Так близко, как только можно

Он уже не кричал. На 23-й день — кричал. На 67-й — ломал костяшки кулаков о стену. На 118-й — плакал, беззвучно и бесконечно, пока лицо не становилось деревянным от слёз. Теперь, на 153-й день бесконечного вторника, Сэм Винчестер был пуст. Пустота была тяжёлой. Она лежала в желудке свинцовым комом, замедляла каждый вдох, делала свет от лампы в мотеле плоским и безжизненным. Он механически жевал кусок тоста, глядя на Дина, который, как и всегда, с аппетитом уничтожал свою порцию бекона. Он сейчас скажет: «Чешусь, как сучка на блошином рынке, насчёт этого дела с таксистом», — с опережением на полсекунды подумал Сэм. Мысль была лишена всякой эмоции, просто констатация факта. — Чешусь, как сучка на блошином рынке, насчёт этого дела с таксистом, — бодро сказал Дин, тыкая вилкой в воздух. Сэм кивнул. Он мог проиграть в голове весь их дальнейший диалог, каждую шутку, каждое изменение интонации. Он пробовал менять свои реплики — это не работало. Пробовал молчать — Дин просто уходил один. И умирал. В одиночестве. Это было даже хуже. Последние сорок с лишним циклов Сэм молча следовал за ним. Он был тенью, призраком, обречённым на повторение одного и того же спектакля. Он знал, что в 14:23 на Дина упадёт вывеска, если пойти по Мейн-стрит. Что в 17:40 его собьёт синий пикап на углу 5-й авеню, если свернуть в переулок. Что в 21:15 его сердце просто остановится без видимой причины, если они переждут всё в запертой комнате. Сто пятьдесят три варианта смерти. Он пережил их все. Физически он просыпался каждое «утро» невредимым. Душевно — он был изрешечён, как решето, и каждый новый день вливался в него, не встречая сопротивления. Пустота. Но сегодня… сегодня в пустоте что-то шевельнулось. Не мысль. Не план. Что-то древнее, доречевое, тёплое и опасное. Это было похоже на тихий гул высокого напряжения перед тем, как рвутся провода. Он смотрел, как Дин откидывается на стуле, довольный едой, как солнечный луч ложится на его шею, на знакомую, до боли знакомую линию челюсти. И Сэм видел сквозь это. Видел, как эта шея запрокидывается в неестественном спазме. Как челюсть обвисает в последнем выдохе. Как свет в этих зеленых глазах гаснет, уступая место стеклянной плёнке. Любовь. Это была любовь. Та самая, на которой держался их мир. Но теперь, отжатая бесконечными повторениями, отфильтрованная через сито одного и того же ужаса, она изменила свой химический состав. Она больше не была только братской, только защитной. Она стала плотской, жадной, собственнической до безумия. Ему хотелось не просто спасти Дина. Ему хотелось впитать его. Спрятать внутрь себя. Сделать его частью своей собственной плоти так, чтобы никакое проклятие, никакая гончая, никакая вывеска не могла добраться до него. Чтобы они существовали в одной точке пространства и времени. Неразделимые. Более чем братья. Идея, чудовищная и неотступная, оформилась не в слова, а в чистый импульс: «Удержать. Связать. Сделать своим так, чтобы даже смерть не признала в нём отдельное существо». Дин встал, потянулся, костяшки хрустнули. — Ну что, Шерлок, поехали? Он повернулся к Сэму, и на его лице на миг мелькнула тень беспокойства. — Сэм? Ты точно в порядке? Ты выглядишь... странно. Сэм поднял на него глаза. Взгляд его был не пустым теперь. Он был тяжёлым, как расплавленный металл. Он видел не просто брата. Он видел объект своего спасения. Единственный якорь в рассыпающейся реальности. Единственное, что должно было остаться его. — Нет, — тихо сказал Сэм. Голос звучал хрипло, непривычно после долгого молчания. — Не поедем. — Что? — Дин нахмурился. — Сэм, у нас тут город вымирает от какого-то таксиста-призрака... — Нет, — повторил Сэм, поднимаясь. Он был выше, и сейчас, выпрямившись во весь рост, он вдруг осознал свою физическую силу не как инструмент для боя, а как инструмент для удержания. — Мы никуда не поедем. Ты никуда не пойдёшь. Дин засмеялся, но смех был нервным. — Окей, я понял. Ты хочешь сменить тактику. Сидеть в осаде. Уже пробовали, помнишь? Сердце. Остановилось. — Это будет другая тактика, — сказал Сэм, делая шаг вперёд. В его движении было что-то такое, что заставило Дина инстинктивно отступить на шаг к кровати. — Эй, полегче, брат. Ты меня пугаешь. Пустота внутри Сэма окончательно заполнилась этим гулом, этим тёплым, тёмным, всепоглощающим решением. Логика умерла. Остался только инстинкт выживания, извращённый и направленный на единственный доступный объект. — Ты не должен бояться, — прошептал Сэм. — Я же не дам тебе уйти. И он набросился. Это не было атакой. Это был акт захвата. Руки, привыкшие к армрестлингу и ударам, впились в плечи Дина с такой силой, что тот, потеряв равновесие, рухнул на панцирную сетку кровати. Прежде чем Дин успел вскрикнуть или ударить, Сэм всей своей тяжестью навалился на него сверху, пригвоздив к матрацу. — СЭМ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — Дин рванулся, но Сэм был неудержим. Его отчаяние давало ему силу в десять раз больше обычной. Он прижал запястья брата к простыням, склонился так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Я спасаю нас, — выдохнул Сэм, и в его глазах плясали огоньки безумия и ясности, смешавшиеся воедино. — Все другие способы закончились. Остался только этот. И он поцеловал его. Это был не поцелуй. Это было заявление о праве собственности. Жёсткое, влажное, отчаянное. Заключение пакта между их ртами, скреплённое солью слёз и горечью 153 дней ада. Дин замер, парализованный шоком. Мир, твёрдый и понятный, где были братья, оружие и долг, с треском развалился. Потом он начал вырываться с новой, животной силой. — Нет! Прекрати! Это не... мы не можем! — Его протесты тонули в губах Сэма. — Мы можем, — рычал Сэм между поцелуями, цепляясь за его губы, щёку, шею. — Это единственное, чего я не пробовал. Единственная вещь в этом долбаном дне, которая ещё реальна. Ты. Ты нужен мне. Не как брат. Нужен вот так. Одна его рука отпустила запястье Дина и рванула пояс его джинсов. Змейка расстегнулась с резким, похабным звуком. — Сэм, ради всего святого... — голос Дина сорвался, превратившись в хрип. Он всё ещё пытался вытолкнуть его, но его толчки стали слабее. Сквозь шок и ужас пробивалось что-то другое — признание той же самой изнанки их связи, того же одиночества, той же тайной, запретной зависимости. Он видел боль в глазах Сэма, боль, доведённую до точки кипения, и чувствовал, как в ответ в нём самом что-то отзывается — тёмное, глубинное, спаянное годами жизни бок о бок на краю гибели. — Я не переживу ещё одного твоего дня, — прошептал Сэм, и в его голосе была такая голая, неприкрытая агония, что у Дина перехватило дыхание. — Я не переживу ещё одной твоей смерти. Я выбираю это. Я выбираю тебя. Любой ценой. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Любой ценой. Дин зажмурился. Его тело, всё ещё напряжённое, вдруг дрогнуло и обмякло. Это не было согласие. Это была капитуляция перед бурей. Перед этой новой, чудовищной версией реальности, где спасение лежало через разрушение всех границ, что они когда-либо проводили между собой. Он перестал сопротивляться. И когда Сэм снова приник к его губам, уже с менее яростной, более ищущей нежностью, Дин ответил. Сначала почти незаметно. Потом — с той же самой отчаянной силой. Это был их 153-й вторник. И они решили прожить его не как братья, а как два одиноких человека в разваливающемся мире, нашедшие друг в друге не спасение, а точку невозврата. И, возможно, в этом акте отчаяния и заключался единственный возможный ключ. *** Когда сопротивление Сэма под ним сменилось тяжёлой, шокированной податливостью, Дин на мгновение замер, будто его самого ударили током от собственной дерзости. Но отступать было поздно. Пустота в глазах брата, доведённая до предела за эти бесконечные дни, требовала действий, а не слов. Любых действий. Тихий, надтреснутый стон вырвался из горла Сэма — стон облегчения, отчаяния и полного подчинения. Дин, всё ещё опираясь на его запястья, оторвался от его губ, чтобы перевести дух. Он смотрел на лицо брата. Сэм лежал с закрытыми глазами, дыхание неровное, губы приоткрыты и влажны от его поцелуев. Он выглядел разбитым и бесконечно уступчивым. — Сэм... — прохрипел Дин, и это имя прозвучало как оправдание и как приговор. Его руки, только что такие решительные, дрожали, когда он принялся стягивать с Сэма футболку. Он действовал грубо, резко, заставляя брата приподняться. Тело Сэма обнажилось — длинное, мускулистое, ландшафт знакомых шрамов, который Дин патрулировал взглядом всю жизнь, но никогда — вот так. Это было тело не брата, а человека. Хрупкого и отчаянно нужного. Последнего рубежа в разваливающейся реальности. Дин прижался губами к впадине у ключицы Сэма, чувствуя под языком сумасшедшую дрожь и быстрый пульс. Сэм вздрогнул, и его руки поднялись, чтобы впиться пальцами в волосы Дина, не то чтобы отталкивая, а скорее цепляясь, будто ища опоры в этом падении. Дин был стремителен и грубовато нежен одновременно. Каждое его движение было и захватом, и проверкой границ. Он сдирал с себя собственную одежду, почти не глядя, весь его мир сузился до Сэма под ним, до его кожи, его дыхания, его сдавленных звуков. Когда они наконец соприкоснулись кожей полностью, оба застонали — от шока, от невероятной интимности и от того, как естественно их тела сложились вместе, несмотря на всю чудовищность происходящего. Дин откинулся, чтобы видеть его лицо. Глаза Сэма были открыты теперь, и в них бушевала буря: стыд, облегчение, полная потерянность и глубокая, тёмная благодарность. Это был взгляд человека, который наконец-то может перестать бороться. — Ты уверен? — снова, последний раз, хрипло спросил Дин, и в его голосе была мольба — не к Сэму, а ко всему миру, чтобы это было правильно. — Да. Только так. Только ты, — выдохнул Сэм, и его голос был тихим, но абсолютно ясным. В нём не осталось безумия — только полная, пугающая капитуляция. Дин подготовил его грубо, по-солдатски, пальцами, смазанными тем, что нашёл в спешке в тумбочке. Сэм стиснул зубы, его тело напряглось, но он не отворачивался, его взгляд был прикован к Дину. — Медленно... — выдохнул Сэм, и это была не просьба остановиться, а указание. Путеводная нить. — Знаю, — пробормотал Дин, целуя его веко, соляной вкус кожи. — Знаю. Держись. И он вошёл. Медленно, преодолевая сопротивление, с тихим, сдавленным вскриком Сэма. Боль и шок отразились на лице брата, и Дин почувствовал, как что-то рвётся внутри него самого. Он делал это со Сэмом. Ломал последний и самый нерушимый барьер. Но под этим ужасом была ярость — ярость на проклятие, на судьбу, на бесконечные смерти, и эта ярость гнала его вперёд, пока он не погрузился полностью, пока их тела не соединились в мучительном, неразрывном единстве. Они замерли, оба дыша как на последнем издыхании. Дин уткнулся лбом в подушку рядом с головой Сэма, вдыхая его запах — шампунь, порох, Сэмовость — и этот запах кружил голову сильнее любого виски. — Боже... Сэм... — простонал он, и его руки обхватили брата, прижимая к себе ещё теснее, будто боясь, что его унесёт потоком. Это было его имя, но произнесённое как заклинание, как последний якорь в шторме. Дин начал двигаться. Сначала осторожно, с чудовищной внутренней борьбой, каждый толчок — акт покаяния и утверждения. Потом, подчиняясь нарастающей волне чувств — темных, запретных, вырвавшихся на свободу, — яростнее. Сэм ответил ему встречным движением бёдер, отдаваясь полностью, открываясь с доверием, которое было страшнее любого сопротивления. Они не целовались теперь. Они соединялись. Преодолевали петлю, время, саму смерть, сплавляясь в одно целое в горниле этой отчаянной близости. Звуки заполнили комнату: скрип кровати, прерывистые вздохи, приглушённые стоны, заглушаемые в кожу плеча. Дин чувствовал каждую реакцию тела Сэма, каждое напряжение, каждый вздрагивающий мускул. Он смотрел, как лицо брата искажается — гримаса боли сменялась чем-то беззащитным, почти блаженным, и это зрелище переворачивало все его внутренности. Он делал это с ним. И Сэм принимал. Он говорил, слова вырывались обрывисто, хрипло: — Никуда... не денусь... Понимаешь? Никуда... — Дин... — было единственным связным словом в ответ Сэма, но в нём было всё: боль, прощение, мольба. — ...Пожалуйста... И Дин исполнил эту немую мольбу. Он нёсся к краю, чувствуя, как огненный шар разрывается в его низу живота. Он видел, как тело Сэма выгибается под ним в немой судороге, и в этот последний миг, перед тем как волна тьмы и света накрыла его с головой, Дин успел подумать, что если это грех, то он стоит вечного вторника. Он кончил с глухим рыком, впиваясь зубами в основание шеи Сэма, оставляя свою отметину, своё клеймо. И почувствовал, как в ответ его заполняет горячая волна, от которой у него потемнело в глазах. Тишина. Тяжёлая, звонкая. Нарушаемая только свистом в лёгких и бешеным стуком двух сердец, бьющихся в унисон. Дин обмяк, его вес придавил Сэма, но он не мог оторваться. Не хотел. В этом соединении было что-то окончательное и спасительное. Постепенно до него стал доходить запах — секса, пота, металла крови от царапин на спине Сэма, которые он, вероятно, оставил сам. Реальность возвращалась, жесткая и неумолимая. Он почувствовал, как рука Сэма медленно, неуверенно поднялась и легла ему на спину, замерла там. Не гладя. Просто... чувствуя. Этот простой жест, полный немого принятия, сдавил горло Дина тугой, незнакомой волной. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как они посмотрят друг другу в глаза. Не знал, что это значит. *** Первым проснулся Сэм. Его сознание всплывало из глубин беспробудного, тяжёлого сна, как из смолы. Сначала — только ощущения. Глухая, разлитая по всему телу ломота, странная и непривычная. Приятное тепло там, где её быть не должно. Тяжесть на боку, на ноге. Запах. Крепкий, знакомый, мужской — Динов пот, его шампунь. И под ним — другой, резковатый, животный запах секса, засохшей спермы и пота. Его веки дрогнули. Он медленно открыл глаза. Потолок мотеля, трещина в штукатурке, которую он изучил до мельчайших деталей за 153 дня. Но сейчас свет на нём был иной. Не плоский, вечно-утренний свет вторника, а косой, золотистый луч средашнего утра, пробивавшийся сквозь щель в шторах и поймавший кружащуюся в нём пылинку. Среда. Мысль ударила его тихо, но с такой силой, что сердце екнуло и замерло на несколько долгих секунд. Он не смел пошевелиться, боясь спугнуть хрупкую иллюзию. Потом он осторожно повернул голову. Дин спал, отвернувшись к нему спиной. Голова была зарыта в подушку, волосы взъерошены. На светлой коже его плеч, лопаток, вдоль позвоночника — целая карта отметин: красные царапины от его ногтей, синеватые синяки от его пальцев, тёмно-багровый, чёткий след укуса у основания шеи. След его укуса. Сэм почувствовал, как по его лицу разливается жар стыда и чего-то ещё, тёплого и влажного, что заставило его сглотнуть. Он это сделал. Он оставил эти следы на брате. Его собственное тело тоже ныло — там, где Дин держал его с невероятной силой, там, где... Сэм сжал веки, отгоняя яркие, обжигающие вспышки памяти: вес Дина на себе, его грубые ладони, впивающиеся в бёдра, его хриплый голос, шепчущий что-то в темноте... Это было не сон. Это было. Он должен был проверить. Тише мыши, стараясь не тронуть спящего, он вытянул руку к тумбочке. Его пальцы нащупали холодный пластик телефона. Он притянул его к себе, поднял перед лицом. Экран осветился, заставив его щуриться. Дата и время сияли на чёрном фоне, невозмутимые и неопровержимые. СР. 8:14. Он сжал телефон так, что хрустнул корпус. Среда. Не вторник. Среда. Значит, это сработало. Этот безумный, отчаянный, греховный акт... он разорвал петлю. Цена. О, Господи, какая цена. Сэм осторожно положил телефон назад и медленно, с невероятной осторожностью, приподнялся на локте. Простыня сползла с его торса, обнажив собственные синяки на рёбрах и бёдрах, следы дикой хватки Дина. Он смотрел на спящего брата. В мирном свете утра Дин выглядел моложе, уязвимее. Искажённое болью и яростью лицо прошлой ночи теперь было спокойным, почти безмятежным. Сэма вдруг пронзила острая, почти физическая нежность, смешанная с леденящим ужасом. Что он наделал? Что они наделали? Он вспомнил свои слова, выкрикнутые в отчаянии: «Ты нужен мне... Не как брат». И теперь эти слова висели в воздухе комнаты, тяжёлые и ядовитые, как угарный газ. Он не лгал. В тот момент это была чистейшая правда. Но что это значило сейчас, при свете дня? Дин шевельнулся во сне, глухо что-то пробормотал и повернулся на спину. Простыня сползла ещё ниже. Сэм невольно отвел взгляд, чувствуя, как краска снова заливает его щёки. Он не должен был смотреть. Он не имел права. «Как теперь смотреть ему в глаза?» — пронеслось в голове. Он должен был уйти. Встать, уйти в душ, смыть с себя эти запахи, эти следы, эту ночь. Дать Дину проснуться одному. Но тело отказывалось подчиняться. Оно было приковано к этому месту, к этому тёплому пространству в кровати, где его тело всё ещё помнило тепло Дина. Внезапно Дин глубоко вздохнул, и его веки зашевелились. Сэм замер, как дикий зверь на линии прицела. Зелёные глаза открылись, затуманенные сном. Они сфокусировались на потолке, потом медленно, очень медленно повернулись к Сэму. Наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а густая, плотная субстанция, в которой тонули остатки сна и все возможные слова. Дин смотрел. Его взгляд скользнул по лицу Сэма, потом вниз, по его обнажённому торсу, задержался на синяках. Что-то промелькнуло в его глазах — шок, быстро подавленный, потом смущение, стыд, и наконец — привычная, жёсткая маска контроля, которую он начал с трудом натягивать на себя. Он первым нарушил молчание. Голос был хриплым от сна и прошлой ночи, но на удивление ровным. — Утро. Одно слово. Без «привет», без «как спалось». Просто констатация факта нового дня. Нового мира. — Утро, — тихо отозвался Сэм, и его собственный голос прозвучал чужим. Дин медленно сел, спустив ноги с кровати, повернувшись к Сэму спиной. Мускулы на его спине играли под кожей, когда он потянулся, и Сэм увидел, как на его пояснице засветились в луче солнца ещё несколько царапин — от его собственных ногтей. Дин, должно быть, почувствовал его взгляд. Он замер на секунду, потом встал, не глядя на брата, и направился в ванную. Сэм видел его походку — чуть скованную, непривычную. Его сердце сжалось. Из-за двери послышался звук льющейся воды, затем — стук зубной щётки о раковину. Обыденные, бытовые звуки, которые сейчас казались громче выстрелов. Сэм остался сидеть на кровати, завернувшись в простыню, чувствуя себя невероятно потерянным. Что теперь? «Спасибо, что переспал со мной и спас нас от вечной петли?» Или «Прости, я был не в себе»? Оба варианта звучали фальшиво и уродливо. Вода выключилась. Дин вышел из ванной, набросив на низ полотенце. Влажные волосы были зачёсаны назад, лицо вымыто, маска почти на месте. Почти. В уголках его глаз, в лёгкой складке между бровями читалось напряжение, глубокое и всепроникающее. Он остановился посреди комнаты, наконец глядя прямо на Сэма. Его взгляд был тяжёлым, нечитаемым. — Среда, — констатировал он, как будто сообщая прогноз погоды. — Да, — кивнул Сэм. — Значит, сработало, — голос Дина был плоским. — Значит... да. Они снова замолчали. Воздух вибрировал от всего несказанного. Дин первым заговорил, его тон стал деловым, винчестерским. — Ладно. Петля сломана. Значит, ритуал или что бы там ни было, закончен. Надо собираться. Проверить, не осталось ли побочных эффектов в городе. — Дин... — начал Сэм, но не знал, что сказать дальше. «Прости»? «Что теперь?» «Ты ненавидишь меня?» — Что? — Дин резко обернулся к нему, и в его глазах на миг блеснула та самая ярость, смешанная с болью, что была ночью. — Что, Сэм? Хочешь обсудить? Обсудить это? — Он резким жестом показал на кровать, на их голые тела, на всю эту комнату, пропитанную их грехом. — Нет. Не сейчас. Может быть, никогда. Мы сделали то, что сделали. Оно сработало. Точка. Теперь у нас есть работа. Он отвернулся и стал грубо собирать свои вещи, разбросанные по полу. Каждое его движение было отрывистым, резким, будто он сражался с невидимым врагом. Сэм смотрел на него, понимая, что это и есть их утро. Не разговоры. Не объяснения. Глубокая, молчаливая рана, которую теперь предстоит нести обоим. Грех, который стал платой за их жизни и за их будущее. Он медленно поднялся с кровати, чувствуя, как ноет каждая мышца. Прошёл мимо Дина, не касаясь его, и скрылся в ванной. Закрыв дверь, он прислонился к ней лбом, закрыл глаза. Из соседней комнаты доносились звуки упаковываемого оружия, звяканье патронов. Он включил воду, как можно горячее, и встал под почти кипящий душ. Он хотел смыть с себя всё: запах, следы, память. Но когда вода потекла по его телу, смывая засохшие следы прошлой ночи, он вдруг почувствовал не облегчение, а странную пустоту. И боль. Не физическую. Ту, что сидела глубоко в груди и, он знал, не пройдёт ни сегодня, ни завтра. Они сломали петлю. Но что они сломали в себе, чтобы сделать это? И сможет ли это когда-нибудь быть починено?