в рукавах пальцами белеют костяшки от бессильной злобы. Не вернусь. Не вернусь. Не вернусь. Так в чём же тогда проблема? Этот ужас почти закончился, пускай порой и тревожил во снах. Но зачем сейчас? Зачем возвращаться именно сейчас? Почему он появляется каждый раз, когда она почти встаёт с колен? «Обнять. Моё. Сейчас. Любимый. Чёрт. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ты оставил меня!» Она тяжело дышит, а улыбка напротив становится всё шире и увереннее. Он будто наслаждается этим. «Нет. Нельзя. Уйти. Мы не будем унижаться. Мы сами виноваты. Мы не побежим. Мы уже побежали. Мы не будем унижаться. Мы уже унижаемся. Нет. Ненавижу. Ненавижу». — Тебе не живется без эпицентра обожания, да? — с его губ срывается веселая усмешка. — Неужели я настолько глубоко пророс в твоей голове? — Заткнись. — О, милая, — его голос становится бархатным и сладким, как яд. Он делает шаг вперёд, и она отступает, ударяясь спиной о холодную кирпичную стену переулка. Бежать некуда. — Я не пророс. Я и есть твоя почва. Ты с детства была на поводке, а потом выросла и отдала его мне, — с его уст срывается хриплый смешок. — Я даже не просил тебя об этом. Он протягивает руку — не чтобы коснуться, а просто показать ладонь. Пустую, открытую. Приглашение. Ловушку. — Ты сама выбрала эту клетку. Построила её из моих обещаний и своих иллюзий. А теперь злишься, что замок — ледяной, а дверь не закрывается. Она всегда открыта. Для меня. У неё перехватывает дыхание. Каждое слово — удар тупым ножом под рёбра. Правда, от которой нельзя отмахнуться. Она пыталась выжечь его из памяти кислотой новой жизни, работой, чужими улыбками. Но память жила в кончиках пальцев, помнивших форму его рёбер. Там, где-то под ними, стучало сердце, которому совсем не было её жаль. — Я… я вырву тебя с корнем, — её шёпот хрипит, полный бессильной ярости. — Выжгу дотла. Я тебя ненавижу, искренне презираю всем естеством, — она плюётся ядом ему в лицо, злясь на свою слабость перед таким ничтожеством. — Попробуй, — он смеётся, и в этом смехе — вся её боль, вся её слабость, отданная ему когда-то в обмен на мимолётную нежность.— Но что ты будешь жечь, дорогая? Призрак? Я — не воспоминание. Я — привычка. Ты до сих пор смотришь на мир через призму моих паттернов. И она понимает, что это правда. Самая страшная. Она ненавидит его не за то, что он ушёл. Она ненавидит его за то, что он позволил ей быть рядом. Вошёл в плоть и кровь, стал тенью на периферии зрения, фоновым шумом в тишине. Врагом, которого нельзя победить, потому что он — часть тебя. — Уйди, — звук вырывается из её горла сдавленно, почти мольбой. — Уйди, или я… — Или ты что? — он наклоняется ближе, и она чувствует знакомый запах — ненавистных духов и чего-то холодного, зимнего. — Убьёшь меня? Но я же бессмертен, пока ты дышишь. Пока ты ненавидишь. Ненависть — это та же любовь, солнышко. Просто вывернутая наизнанку. Ты отдаёшь мне всю себя. И в ярости, и в отчаянии. Я принимаю. Всё. Её руки дрожат. Костяшки, белые от сжатия, разжимаются. Безвольно. В глазах — не слёзы, а ледяная пустота, страшнее любых рыданий. Это и есть капитуляция. Не тела — души. Понимание, что борьба проиграна. Не потому что он сильнее. А потому что её сила — её любовь, её ненависть, её жизнь — всегда была и будет его территорией. Он видит это. Видит, как гаснет последний огонёк сопротивления. Его улыбка смягчается, становится почти человеческой. Почти нежной. — Вот и всё, — тихо говорит он, и его рука наконец касается её щеки. Холодная. — Собаки всегда возвращаются. Не потому что глупые, а потому что им некуда больше идти. Дом там, где их хозяин. В этом прикосновении, в этих словах — не торжество. Скорее, усталое признание общей участи. Они оба в этой клетке. Он — тюремщик, которому скучно без узника. Она — узник, забывший вкус свободы и боящийся открытой двери. Она закрывает глаза. Внутри — тишина. Больше нет крика. Только пустота, холод и чужое, давно знакомое дыхание совсем рядом. А ещё — осознание, что она всего лишь безвольная кукла, бутафория, не представляющая собой ровным счётом ничего, кроме красивого декоративного элемента.