Лав-Сантери

Лав-Сантери прилепился к скале, как струп. Город пах дождем, сыростью и страхом. В нем не было спокойствия — только место на перекрестье грязных дорог, где каменные дома жались друг к другу, словно пытаясь согреться. Узкие улицы тонули в вечных сумерках, даже когда солнце пробивалось сквозь свинцовую пелену туч. Над городом висел запах мокрой шерсти, дегтя и чего-то кислого — то ли испорченного зерна, то ли отчаяния. Богатство здесь не сияет — оно давит. Не дома, а крепости из темного камня с узкими, как бойницы, окнами. Их двери — дубовые, окованные холодным железом — никогда не распахиваются настежь. Богачи передвигаются по городу в закрытых паланкинах с верной стражей, их взгляд скользит по округе, не видя людей, видя лишь потенциальные угрозы или активы. Их закон — монета и личная выгода. Здесь царит бесправие тихое, узаконенное. Стражники не гоняются за бандитами — они делят с ними сферы влияния. Если ночью в переулке ремесленник падет на колени и больше не издаст хрипа, утром его найдут, а Рив графства вздохнёт: «Вел дела с ненадёжными людьми, сам виноват». Если купец решит отобрать лавку за долги — суда не будет, будут «убедительные аргументы» в лице шести здоровых головорезов. Цирк пришел в такой вечер, когда туман стелился по земле, как призрачное покрывало. Он появился без предупреждения — высокие черные повозки с алыми колесами, запряженные невиданными зверями, молчаливыми и слишком уж понимающими. Шатер вырос за ночь на заброшенном пустыре, где раньше сжигали еретиков. Ткань его была не яркой, а темно-багровой, цвета запекшейся крови, и не колыхалась на ветру, словно вырезанная из ночного неба. Слух о представлении просочился по городу как яд. Массовик-затейник заранее отправил письма богачам, топтал землю черными ботинками, расхаживая по пустырю. Он зазывал простой народ стихами и песнями: Забудь на час, кто ты и где! Здесь тени начинают пляски, Приди и сам, в тиши, смотри, как шепчут куклам сказки. Билеты не продавались. Их дарили. И это делало их бесценными. Среди приглашенных была и одна леди. Вдовство не смягчило ее, а отточило. Муж. Год в могиле. Смерть от внезапной горячки, оставившая ей состояние и едкую, невысказанную подозрительность. Не любовь — любви у них не было. Ее характер сравнивали с ржавым лезвием — тупым, но все еще способным причинять боль. Леди не посещала зрелищ. Считала их уделом черни, чтобы отвлечься от своего убогого существования. Ее мир был миром контрактов, тихого яда сплетен и холодной красоты вещей, которые можно положить под стекло. Она придет не ради зрелищ. Она придет, потому что ее не пригласить — значило оскорбить. А леди Донован не терпела оскорблений. Цирк пришел в город, как приходит чума — незвано, и от него начали сходить с ума. Слухи ползли по каменным улочкам, шипя из каждой подворотни: говорят, там показывают истинный лик человека; говорят, тот, кто посмотрит, уже не сможет забыть; говорят, билеты не купить, их вручают по какому-то неведомому выбору. И один из таких кроваво-черных конвертов с тисненой печатью оказался утром на ее дубовом столе в кабинете.

***

Двое сидели в кулуарах шатра, в тесном уголке, который они называют «чайной». Воздух пахнет пылью, махоркой и вареной карамелью. Лэйн сидит на опрокинутом ящике, с наслаждением потягивая из жестяной кружки крепкий, сладкий чай. Гриб, аккуратно протирая мягкой тряпочкой сложную систему шкивов для летающей трапезии, косится на нее одним добрым, умным глазом. — Опять на пустой желудок сахар наворачиваешь. Печень отвалится, цыпочка, — кашляет, звук глубокий, словно со дна бочки. — А у меня здоровье стальное, — Лэйн подмигивает ему. — А ты чего ворчишь, как старый дед? Опять Роберт табак отобрал? — усмехается девушка. — Да брось. У меня свой припрятан. Просто он сегодня с утра вертится, как сороконожка на сковороде. Чует, что сцепка у третьей повозки треснула. Поздно будет чуять, когда мы все по кустам раскидаемся, — Гриб тряпкой машет, отмахиваясь от Лэйн, как от назойливого комара поздней ночью. — Так ты ж говорил, что починил. Вчера, кажись, матерился на нее полвечера. — Починил. Но это временно. Надо бы капитально, — ставит шкив на место, ковыляет к столу, наливает себе чаю. Его огромные, деформированные пальцы удивительно бережно держат крохотную кружку. — А что глаза сегодня такие проваленные? Опять не спала? — Если бы, — хмурится девушка. — Див всю ночь над палаткой каркал! Не спалось ему, а я его огрела с утра булавой. — Жестокая ты, — Гриб усмехается, но после губы его одобрительно изгибаются. — Знаешь, что мне Бородав сегодня сказал? Говорит, в городишке, по слухам, вишневый ликер такой делают, что от одного глотка во рту три дня поет соловей, — мужчина демонстративно облизывается, представляя, как жидкость уже стекает ему в рот. — Врешь, — Лэйн беззаботно хихикает. — Он про вишню сроду не говорил. Он только про пиво и про то, от какой рыбы пучит. — Оскорбляешь! —Гриб притворно-возмущенно кладет руку на грудь, где-то под холмиками ткани. — Я тебе культурную беседу передаю! К слову пришлось. Чтобы ты не кисла. Вишня. Ликер. Представляешь? Купим бутыль. На твое «стальное» здоровье. И на мою…– обводит рукой себя, с ироничным хмыком.— …уникальную фактуру. — Договорились, — Лэйн тепло улыбается. — Но если от него горло дерет, ты будешь пить за двоих. — Ладно, валандайся тут. Мне идти надо, пока Роберт не пронюхал про сцепку. А ты… сгоняй-ка к Марке, принеси ей булку с маком от меня. Скажешь, от Гриба. Она любит… чтобы мак хрустел. Он уходит, тяжело переваливаясь. Лэйн смотрит ему вслед, потом доедает свой сахар, но уже не так сосредоточенно. Лицо ее смягчено. Она не видит уродства. Она видит Гриба. И мысленно уже считает монеты на вишневый ликер, предвкушая вечер после представления. — Лэйн, — Роберт появляется словно из ниоткуда, накрывая ее своей тенью.— И че мы тут расселись? Руки в ноги и на сцену через пять минут!

***

Внутри шатра воздух был густым и теплым, пах сандалом, потом и чем-то сладковато-гнилостным. Факелы бросали пляшущие тени на лица зрителей, усаженных на бархатные скамьи. Они молчали — непривычное для них состояние. Представление началось без объявлений. Они выходили один за другим: человек с кожей, покрытой рыбьей чешуей, мерцавшей в свете огня; сиамские близнецы, сплетенные вместе, как морской узел; женщина, чья кожа была прозрачна, как окно, сквозь которую пульсировали синие реки вен. Это были не трюки, не обман. Это была демонстрация иной плоти, иных законов. Публика замирала, впитывая отвращение как эликсир. А после появилась она. Не вязка, на вид не липкая. Она не была уродом. В этом и заключался ее ужас. Среди искривленных тел и перевернутых лиц. Высокая, изящная, с волосами цвета воронова крыла и кожей, напоминавшей старый фарфор. Но движения ее были слишком плавными, слишком точными, лишенными малейшего человеческого трепета. Лэйн не смотрела на публику. Ее взгляд был обращен куда-то вовнутрь или далеко за пределы этого багрового шатра. Туда, где Гриб, возможно, пинает повозку от безысходности. И все встало на свои места. Среди этой груды искаженной плоти она сияла ледяным, невозможным совершенством. Марионетка без нитей. Движения ее были математически выверенной поэзией, но в глазах, темных и глубоких, как колодцы, стояла такая тоска, что Донован на миг забыла, зачем пришла. Это была не живая девушка и не кукла. Это был артефакт. Самое ценное, самое безупречное «что-то» в этой коллекции ужасов. И ее острый, жаждущий обладания ум тут же переключился. Присвоить это чудо, этот алмаз, ограненный чужим страданием, — стало навязчивой идеей. В этом обладании была бы своя победа, свое знание. Подавить эту совершенную красоту своей волей. Сделать ее послушной игрушкой в своих стенах. Именно тогда Донован ощутила знакомый, острый укус желания. Не восхищения, нет. А желания обладать. Присвоить эту диковинную вещь, поставить в свой кабинет рядом с засушенными тропическими бабочками и черепом обезьяны. Забавы ради. Чтобы щекотать нервы гостей. Чтобы чувствовать, как зависть разъедает всех изнутри. После представления, когда богачи, давясь смесью восторга и ужаса, потянулись к выходу, леди Донован осталась. Она нашла Шпрехшталмейстер — высокого, сухого человека в плаще, лицо которого всегда оставалось в тени капюшона. — Я хочу купить куклу, — сказала она без предисловий, звон монет уже звучал в ее карманах. Гриб неподалёку напрягся, но прислушался против воли. Уже был готов бежать к Роберту и вопить, что их дорогую Лэйн собираются купить. Но не тут-то было. Тень под капюшоном, казалось, шевельнулась. Голос, вышедший оттуда, был сухим, как лавровый лист, который смяли в руке и кинули в кипящую воду. — Цирк не продает своих актеров, мадам. Я не могу вам помочь. Гриб выдохнул. — Все имеет свою цену. Назовите вашу. — Есть вещи, которые не измеряются золотом. Лэйн — часть представления. Она не товар. Отказ, прямой и бесстрастный, обжег Донован как пощечина. Ее тонкие губы сжались. Скверный характер, дремлющий под маской светскости, пошевелился. Но она лишь кивнула, завидев, как марионетка скрылась за углом. Судьба (или сам цирк) предоставила Донован шанс в гардеробной — крохотной повозке, пропахшей камфарой и пылью за шатром. Донован, придержав дверь служанке, вынесшей тяжелый сундук, проскользнула внутрь. А после замерла. Лэйн стояла у треснувшего зеркала, снимая сложный головной убор. В отражении их глаза встретились. Глаза куклы были не стеклянными, а живыми, глубокими и невероятно усталыми. — Уходите, — сказала Лэйн. Голос у нее был тихий, без тембра. — Ты говоришь, — с холодной ухмылкой констатировала Донован, и в ее голосе прозвучало не удивление, а удовлетворение охотника, который все же смог найти фазана. — Все здесь говорят. Просто не все хотят слушать. Уходите, — Лэйн была непоколебима. — Почему? Я хочу предложить тебе свободу, — Донован подошла ближе, ее шагов не было слышно. Но пока женщина приближалась, Лэйн следила за ней через треснувшее от времени зеркало. Вскоре она медленно повернулась. Ее движения по-прежнему были плавными, но теперь в них читалась не механистичность, а невыразимая грусть. — Свободу? Не слишком ли громкие слове? — Она произнесла это так, будто пробовала на вкус и находила горьким. — Вы хотите купить игрушку. Здесь мое несчастье имеет смысл. Там я буду вещью в коллекции. — Я могу дать то, что эти уроды дать не смогу, — настаивала Донован, и в ее голосе впервые прозвучали нотки настоящего, а не наигранного раздражения. Лэйн посмотрела на свои руки — прекрасные, безукоризненные. — Я хочу ничего. И это единственное, что вы дать не можете, — за дверью послышались шаги. Лэйн отвернулась к зеркалу, и с ее лица, как маска, сползло всякое выражение, вернулась та мертвенная, совершенная неподвижность. Разговор, как казалось, был окончен. — В этом городе делают вишневый ликер? — неожиданно даже для себя спросила Лэйн. — Не сказала бы, — отозвалась Донован. А Лэйн почему-то усмехнулась. По причинам, которые Донован не могут быть известны. Леди простояла еще мгновение, сжимая сумочку так, что костяные пальцы побелели. Скверный характер требовал взрыва, скандала, приказа слугам отнять эту куклу. Но атмосфера цирка, тяжелая, как сам этот город, сдавила ее гнев, превратила его в ледяной ком в груди. Она вышла, не сказав больше ни слова. На следующее утро пустырь был пуст. Ни шатра, ни повозок, ни следов невиданных зверей. Только примятую пожухлую траву и пепелище от костра. Цирк, пришедший с туманом, с туманом и исчез. Где-то далеко, на разбитой дороге, ведущей к следующему тоскливому городу, катились алые колеса. В одной из черных повозок, среди скрипа дерева и тихого храпа уставших существ, сидела Лэйн. Она смотрела в узкую щель в стенке на мелькающий серый пейзаж. Ее лицо было спокойным. — Там не делали ликер, — шёпотом заговорила Лэйн, улыбаясь. — Какая досада, — кряхтит Гриб. — В следующем городе точно должен быть, я слышал!