В Париже погода нелетная

NCT U — Coming Home

      23:00, 23 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       Пересадка в Париже обещала быть относительно недолгой. Сонхва, будучи человеком серьезным и ответственным (хотя ничуть таковым себя не чувствовал), специально заложил на нее три часа с запасом. Он прилетел из Нью-Йорка чуть больше чем полчаса назад, прошел паспортный контроль, успел забрать и снова сдать багаж, а теперь устроился в зоне ожидания, заняв одно из последних свободных мест на лавках.       Ночь начиналась поразительно удачно — настолько, что впору было заподозрить неладное. Любимцем судьбы Сонхва себя никогда не считал. Если все пойдет так же и дальше, то уже в 2:30 он погрузится на борт самолета, а в 14:00 по парижскому времени или в 22:00 по сеульскому уже будет дома. Подумать только — меньше чем через пятнадцать часов он будет сидеть за праздничным столом в окружении родителей, брата и сестры, есть мамину курочку и пить вино, выуженное папой из закромов. Наконец-то, спустя два года в чужой стране, он окажется в родном доме, обнимет любимых людей и будет абсолютно спокоен и счастлив.       Из наушников лился мерный ритм R&B-композиции, за огромными стеклянными окнами падали крупные хлопья снега, покрывая заждавшуюся их землю, словно глазурь верхушку кекса. Вокруг суетились люди, и на губы Сонхва сама собой наползала умиротворенная, счастливая улыбка. Ему было хорошо, тепло и хотелось спать из-за предыдущего перелета и неизбежного джетлага. Все вокруг будто светилось и пело — а может, дело было в свете, отражавшемся в развешанных под куполом аэропорта украшениях, и в рождественском плейлисте, игравшем из динамиков ближайшего магазина.       Оглядев окружение, взгляд Сонхва остановился на мужчине, сидящем напротив. Это был персонаж, будто вышедший прямиком из сериала про офис, настоящий «офисный планктон» — менеджер среднего звена или продажник. Облаченный с ног до головы в серый костюм-двойку с нелепого цвета полосатым галстуком (оскорблявшим вкус Сонхва как работника индустрии моды до глубины души), в несколько потертых оксфордах и со свисавшими с носа роговыми очками, он, закинув ногу на ногу, впился внимательным взглядом настоящего аналитика в толстую книгу у себя на коленях. Мужчине было, на взгляд Сонхва, лет тридцать с небольшим, и он обладал явно выраженной азиатской внешностью. Парень задался вопросом, не был ли тот корейцем и не летел ли тем же самым рейсом. Но больше его интересовало другое: каким образом мужчина мог во всем этом хаосе читать — и даже что-то понимать, и хмыкать на особо интересных, по-видимому, пассажах, а затем, поднимая брови или морща нос в задумчивости, облизывать палец кончиком языка и перелистывать страницы широким движением.       Персонаж и правда виделся Сонхва крайне интригующим — но гораздо более интригующими казались скачанные на ноутбук несколько серий новой дорамы с Ли Донуком. Он поспешил отвлечь себя ими. Ждать-то предстояло всего ничего: до отправления его самолета оставалось два с половиной часа.

***

INFINITE — Time Difference

      1:00, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       Первые проблемы начали проявляться ближе к полуночи. Снег стремительно и неумолимо усиливался: поначалу спокойный рождественский снегопад превратился в метель, а затем — и в самую настоящую бурю. Ветер выл так, что заглушал рев двигателей самолетов; его порывы просачивались сквозь щели в застекленных сводах аэропорта и гуляли по наполненному людьми помещению. Хлопья бились об окна с таким же рвением, как мошки о лампу накаливания.       Вслед за усилившимся снегопадом росла и обеспокоенность работников аэропорта. Тут и там забегали люди в синей форме, перебрасываясь парой фраз и нервными взглядами, и устремлялись дальше. Сонхва, чувствуя меняющуюся атмосферу, замер на краю сидения, уже почти не следя за тем, что происходило на экране ноутбука. Другие пассажиры тоже стали переглядываться, обсуждая ситуацию на самых разных языках. Во всей этой суматохе оставался лишь один оплот спокойствия — тот мужчина в офисном костюме продолжал с непринужденной внимательностью читать свою книгу, как будто мира вокруг просто не существовало. Казалось, даже если его прямо сейчас переместить на край жерла вулкана, он и глазом не моргнет, не поведет бровью, а все так же продолжит перелистывать желтеющие страницы обслюнявленным пальцем.       В первые полчаса дня сочельника было сделано объявление, которого все со страхом ожидали: из-за ухудшившейся погоды все рейсы переносятся, пока — на час, а дальше как пойдет.       И вот уже в час ночи Сонхва, нервный и растерявший всю свою беззаботную радость, обнаружил себя у стоек регистрации, разговаривающим с работницами на ломаном французском:       — Et quand partons-nous pour Séoul? — он хмурил брови, пытаясь придать себе серьезный и даже устрашающий вид, пока внутри все проваливалось куда-то вниз, а в носу свербело от подкатывающих панических слез.       — En raison des chutes de neige, tous les vols sont reportés. — Работница, девушка в красивом шарфике и с безупречно накрашенными красной помадой губами, растянутыми в вежливую улыбку, ответила ему без запинки, ровно так же, как и десяткам обеспокоенных пассажиров до него. — Nous nous excusons.       — Mais vous ne comprenez pas… — в голос Сонхва просочился истеричный надлом, которого он так пытался не допустить. — Il faut que je sois en famille pour Noël!       Девушка окинула его взглядом — вежливым и безразличным. Таких, как он, которым нужно было срочно оказаться где-то в сочельник, которых ждали дома, кто обещал быть в праздник с самыми родными людьми, у нее тут была целая очередь. И Сонхва не мог винить ее за невнимание к собственному несчастью. Она улыбнулась — пропуская во взгляде что-то похожее на вымученную грусть.       — Tous les vols sont reportés. Je ne peux rien faire. Je suis désolée.       Сонхва развернулся от стойки, чувствуя, как кровь стучит в висках — не то от паники, не то от злости и досады. Он не мог больше смотреть ни на этот шарфик, ни на растянутые в вежливой улыбке красные губы, ни на полные фальшивого участия глаза. Вместо этого его взгляд метнулся к окнам — мир вокруг них покрывала белая, беспросветная пелена. Сонхва чувствовал себя запертым в чертовом снежном шаре на чьей-то каминной полке. И его нещадно и резко трясли. Или же это трясся сам Сонхва?       Чертова снежная буря! Чертов Париж!       В дополнение ко всем проблемам, вернувшись к своему месту, Сонхва обнаружил, что его уже заняла какая-то тучная женщина, хотя он точно помнил, что оставлял на нем свой жакет, — и тот был небрежно сброшен на пол и уже потоптан чьими-то ногами. Блеск.       Отряхивая жакет от грязи и оглядываясь вокруг в поисках других свободных мест (которых в ближайшей видимости не находилось), Сонхва внезапно услышал голос снизу и слева:       — Что, сегодня все-таки никуда не летим?       Голос был невысокий и бархатный, а тон — какой-то любопытствующе-скучающий, как будто говорящий спрашивал о погоде за окном, а не об их судьбе на сегодняшнюю ночь. Сонхва опустил взгляд. Что ж, как он и догадывался: тот мужчина с книжкой оказался корейцем — либо очень хорошо знал язык и говорил на нем без труда. Он все так же сидел на своем месте, закинув ногу на ногу, и книга все так же лежала раскрытой на его коленях. Только взгляд — темный и изучающий, из-под очков — был направлен не на типографские строчки, а на Сонхва.       И что-то в этом взгляде, в этой позе, в этой… вопиющей расслабленности взбесило Сонхва до глубины души. Эта умиротворенность во всеобщем хаосе казалась показной и театральной — такой же фальшивой, как та грусть в глазах работницы аэропорта. И книга! Теперь Сонхва мог рассмотреть надпись, значившуюся вверху страниц, и содрогнуться — «Улисс» Джеймса Джойса. Какое напыщенное выпендрежничество и дешевая игра в интеллектуала! Ну кто, кто в здравом уме будет читать эту словесную головоломку здесь, в аэропорту, посреди вопящих детей и запаха дешевого кофе из автомата — только законченный театрал и позер!       — Как видите, рейс отложили. Так что пока — не летим, — процедил Сонхва, стараясь, чтобы в голосе не проступила дрожь подкатывающей к горлу паники, стремительно превращающейся в ярость.       — Что ж, — хмыкнул незнакомец, приподнимая брови в отстраненном веселье, — никогда мне еще не доводилось ночевать в аэропорту. Интересно. — И, словно исчерпав тему, снова уткнулся носом в свой претенциозный том.       Это беззаботно брошенное «интересно» стало последней каплей. Гнев, подпитанный беспомощностью, захлестнул Сонхва с новой силой. Он сорвался.       — С чего вы взяли, что мы будем ночевать в аэропорту? — прошипел он сквозь зубы, словно кипящий чайник. — Может, мы еще успеем вылететь до утра. Может, даже до трех часов ночи.       Мужчина медленно поднял взгляд от книги, давая сказанным Сонхва словам дойти до его мозга и обработаться. Брови его чуть приподнялись.       — С такой бурей за окном?       Сонхва глянул в окна еще раз. И не увидел там ничего нового — все та же белесая пелена, отрезавшая их от внешнего мира; все тот же бешеный, гипнотический вихрь, поглотивший огни взлетной полосы. Сомнений в их судьбе на сегодняшнюю ночь не оставалось. Но признать это означало капитулировать перед этим бесяще спокойным циником. А проигрывать Сонхва не любил.       — Ладно… но это все равно не значит, что мы будем ночевать… здесь! — Сонхва махнул рукой, обводя пространство аэропорта. — Нам должны предоставить гостиницу!       — В Рождество? — в голосе незнакомца послышалось сочувствие, которое обычно бывает у санитаров в разговоре с душевнобольными. Сонхва хотелось закричать на него только за это. — Когда почти все рейсы передвинули или отменили? Думаю, все, что они смогут нам предложить — это картонки от подарочных коробок.       Сонхва почувствовал, как сжимается горло. От злости. От паники. От страшной картины, которую нарисовал этот человек и которая с каждой минутой становилась все более вероятной: бесконечное ожидание на кафельном полу посреди снежной бури между совершенно незнакомыми людьми в совершенно незнакомой стране.       Увидев состояние собеседника, незнакомец чуть нахмурил брови и стал шариться по карманам пиджака.       — Хотите мятную конфетку? — участливо поинтересовался он, наконец выуживая из внутреннего кармана изящную жестяную коробочку с леденцами. Он протянул ее вперед, словно дипломат, предлагающий перемирие.       Но для Сонхва… это выглядело как подачка жалкому бедняку. Это было уже слишком.       — Не хочу я никаких конфет! — взорвался он, всплескивая руками. — И вообще, отстаньте от меня — чего привязались?!       Парень резко развернулся и зашагал прочь, в самое сердце людского муравейника. Мало ли что у него там за конфеты? Снотворное, наверное… или вообще яд! — пронеслось в воспаленном мозгу.       Сонхва нашел единственное свободное место на полу у холодной стены рядом с запертой дверью служебного помещения и плюхнулся на пол, поджав ноги. Сумка, набитая подарками для семьи, легла рядом, упираясь в бок острым углом одной из коробок. Он уставился в пространство, пытаясь не смотреть в сторону лавочек у окна. Но периферийное зрение все же цеплялось за серый силуэт на фоне метели. Спокойный и до скрежета зубов безмятежный. Сонхва хотелось выть.

***

DEAN — What 2 Do (feat. Crush & Jeff Bernat)

      2:30, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       Минуты тянулись мучительно медленно. Сонхва тщетно пытался занять себя хоть чем-то: сначала глянул еще пару серий дорамы, но фразы актеров проходили сквозь его мозг словно вода через сито, едва ли оставляя там хоть каплю смысла; затем взялся за какую-то игру на телефоне — но уже спустя пять безуспешных попыток пройти уровень, в котором конфеты ну никак не хотели складываться в нужное количество рядов, чтобы успеть разбить все ледяные ячейки в отведенное время, он отбросил и это занятие. Оставалось только следить за проходящими мимо людьми, словно какой-то безумный парижский бездомный, да считать лампочки в гирлянде над головой. Время, как это обычно бывает в долгом ожидании, казалось, и не шло вовсе. Сколько Сонхва ни поглядывал на экран смартфона, ожидая, как цифры сменятся другими, они оставались все теми же. В воздухе все еще пахло дешевым кофе, искусственной кожей и людьми. За окном все так же лютовала буря.       В какой-то момент Сонхва понял, что просто сойдет с ума, если продолжит вот так сидеть на холодном полу и не делать ничего. Что его просто стошнит — то ли от кружащихся вокруг запахов, то ли от нервов.       Его единственным прибежищем стала туалетная зона — выбор не самый приятный, но другого у Сонхва не оставалось. Здесь было на удивление немноголюдно, и парень тут же занял место у одной из раковин, умывая лицо в тщетной попытке смыть с себя липкое чувство тревожности вместе с въевшимся под кожу потом, смешанным с грязью. Холодная вода мало помогала. Голову будто сжало в тисках, а в виски вбили гвозди. На языке разливался кислый привкус подступающей тошноты, но Сонхва подавил ее.       То, что предстало перед ним в отражении зеркала, было зрелищем крайне жалким. Бледную кожу очерчивали глубокие круги под глазами, своей синевой напоминавшие пресловутую форму бортпроводников. Капли воды скатывались по впалым щекам парня и падали с кончиков его темных волос. И как он в таком виде покажется перед родителями? Если, конечно… вообще успеет добраться до них сегодня.       Из-за спины Сонхва послышался звук смыва, а затем чье-то тело встало бок о бок с ним, заняв раковину по правую руку. Теперь Сонхва, наверное, мог узнать этот серый пиджак по одному лишь клочку ткани.       — Как вы? Уже успокоились? — поинтересовался тот самый мужчина с книгой (ну, уже технически без книги), ополаскивая руки в холодной воде. Его тон казался безучастным, но внимательные черные глаза следили за Сонхва через отражение. Парень чувствовал этот взгляд физически, но он был не жгучим и не неприятным — скорее теплым и мягко обволакивающим.       — Спасибо за беспокойство, но, кажется, это не ваше дело, — процедил Сонхва сквозь сжатые зубы. Это спокойствие, эта мягкость все еще бесили его до глубины души — и от них стук забиваемых в виски гвоздей становился только сильнее.       — И чего только не получает человек в ответ на старую добрую вежливость… — покачал головой мужчина, закрывая кран одним уверенным движением. Грубость Сонхва его, казалось, только забавляла. Он не спешил отходить и вместо этого стал рыться в своей огромной сумке через плечо. Какая-то часть Сонхва ожидала, что он сейчас выудит из ее недр книгу и усядется читать прямо тут, на кафельном полу туалетной комнаты. Но вместо книги мужчина достал бутылку воды и тут же протянул ее Сонхва. — Может, водички? У меня и таблетка от головы есть, если нужно.       Ну, прямо гребаный мать его Иисус Христос! — вспылил Сонхва мысленно. Спокойный как удав, всеведущий и еще и предлагает воду тому, кто ему только что нагрубил. Этот, если ему зарядить хорошую такую пощечину, наверняка подставит и другую щеку!       — Нет, спасибо, — фыркнул Сонхва, глядя на холодную воду, все еще струящуюся из крана на его заледеневшие руки. — Тут и так воды предостаточно. Сам уж как-нибудь справлюсь.       — Как знаете, — пожал плечами мужчина, пряча бутылку обратно.       Тут уж, как думал Сонхва, он точно должен уйти и оставить его в блаженном (или не очень) одиночестве. Но не тут-то было. Этот то ли мессия, то ли благодетель, то ли просто дурак все продолжал стоять над душой бедного парня, как будто тут ему было самое место.       — Вы все еще надеетесь улететь до трех часов ночи? — внезапно спросил он совершенно серьезно, без тени насмешки. И это выбило Сонхва из колеи сильнее, чем все предыдущие его действия.       — А что, уже есть обновления? — язвительно бросил он, наконец выключая воду и дрожащими руками хватая бумажное полотенце. Пальцы не слушались и, казалось, были вовсе не его, а чьими-то чужими. — Или вы здесь главный по прогнозам погоды? Или, может, лично знакомы с нашим пилотом?       Мужчина, как и прежде, совершенно не смутился. Никак не отреагировал на язвительные укусы разозленного парня и уж точно не спешил отвечать ему тем же ядом. Он лишь достал из кармана брюк телефон, пару раз тапнул по экрану и молча протянул его Сонхва. На экране красовалась карта погоды. Вся северная Франция была покрыта беспросветно белым облаком циклона. Огромный символ снежинки завершал все это великолепие. Сонхва все еще дрожащим пальцем совершенно бесцеремонно прокрутил временную ленту влево — но облако становилось лишь больше и больше, пожирая всю Францию кусок за куском. И вместе с ней откусило огромную часть от надежды Сонхва быть дома к Рождеству.       — Следующее возможное окно — только завтра ночью, — голос мужчины звучал пугающе спокойно — голос диктора, читающего с листа прогноз погоды. — И то, если ветер стихнет.       Сонхва смотрел на это пятно на экране и представлял, как его семья где-то там далеко, в Сеуле, неспешно просыпается. Как мама готовит завтрак, как папа собирается на дневную службу, как Шиён громко перечитывает список покупок к ужину, как Вонбин поглядывает на гору подарков под елкой и нетерпеливо ерзает на стуле. И никто из них и понятия не имеет, что Сонхва здесь, посреди чертова туалета в чертовом Париже, разваливается на кусочки.       Сонхва представлял, как уже через двенадцать часов все они сядут за стол, зажгут свечи, заведут старый дедушкин патефон, будут смеяться, есть и пить. И без него. Без пятого и последнего члена семьи.       Он молча протянул телефон обратно мужчине, и тот тут же спрятал его в карман брюк.       — Да уж, не самый лучший план, как провести Рождество. Но что имеем… — Мужчина попытался разрядить атмосферу, но Сонхва его почти не слышал. Головная боль резко прекратилась, и вместе с ней будто прервались все остальные жизненные процессы в организме. Он замер на месте, вцепляясь ледяными руками в край раковины и глядя куда-то в пустоту.       Мужчина посмотрел на него обеспокоенно. И в этот момент Сонхва, наверное, даже перестал его ненавидеть. Потому что внутри него теперь тоже поселилась безразличное ничего.       — Могу я узнать ваше имя? — внезапно и совершенно невпопад спросил мужчина.       Сонхва поморгал несколько раз, хмурясь на вдруг снова ставшее четким изображение в зеркале. Мужчина стоял справа и чуть позади него, за плечом — будто ангел, побуждающий к добрым делам. Но только костюм у него был серый, а новости он приносил какие-то совсем неутешающие. И все же было во всем его образе, в том ореоле спокойствия, что его окружало, что-то теплое и, может быть, даже… родное?       — Что, все еще верите в нетворкинг в таком возрасте? — бросил Сонхва с насмешкой. Но вместо яда в его голосе теперь было больше какого-то удивления.       Мужчина снова никак не отреагировал на колкость — только улыбнулся самыми уголками губ.       — Я скорее склонен верить в то, что некоторые встречи неслучайны.       — Да вы романтик, я смотрю, — Сонхва и не заметил, как призрачная улыбка пробралась и на его губы. Он почувствовал какой-то толчок где-то внутри, в районе груди. Какое-то незримое притяжение. Неслучайная встреча, он сказал? Что ж, теперь этот мужчина казался Сонхва вдвойне интересным. Спокойный циник — и вдруг рассуждает о философии? О судьбе? Нет, и правда неисправимый выпендрежник и позер. И почему-то Сонхва развернулся к нему, распахнул губы и ответил:       — Пак Сонхва. А вы?       — Ким Хонджун, — вместо простого принятого в Корее кивка головы он протянул вперед руку. — Приятно познакомиться.       И снова, не зная, в общем-то, почему, Сонхва вложил свою тонкую и нежную руку в чужую ладонь — шершавую и сухую — и почувствовал, как ее легко и осторожно сжимают. Тепло. Его руки были теплыми.       — Не скажу, что это взаимно, — уже скорее на автомате пробурчал Сонхва, высвобождая руку из чужой хватки.       Но рубеж уже был перейден. Теперь у наглого незнакомца с книгой было имя.       Хонджун улыбнулся и кивнул, приняв этот ответ как должное.       — Что ж, Сонхва-ши, теперь мы с вами официально товарищи по несчастью. Если вдруг решите чем-то разбавить свое одиночество — в киоске за углом продают неплохой кофе. Я пробовал и, как видите, даже не отравился.       Сонхва окинул изучающим взглядом Хонджуна с ног до головы. И все-таки… на кой черт ему сдался именно он? Какой-то странный парень, грубивший ему при любом удобном случае? Неужели он и правда был каким-то изощренным мазохистом и в самом деле, если бы его ударили, подставил бы другую щеку?       Странный какой.       Интересный какой.       — Я, пожалуй, пока воздержусь, — отрезал Сонхва и, пройдя мимо мужчины, двинулся на выход.       Как и предсказывал Хонджун, на табло напротив их рейса теперь красовалась огромная надпись «ОТМЕНЕН». Но, по крайней мере… теперь в этом ледяном аэропортном аду у Сонхва появился товарищ.

***

TAEYONG — Moon Tour

      14:00, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       За последние двенадцать часов в жизни Пак Сонхва мало что изменилось.       Всю ночь он провел на холодном полу у стены — место в переполненных гостиницах ему предсказуемо не досталось — в тщетных попытках уснуть. Несмотря на изнеможение в теле, тревожный мозг все никак не давал сознанию провалиться в забытье. Все ему мешало, все раздражало — и снующие люди, и переговоры работников аэропорта, и этот ставший невыносимо мерзким запах кофе. Когда же измученное сознание наконец скользнуло в темноту уже ближе к утру, Сонхва был разбужен урчанием собственного желудка.       К счастью, им хотя бы полагалось питание за счет авиакомпании. Вот только… свой талон сердобольный парень отдал какой-то старушке, выглядевшей настолько исхудавшей, что казалось, будто она уже вот-вот собирается на тот свет. В завершение прекрасного утра у Сонхва закончились наличные, а иностранную карту местные банкоматы принимать отказались! И теперь он не мог позволить себе даже жалкий мюслевый батончик из автомата.       Так Сонхва и продолжал сидеть у стены. Холодный, голодный и злой. Дремать все еще не получалось — тело затекло, мысли метались, и под ложечкой неприятно сосало. Телефон потихоньку разряжался, отрезая последнюю связь с хоть каким-то подобием упорядоченного мира. А девушка у стойки информации все еще разводила руками и что-то картавила извиняющимся тоном, подтверждая худшее предсказание вчерашнего мессии — рейсов сегодня не предвиделось. Лучшее Рождество в жизни Сонхва. Ничего не скажешь.       В Корее тем временем наступило как раз то время, в которое парень планировал появиться в родном доме. Там садились за стол, доставали курицу из духовки и наливали шампанское по бокалам. Там зажигали гирлянды на елке, пели про рождественские колокольчики и первый снег и вешали носки на камин. Там смеялись и разговаривали. Там у стола в доме Паков стоял одинокий пятый стул, а его полноправный владелец торчал тут — у холодной бетонной стены в переполненном аэропорту. Там Рождество уже стучалось в дверь, а здесь до него оставалось еще десять часов мучительного ожидания.       Сонхва прикрыл усталые глаза. Спешить ему больше было некуда и незачем. Злость ушла, оставив после себя только выжженное поле там, где однажды было поросшее семенами надежды сердце. Осталась только прибивающая к полу усталость… желудок протестующе заурчал, напоминая о своей возмутительной пустоте. Ну и голод еще остался, конечно. Куда уж без него. Какое прекрасное дополнение к его и без того крайне жалкому положению!       И вдруг уставших от одного непрекращающегося неприятного запаха аэропорта обонятельных рецепторов коснулось что-то почти неуловимое, но крайне притягательное. Аромат копченый, пряный и немного острый, смягченный чем-то выпеченным. Желудок Сонхва мгновенно прореагировал, испустив заинтересованное бурчание, а слюна рефлекторно подступила к языку, смачивая иссохшее небо. Жареные сосиски и теплый хлеб. Где-то совсем близко — будто если Сонхва протянет руку вперед, то обязательно схватит долгожданную еду. Это что, у него уже галлюцинации от голода начались?       Но нет. Через мгновение все сомнения Сонхва в собственной невменяемости развеялись, когда рядом с ним плюхнулось тело в уже давно знакомом сером брючном костюме — на нем теперь только недоставало пиджака. И запах вдруг стал совсем невыносимо близким и уж точно реальным.       — Хотите? — произнес уже знакомый спокойный и бархатный, словно мох на северной стороне дерева, голос.       Сонхва повернул голову и увидел совсем близко лицо Хонджуна — на нем лежало привычное невозмутимое выражение, и лишь огоньки в глазах выдавали что-то наподобие приятия. Взгляд парня проследовал ниже и наткнулся на два бумажных кулька, что мужчина сжимал в обеих руках. Пар шел от них вверх полупрозрачными потоками, тая в теплом воздухе аэропорта.       — Опять вы? — ощетинился уже скорее привычно, чем осознанно, Сонхва, но не отвернулся. Он просто не мог оторвать взгляд от столь желанной еды в чужих руках. — Что вы здесь делаете? Вы же сидели на скамейке в другом конце зала.       Хонджун приподнял уголок губ в еле заметной усмешке. Теперь, при близком рассмотрении, Сонхва увидел в его темных глазах не только отражение света гирлянд, но и спрятавшуюся глубоко мутную усталость. Ту, что зеркалила изнеможденность во взгляде самого Сонхва.       — Ну… место пришлось уступить кое-кому… — Хонджун отвел взгляд в сторону скамеек, к месту, где еще совсем недавно возвышалась его чуть сгорбленная спина, облаченная в серый твид.       Сонхва глянул туда же. На прежнем месте мужчины сидела молодая женщина — бледное от усталости и недосыпа лицо все еще хранило на себе следы недавней благодарной улыбки, а к ее телу прижимался маленький и беззащитный, словно котенок, дремлющий мальчик. При взгляде на эту картину сердце Сонхва болезненно сжалось.       — Ваша жена? — вдруг ляпнул он первое, что пришло на ум. Хотя уже через секунду он понял, что предположение глупое — ведь до того Хонджун был совершенно один.       В ответ на эту глупость мужчина лишь рассмеялся — тихим и столь же бархатным, как его голос, смехом. Но в выражении его лица было мало веселья.       — Нет… у меня нет жены.       Сонхва смутился. Должно быть, это было ужасно бестактно с его стороны — предполагать, не подумав. Что, если он задел какую-то серьезную, болезненную для этого человека тему? Что, если…       — Так… будете хот-дог? — прервал его мысленные метания Хонджун со все так же приподнятыми в полуулыбке уголками губ. В его руках все еще были два кулька — один он протягивал ближе к парню. — Он, признаться, горячее, чем я думал. Мне становится трудно его держать.       И впервые с момента знакомства с этим человеком его невозмутимое спокойствие не показалось Сонхва отталкивающим. Оно не злило, не тревожило. В ту минуту сидящий напротив него в этих ужасных серых брюках, белой рубашке с рукавами, закатанными до плеч, сжимающий в руках два остывающих хот-дога Хонджун вдруг показался парню маяком спокойствия среди бушующих волн шторма. Чем-то непоколебимым и незыблемым — тем, что приведет и его самого с качающейся палубы на твердую землю.       — Буду, — выдохнул Сонхва, смиряясь с преждевременной капитуляцией. Просто… просто еда пахла слишком вкусно. И ничего больше. — Спасибо.       Тогда уголки темных глаз Хонджуна наконец устремились вверх, складываясь в еле заметные морщинки, и улыбка его перестала быть безликой и отстраненной. Мужчина осторожно протянул один из свертков вперед, перекладывая его в слегка подрагивающие руки Сонхва. И когда кончики их пальцев соприкоснулись… нет, искры не было. Но тепло пробежало по венам Сонхва, от самых кистей рук и до сердца, что начало качать кровь сильнее и интенсивнее, тарахтя и поскрипывая, — будто заведенный в еще непрогретой машине мотор.       Смутившись столь нелепой реакции собственного организма, Сонхва отвернулся, обращая все внимание к хот-догу. Они стали молча есть. В тот момент сосиска показалась парню ни много ни мало пищей богов, целебной амброзией. А желудок упокоился и теперь только довольно порыкивал.       — Вкусно? — внезапно поинтересовался Хонджун, но взгляд его был направлен не на Сонхва, а куда-то вглубь проплывающей мимо толпы. В этот миг он снова стал хладнокровным и невозмутимым собой.       — Вполне неплохо… — выдохнул Сонхва, проглотив последний кусок и остановив в себе порыв облизать пальцы. — Но… мамина еда была бы намного вкуснее.       Он даже не знал, откуда вдруг взялась эта реплика. Выскользнула непроизвольно, выражая всю тоску и боль, что держали душу Сонхва в тисках.       — Мамина еда всегда вкуснее, — вновь повернувшись, согласился Хонджун, и в его голосе прозвучало что-то одновременно теплое и печальное. А в глазах… в глазах все еще отражались огни гирлянд и снежная пелена бушующей за окном метели.       Могло ли случиться так, что и этот мужчина сегодня должен был быть дома со своей матерью? Могло ли случиться так, что и он чувствовал ту же боль и тоску, что и Сонхва? Могло ли случиться так, что сейчас они двое могли понять друг друга, как никто другой в целом мире?       — Я так… — Рот Сонхва вновь распахнулся как-то сам собой, и звуки самовольно стали вырываться из горла, складываясь в слова. — Я так хотел приехать домой к Рождеству. Это же… — Парень запнулся, пытался подобрать правильное разъяснение и, не найдя такового, выпалил простое: — Рождество! — Как будто это объясняло все (и это объясняло). — А я уже… уже два года не виделся с семьей. И вот только стоило мне вырваться с работы на неделю — и происходит… вот это! Чертова буря! И в этом году я никуда не успел…       Сонхва замер, ожидая реакции собеседника. Ему, наверное, было уже плевать, если Хонджун отмахнется от него или посмеется — ему просто нужно было выговориться хоть кому-то! А этот мужчина был здесь как раз кстати — и, плюс, вряд ли они еще хоть раз увидятся после того, как покинут этот адский аэропорт.       Хонджун глядел на него со все тем же знакомым, почти циничным спокойствием. Не отворачивался и уж точно не смеялся. Даже казался немного… вовлеченным? Как будто Сонхва на секунду стал для него интересной книгой.       — Ваша семья, должно быть, волнуется? — наконец выдохнул он, и ему почти удалось изобразить участие. Оно, правда, читалось только в глазах — лицо все так же оставалось неизменно каменным. — Они ждут вас в Инчхоне?       — Нет… — покачал головой Сонхва. — Они не знают, что я приеду. Я хотел… сюрприз сделать. Появиться на пороге прямо в канун Рождества. Мама бы обрадовалась. — Тяжелый вздох сам собой сорвался с губ. — А в итоге я даже позвонить и поздравить их не смог — они же сразу поймут, где я нахожусь, и расстроятся.       — Тогда… это, наверное, хорошо, что вы им ничего не говорили, — сказал Хонджун задумчиво. — Так им совсем не нужно было волноваться. А приехать… вы еще успеете. Появитесь вечером двадцать пятого, как чуть запоздавший подарок под елкой.       Сонхва рассмеялся, и смех неожиданно вышел легким, словно часть тяжести спала с его плеч, давая спокойно дышать.       — Да, наверное… Наверное, вы правы.       Они замолчали. Гул аэропорта, механический голос объявлений и рев бури за окном — все превратилось в один сплошной белый шум. Фон, который никак не тревожил сознание, а даже, наверное, успокаивал, избавляя от совсем ненужных сейчас мыслей.       — А вы… — теперь тишину нарушил Сонхва. Его все мучил тот вопрос — был ли Хонджун в ситуации, похожей на его? Могли ли они все-таки понять друг друга? — А вас кто-нибудь ждет? Ну… там? В Сеуле?       — Нет, — ответил Хонджун просто. Тоном человека, которого уже ничего в жизни не волновало — а уж тем более одиночество. — В Сеуле меня уже давно никто не ждет.       — Как? — удивился Сонхва. — А родители?       — У меня была только мама, и ее уже давно нет с нами.       И это тоже прозвучало ровно, без запинки, сказанное ничуть не дрогнувшим бархатным голосом. А в глазах… Нет, глаза этого человека были единственным источником его истинных эмоций, и… Сонхва уже почти научился их читать — и увидел в них отблеск светлой печали.       — Соболезную. Простите.       — Не надо извиняться, — покачал головой Хонджун, в уголках его губ вновь поселилась улыбка. — Это дело прошлого. Там ей, должно быть, гораздо лучше, чем было здесь.       Но несмотря на неловкую бесцеремонность предыдущего вопроса, Сонхва и не думал униматься, пока не дойдет до самой сути.       — А друзья?       И здесь Хонджун лишь пожал плечами да махнул рукой.       — Кто на Гавайях, кто на Кипре. В Корее никого, с кем стоило бы встречать праздник.       — Что, даже собака или кошка, там? Рыбки?       Хонджун наконец полностью повернул к нему лицо, и в темных глазах мелькнула тень настоящей, полной жизни улыбки.       — Боюсь, что с моим графиком работы завести домашнее животное было бы безответственно.       Наконец, Сонхва добрался до самого последнего варианта. Решающего, так сказать. Но почему-то парень не особенно хотел выуживать этот последний козырь в своем рукаве.       — А… а любимая девушка?       В ответ Хонджун… не выдержал и прыснул со смеху, закрывая рот кулаком. Оставляя Сонхва окончательно ошеломленным и решительно ничего не понимающим. Но… расколовшим этот невозмутимый камень.       — Если бы… — выдавил мужчина между смешками, — если бы мне еще нравились девушки.       Сонхва только кивнул, ничему не удивляясь. Тут уже было решительно ничего удивительного. Не когда он имел дело с личностью столь своеобразной, какой был Ким Хонджун. (И в этот момент Сонхва совсем-совсем не хотел признавать даже для самого себя, что ответ заставил тугой комок внутри него ослабеть, а улыбку — проситься на непослушные губы).       — Значит… и вы можете спокойно находиться здесь и ждать. И вам сегодня уже нечего терять, — констатировал Сонхва.       — Да, терять абсолютно нечего, — Хонджун не отвел взгляд на этот раз, смотря прямо в лицо Сонхва, прямо в его полные звезд карие глаза. — Тут по крайней мере веселее, чем в моей одинокой квартире. Да и компания неплохая. Даже очень неплохая.       Он сказал это так тихо, что Сонхва мог бы и не расслышать. Но он расслышал. Он бы даже мог смутиться от этого совершенно обычного, но значащего так много комментария. Но всем, что занимало мысли парня в тот момент, была искренняя улыбка на чужих губах, было сказанное с нотками неушедшего веселья в голосе «терять абсолютно нечего».       И все-таки… все-таки они были похожи. Не в том аспекте, о котором Сонхва думал раньше, но кое в чем другом. В чем-то гораздо более обыденном. И более в эту минуту важном.

***

DxS — Prelude of Love

      18:00, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       Они проговорили беспрерывно, должно быть, несколько часов. Хотя говорил в основном Сонхва — его как будто прорвало после двенадцатичасового молчания, и он не мог остановить поток слов, вырывавшихся из его рта подобно брызгам шампанского в новогоднюю полночь. О чем он болтал? Да обо всем на свете: рассказ о семье и Сеульском университете (в котором также учился в свое время Хонджун) перетек в повествование о переезде в Нью-Йорк, о первых месяцах в незнакомой стране, о страхах и волнениях, о первых работах — Сонхва перебивался кое-как, подрабатывая то официантом, то консультантом — затем он вылился в восторг о нынешней «большой» работе креативщиком в одном из модных журналов, в жалобы на начальство и критику последней коллекции Шанель и закончился аккурат попыткой Сонхва поехать домой. Он говорил и говорил, пока Хонджун слушал его. И слушал внимательно, задавая наводящие вопросы и вставляя свои комментарии в том, что касалось его — иногда, однако, не самые приятные («Из Нью-Йорка в Сеул через Париж? Какая интересная логистика» — усмехнулся мужчина. «Зато так вышло на пятьсот долларов дешевле!» — парировал Сонхва). Ему, казалось, было вполне комфортно под этим градом информации. А Сонхва отчего-то совершенно не боялся делиться с этим человеком самым личным и сокровенным — он отчего-то знал абсолютно точно, что его не осудят и не засмеют, разве что иронично прокомментируют.       Когда повествование о жизни Сонхва исчерпало себя, разговор, казалось бы, должен был прерваться — но не тут-то было. Хонджун, подхватив нить диалога, стал выспрашивать у парня про его увлечения, и их полу-монолог сместился в области более специфические…       — Да я вам говорю, что если бы Падме не назначила своим представителем Джа-Джа Бинкса, тогда бы она сама ни за что не поддержала сенатора Палпатина, а значит, его не поддержали бы остальные — и тогда бы он не стал императором! И войны бы не было, и Энакин бы не перешел на темную сторону… и все обязательно было бы хорошо! Так что во всем виноват именно Джа-Джа!       Сонхва жестикулировал руками, яро доказывая свою точку зрения Хонджуну. Тот выглядел абсолютно не впечатленным: сложив руки на груди с каменным выражением лица, выслушивал чужие доводы, периодически хмыкая.       — Ну, я не был бы так радикален, — наконец возразил он. — Палпатин точно нашел бы другие способы воздействовать на Сенат — и уж точно получил власть в свои руки. Я не стал бы перекладывать всю ответственность в этом вопросе на одного лишь Джа-Джа, который, в общем-то, и правда ни черта не смыслил в политике. И уж точно не на Падме — та вообще была все еще подростком и была обеспокоена собственными сердечными делами гораздо больше, чем судьбой мира.       — Но все равно! Она же сенатор — могла бы отвлечься от Энакина и чуть больше времени уделить своей непосредственной работе. Она давно подозревала, что с Палпатином что-то не так — и если бы она была тогда на собрании, она бы не допустила того, что произошло.       — Ты слишком много перекладываешь на ее хрупкие плечи, — хмыкнул Хонджун, выразительно осматривая фигуру Сонхва — у которого плечи были тоже отнюдь не широкие и не крепкие. — Она одна ни за что не смогла бы противостоять всему Сенату. Если уж все эти седые старцы и самопровозглашенные мудрецы решили совершить самую огромную ошибку во вселенной — одна девочка их бы точно не остановила.       — Но что тогда… — поняв, что у него закончились доводы, поник Сонхва. — Получается, ничего нельзя было изменить?       — Сенат давно прогнил, Орден джедаев обленился и слишком уж преисполнился своего мнимого величия, — эти две инстанции уже никак не могли остановить надвигающийся хаос. Единственные, кто хотел хоть как-то действовать на благо Конфедерации — Йода, Оби-Ван и Падме — были слишком незначительной силой по сравнению с этой застывшей бюрократией, так что да… — просто пожал плечами Хонджун, рассуждавший с хладнокровием уверенного в себе политолога. — Их мир был обречен на крах. Ровно как и Федерация, построенная позже Леей — просто потому, что они не учли ошибок прошлого.       — Какая-то грустная история получается… — пробурчал Сонхва, отворачиваясь от собеседника в наигранной обиде — на самого Хонджуна или на Джорджа Лукаса — кто знает. — И как вы можете рассуждать о таких ужасных и печальных вещах вот так спокойно?       — Некоторые события просто неизбежны. И нам просто нужно с ними смириться. Ненужные переживания не приносят ничего, кроме головной боли. А нервные клетки, как известно, не восстанавливаются.       Он говорил тоном человека, не понаслышке знающего о потерях и связанных с ними переживаниях. Человека, который сталкивался в жизни с некоторым дерьмом. И как бы ни восхищало Сонхва спокойствие мужчины, оно его все-таки чуточку, но по-прежнему раздражало.       — И все-таки… мне не нравится ваш этот цинизм, — парень вновь развернулся к собеседнику лицом — в его глазах горел решительный огонь. — Да, мы не можем повлиять на какие-то масштабные события в мире. Но в нашей собственной жизни мы же имеем право решать. Если постоянно, как вы говорите, «смиряться», если постоянно отступать, думая, что ты ни над чем не властен, — непременно упустишь собственное счастье. А зачем тогда вовсе жить, если в смирении и оставаясь при этом несчастливым?       Хонджун пару мгновений помолчал, глядя прямо в горящие карие глаза напротив. Его ледяная маска, казалось, чуть треснула у самых уголков губ и глаз — обнажая еле заметное смятение. Но мужчина быстро взял его под контроль, и ироничная усмешка заняла свое привычное место:       — Рассуждаешь прямо как буйный подросток.       — А вы — как древний дед, — не остался в долгу Сонхва.       Но внезапно чужая ехидная усмешка растянулась шире, мутируя в широкую, смешливую улыбку.       — Энакин Скайуокер, ты ли это?       Сонхва хлопнул ресницами пару раз, пока слова доходили до мозга. А затем и сам улыбнулся — широко и довольно.       — Он самый, мастер Оби-Ван.       И они покатились со смеху, держась друг за друга, чтобы не повалиться на холодный пол окончательно.       Ближе к вечеру они отправились на поиски розетки — гаджеты у обоих были на грани издыхания, и никому не хотелось оставаться без средств связи. Затем, отвоевав заветное место у какого-то обросшего и весьма дурнопахнущего молодого человека, Хонджун оставил Сонхва заряжаться, а сам побежал им за кофе — в ту самую кафешку, в которой он «чудом не отравился». Кофе на вкус был горьким и совершенно отвратительным — словно вода, смешанная с грязью, и Сонхва не преминул пожаловаться на это мужчине. На что Хонджун только пожал плечами и ответил, что в офисе он всегда пьет такой кофе — и ничего, не жалуется. Тогда Сонхва внезапно понял, что совсем не знает, где работает Хонджун — про Сонхва тот уже все знал, а в обратную сторону не раскрылся — непорядок.       — Я? — чуть не подавился кофе и поднял брови мужчина в ответ на вопрос, будто не до конца верил, что Сонхва и правда было интересно. — Да так, менеджером в одной компании.       — А что за компания?       — Вряд ли название тебе что-то скажет… Так, производим пиротехнику.       — Пиротехнику? — в голове Сонхва наконец сложилась логическая цепочка. Пиротехника — праздники — Рождество — Хонджун в аэропорту на Рождество. — Так вы из-за этого оказались в Рождество не дома? Ездили в командировку?       — Да, в праздники у нас обычно работы больше, чем у остальных, — усмехнулся Хонджун. — И то мне повезло не работать в само Рождество. Я только что закрыл крупную сделку в Берлине и уже собирался домой… и дальше ты знаешь.       — Дальше я знаю, — повторил Сонхва с тяжелым вздохом. — На самом деле это очень грустно.       — Что грустно?       — Ну, то, что… — замялся парень, не зная, как точнее сформулировать собственные мысли. — Вы по сути продаете людям праздник, а сами… сами проводите праздники в одиночестве.       — Таков уж мой удел, — Хонджун отпил большой глоток из бумажного стаканчика. Как будто ему было совершенно все равно — но Сонхва знал, что — не было.       — По крайней мере, в это Рождество вы не будете один.       Произнося эту фразу, Сонхва никак не рассчитывал, что Хонджун вдруг закашляется, явно подавившись этим своим мерзким кофе. Но не смог скрыть довольной и ехидной улыбки, похлопывая мужчину по спине. Так ему и надо — нечего такую гадость пить.       В аэропорту тем временем вновь поднялась волна оживления. Работники в синей форме носились туда-сюда, развешивая последние украшения на стенах и сидениях, в главном зале рабочие в столь же синих комбинезонах устанавливали что-то наподобие сцены, притащив огромные колонки. А кто-то выронил на пол белоснежную накладную бороду.       До Рождества оставалось всего шесть часов.

***

TWICE — Magical

      19:30, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       Внезапно посреди уже ставшего привычным гула раздался грохот электрогитары. Дремавшего у стены Хонджуна подкинуло на месте, и он растерянно заозирался по сторонам, пока Сонхва, глядя на эту картину, звонко хохотал.       — Что происходит? — пробурчал мужчина, держась рукой за голову, будто она могла самостоятельно отцепиться от тела и ускакать вдаль, словно футбольный мяч. — Я что, проспал начало третьей мировой?       Сонхва только пуще залился смехом, держась за живот. Тем временем к электрогитаре присоединился звук синтезатора, затем барабанов, баса, и, наконец, неизвестный певец затянул всем знакомую «Jingle Bell Rock». Только какую-то более подвижную, рок-версию.       — Никакой третьей мировой, Хонджун, — улыбался Сонхва, вытирая слезы со щек. — Просто администрация аэропорта, видимо, решила-таки устроить нам праздник.       — Пусть устроят его в другой день, — мужчина недовольно завозился, отворачиваясь к стене и прикрываясь сверху своим пиджаком. — А я спать.       — Ну Хо-онджун, — затянул Сонхва, закатывая глаза. Из-под пиджака тут же показались сонные глаза. — Поспать ты и в другой день успеешь. Сегодня же Рождество!       Взгляд Сонхва переместился в сторону источника пения. На сцене, установленной в главном атриуме, выступала рок-группа: двое гитаристов, одетых в костюмы эльфов, барабанщик в костюме оленя и солист — Санта-Клаус… а, пардон, мы же во Франции — Пер Ноэль. Они задорно затянули уже вторую песню — нетленную Мэрайи Кэри, тоже в рок-обработке. Вокруг сцены потихоньку начинала собираться толпа. Пошатываясь, словно медведи, разбуженные из спячки, люди тянулись к источнику веселья. Первыми, кто смог прочувствовать дух маленького праздника, были, конечно же, дети — несколько маленьких человечков уже прыгали, подпевали и вытанцовывали что-то свое, подключая к этому и почти не сопротивляющихся родителей. В воздухе запахло виноградным соком и специями — и Сонхва заметил человека за прилавком, кричащего наперебой то на французском, то на английском о раздаче бесплатного глинтвейна. Сотрудники аэропорта, разряженные в смешные шапочки с эльфьими ушами, подходили к сидящим вокруг людям и раздавали им маленькие подарочки.       Рождество и правда набирало обороты — даже здесь, в завьюженном аэропортном аду.       — Хонджун, пойдем посмотрим!       Сонхва едва ли мог сдержать энтузиазм — тот заставлял его глаза сверкать, а тело подпрыгивать в нетерпении. На задний план ушли усталость от многочасового ожидания, дискомфорт и изнеможение. Он вдруг снова почувствовал себя ребенком, которому предложили сесть на колени Санта-Клаусу и рассказать тому свое самое-самое заветное желание.       Пиджак, накинутый на мужчину, к которому обращался Сонхва, снова чуть опустился, демонстрируя поднятые в удивлении брови. Глаза Хонджуна сначала обратились в сторону бурлящей и жужжащей толпы, затем — на выкрикивающих текст песни артистов, и наконец — совершенно невпечатленные — вернули взгляд на искрящееся восторгом лицо Сонхва.       — Самовольно лезть в эту переполненную немытыми людьми толкучку? Чтобы нас там задавили? Ни за что.       И за сим мужчина снова натянул пиджак на макушку.       — Хонджун… — Сонхва не смог сдержать смех в голосе, поражаясь — как изменилось их положение. Поначалу это он бурчал на Хонджуна и отказывался от его предложений, а теперь вот все наоборот. — Ты что, так и собираешься просидеть тут все время до полуночи, пока остальные веселятся? — Пиджак пошевелился, и парень принял это за согласие. — Какой ты скучный!       — Да, — внезапно из-за пиджака показалась целая голова со встрепанной черноволосой макушкой и суженными в недовольстве глазами. — Я рациональный и скучный взрослый человек. Работаю на обычной офисной работе, ношу безвкусные костюмы и спокойно живу свою серую жизнь, читая книжки вместо того, чтобы веселиться. Так что да — я останусь здесь, в тепле, тишине и безопасности до самой полуночи.       — Ах так? — Сонхва поднялся на ноги и, уперев руки в боки, возвышался над Хонджуном, словно фигура Супермена над Метрополисом. — Тогда я пойду туда один. Буду находиться среди этих потных и грязных тел, прыгать и подпевать вместе с ними — а потом позволю себе быть затоптанным! А ты продолжай сидеть здесь. И пусть моя бесславная смерть будет на твоей совести!       С этими словами парень развернулся на сто восемьдесят градусов и с весьма решительным видом сделал несколько шагов в сторону толпы. Но затем его движение постепенно замедлилось, походка потеряла упругость, а взгляд все косился обратно, в сторону скрючившегося на полу мужчины. Который, черт бы его побрал, продолжал наблюдать за ним с умеренным интересом. Издав разочарованный стон и закатив глаза в негодовании, Сонхва повернул обратно — и снова встал над Хонджуном, теперь уже сложив руки на груди.       — И что, ты ничего не хочешь с этим сделать? Как-то… обеспечить мою безопасность?       Хонджун ответил с еле сдерживаемой ухмылкой на лице, кроющейся за напускно скучающим выражением:       — Ты тоже взрослый человек. И сам вправе решать, что тебе делать и куда идти. И только ты ответственен за свои выборы, а не я. Так что как я могу на тебя повлиять?       Сонхва с ног до головы покрылся гневным румянцем.       — Да пошел ты, доморощенный философ… Знаешь, куда?       — Куда? — все еще ухмылялся Хонджун.       — Вместе со мной! В толпу потных людей!       Сонхва резко накинулся на пиджак, отбрасывая его в сторону, а затем принялся за мужчину, хватая его за руки и утягивая на себя. Хонджун встал на ноги без особого сопротивления и со все той же хитрой и отчего-то довольной ухмылкой на лице. Он позволил утащить себя в сторону веселящейся толпы довольно просто — и Сонхва понял, что все это время тот просто набивал себе цену. Великовозрастный придурок.       Но почему… почему и у него самого на губы просилась широкая улыбка? А бабочки в животе устроили рейд, нападая на внутренние органы с двойной силой?       Они нырнули прямиком в океан сплетенных в танце людей, рассекая его словно Моисей воды Аравийского моря. Сонхва ловко вел их вперед, стараясь не наступать на детей и не толкать женщин, пока они не оказались почти прямиком перед сценой. Здесь музыка громыхала с удвоенной громкостью, и Сонхва едва ли смог бы услышать звук выстрела, пусть бы даже тот просвистел прямо у его уха. Рок-группа завела новую песню — «Santa Tell Me» Арианы Гранде, и…       — Это моя любимая! — Сонхва не смог сдержать широкой улыбки, поворачиваясь к Хонджуну всем своим искрящимся лицом и едва перекрикивая электрогитару.       Хонджун при виде искреннего счастья, разлившегося в глубине карих глаз, и сам пропустил на лицо что-то щемяще теплое. Со слишком смелой даже для себя бесцеремонностью он перехватил руки Сонхва, подвигая его ближе к себе и, наклонившись, опаляя чужое ухо горячим дыханием, произнес:       — Ну тогда мы остаемся. Так и быть — даже потанцуем.       Мурашки прошлись по коже Сонхва, распространившись от уха и шеи к самым кончикам пальцев ног. И он несмело сжал чужие теплые и сухие руки, отчего-то боясь смотреть вперед — в непременно темные и глубокие глаза, которые скрывали черт знает что.       Бархатный смешок отправил еще порцию мурашек куда-то вниз, в район живота. И Сонхва все же пришлось поднять взгляд. Непонятно когда и почему — но в темном взгляде Хонджуна тоже зажглись огоньки. Прямо такие, как на елке. Они мигали — задорные и в то же время загадочные. И Сонхва только и оставалось, что завороженно любоваться их блеском и надеяться с неясной тревогой, что они ни за что и никогда не перегорят, не оставят эту комнату темной и пустой без этого света.       — Ну, чего застыл? — выдал Хонджун с улыбкой (в ней было уже совсем мало ехидства, а больше — робкого тепла и, может, даже счастья). — Песня уже скоро закончится.       Сонхва и сам не заметил, что встал как вкопанный посреди качающегося леса тел.       — Ничего, потом начнется другая, — отмахнулся парень, приходя в себя.       Поборов неясную скованность, он стал двигаться в ритм — сначала неловко, только плечами, но затем подключились и бедра, и ноги стали переступать с места на место, и голова двинулась в такт. И уже через пару десятков секунд Сонхва обнаружил себя полноценной частью этого людского водоворота. Хонджун двигался еще более скованно, но Сонхва как мог старался вовлекать его в движения — сам руководил его руками и заставлял двигаться назад и вперед, а, поймав особо игривое настроение, даже стал крутить пируэты, попеременно оказываясь в объятиях мужчины. В них было до ужаса смущающе, но невероятно тепло и приятно. В общем, того стоило.       Устав танцевать, Сонхва потянул их наружу, вновь преодолевая препятствие, состоящее из плотных и потных тел. Теперь они остановились в очереди за бесплатным глинтвейном, а чтобы не заскучать — толкались, пихались и бросались колкостями, словно маленькие дети.       — Ты мне все ноги оттоптал, хен!       — А ты ударил меня головой по носу, Хва-я!       — Не надо было ставить свой нос у меня на пути!       — А может, не нужно было крутиться, когда между нами было такое маленькое пространство?       — А может, не нужно было ко мне так прижиматься?       — …а куда мне нужно было деться?       — Да куда угодно!       Пластинка сменилась — и музыканты заиграли что-то более плавное — «Snowman» Сии, заставляя людской океан качаться медленно и размеренно. Хонджун и Сонхва тем временем получили свои пластиковые стаканчики с пряным напитком и покачивались в своем ритме чуть поодаль. Сонхва грел вновь замерзшие кончики пальцев о стаканчик, пока остальное грело прижавшееся сбоку тело, облаченное во всю ту же белоснежную (и уже весьма помятую) рубашку. Чужая рука надежно обвивала его талию, а горячее и пряное от глинтвейна дыхание вновь щекотало ухо. Как они оказались именно в таком положении — никто из них не знал. Но никто и не был против.       — Какой ужасный глинтвейн, — поморщился Сонхва, отхлебнув глоток. — Худшее, что я пил в своей жизни…       — Хуже, чем мой кофе? — усмехнулся Хонджун, сжимая руку на чужой талии крепче. Его щеки тронула еле заметная краснота — то ли от танцев, то ли от глинтвейна, то ли от чего-то еще.       — Пожалуй, что хуже, — согласился Сонхва, пряча точно такой же румянец за стаканом.       — Это победа, — усмехнулся Хонджун довольно, салютуя стаканчиком и делая большой глоток. Но через мгновение тоже поморщился, чуть не расплескав напиток на рубашку. — Но глинтвейн ужасный, согласен.       Теперь Сонхва спрятал за стаканчиком уже хихиканье. Пытаясь перебороть внезапное смущение, он забегал взглядом по всем сторонам света: скользнул по движущимся в танце телам, по отдыхающим в стороне людям, по стойке регистрации, по окну, за которым все еще бушевала буря, по плитке испещренного грязными следами пола и, наконец, по стеклянному куполу потолка. Пока не заметил прямо над ними… что-то зеленое и подозрительно раскачивающееся. Присмотревшись и поняв, что это было, Сонхва прыснул со смеху.       — Чего ты? — полюбопытствовал Хонджун.       — Смотри, там, — указал ему Сонхва наверх, где под стеклянным потолком между шариками и фонариками раскачивался пучок омелы, перевязанный абсурдно яркой красной лентой. — Интересно, для кого это сделано? Кто в здравом уме заметит ее так высоко?       — Ну ты же заметил, соколиный глаз, — усмехнулся мужчина, жмурясь, чтобы лучше разглядеть предмет украшения. — И если уж ты увидел, значит, оно там не просто так. Значит, это кому-то нужно.       Сонхва повернул голову в сторону Хонджуна и внезапно обнаружил, что тот уже смотрит не вверх, а на него. И внезапно лицо мужчины оказалось ужасно близко. Его темные глаза с мигающими огоньками внутри, его спадающие на лоб мокрые от пота пряди черных волос, его прямой и маленький нос, его… его узкие губы, в уголках которых теплилась улыбка. Цепочка в сознании Сонхва внезапно снова сложилась: Рождество — омела — они с Хонджуном под омелой — и…       Парень резко оттолкнул мужчину от себя, вырываясь из чужих объятий с шумящей в ушах кровью и румянцем, стремительно перекидывающимся с щек на шею. Хонджун чертыхнулся, пролив-таки глинтвейн на белую рубашку.

***

V — Christmas Tree

      22:00, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       — Ну не дуйся на меня, хен… — выдохнул Сонхва, наблюдая за тем, как Хонджун в очередной раз выдавил мыло на рубашку и продолжил ожесточенно тереть ткань. Лицо мужчины снова сохраняло каменно-невозмутимое выражение. — Я же не специально!       Хонджун оторвался от своего занятия, бросив скептический взгляд на парня и снова сунул руки под горячую воду. Пятно на рубашке едва порозовело, но оставалось все таким же потрясающе абсурдно невыводимым.       — Хен, ну не злись… — вновь затянул Сонхва. Хонджун все еще выглядел спокойным. Вот только парень знал, что тот на него обиделся — просто потому что с ним продолжали упорно не разговаривать! — Ну давай я сам его ототру!       С этими словами Сонхва потянулся к несчастной мокрой рубашке в руках мужчины, но тот не дал ее перехватить. Очередной наполненный скептицизмом темный взгляд обжег лицо Сонхва. И только когда парень вновь отступил к стене, Хонджун вернулся к стирке. Он был словно старательный енотик-полоскун — но не стоило поддаваться на его милоту, ведь при любой попытке увести его добычу из рук он набросится и укусит!       При одной мысли о таком сравнении Сонхва почувствовал, как губы разъезжаются в улыбке. Смех, правда, пришлось подавить, чтобы не разозлить «енота» окончательно.       Рубашку так и не удалось отстирать до конца. Она — мокрая, измятая, пропахшая аэропортным лимонным мылом и совершенно несчастная — висела на спинке стула, словно третий участник их маленького перекуса. На сидении рядом с ней расположился Хонджун, одетый в пиджак на голое тело, и усиленно делал вид, что третьего, кроме них с рубашкой, соседа за их столом просто нет. Мужчина медленно отпивал свой отвратительный кофе из кружки и читал уже знакомую Сонхва книгу. Сам Сонхва водил ложечкой по поверхности темного шоколада, ожидая, пока он остынет, и наблюдал за постепенно стихающим концертом. Рок-группа допевала последние песни, и весьма поредевшая толпа уже неспеша, устало и сонно покачивалась в такт. Сонхва и сам чувствовал, как постепенно Морфей захватывает его в свои объятия, — теплая нега распространилась по всему телу, и мысли начали покрываться туманной дымкой — но пока успешно ему сопротивлялся. Даже метель за окнами потихоньку утихала — и крупные хлопья снега падали с неба неспешно, качаясь на воздушных порывах, словно кораблики на волнах. Правда, с количеством снега, выпавшим за последние двадцать четыре часа, они и правда вряд ли вылетят раньше утра. Но по крайней мере впереди забрезжил свет — осталось потерпеть совсем чуть-чуть, и они-таки отправятся домой. Сонхва — праздновать со своей семьей, а Хонджун — …       Парень вновь перевел взгляд на уткнувшегося носом в книгу мужчину. От одной мысли, что пока Сонхва будет окружен теплом и заботой в доме родителей, Хонджуну придется вернуться в пустую и холодную квартиру — в груди вдруг что-то заныло. Остро и нестерпимо — так, что слезы внезапно подкатили к горлу. Может, просто сказывалась усталость и нестабильное эмоциональное состояние последних суток.       Сглотнув нежданный ком в горле, Сонхва раскрыл рот, чтобы что-то сказать… но тут же захлопнул его обратно. Потому что — ну что он скажет? Что ему жаль? Что он не хочет, чтобы Хонджун вновь оставался один? Что — была бы его воля — он забрал бы его с собой в родительский дом? Ха, звучало смешно. Привести из Франции совершенно чужого человека к родителям, словно бездомного песика. Да и что Сонхва им скажет? Ведь он был ему никем… Просто человек, с которым они провели сутки в аэропорту. И все же… все же назвать Хонджуна «никем» язык тоже не поворачивался. Слишком много всего они пережили за столь недолгое время вместе, чтобы Хонджун оставался ему просто «никем». Но тогда возникал логичный вопрос: а «кем» они тогда стали друг другу? Кем… они могли стать?       Да… что за глупости. Они ведь наверняка видятся в первый и последний раз. Завтра, как только их самолет приземлится в Инчхоне, они разойдутся в разные стороны — и останутся друг для друга лишь приятными воспоминаниями об одних не слишком приятных сутках, которые они, тем не менее, чуть-чуть скрасили друг другу. И снова… снова грудную клетку прострелила эта тянущая боль. Эта невысказанная и совсем несвоевременная тоска.       Потому что за эти сутки — и Сонхва должен был признаться в этом самому себе прямо — Хонджун стал ему ближе, чем кто-либо. Как бы глупо это ни звучало.       Он не хотел его терять.       …И в горле пересохло. А Сонхва распахнул рот, чтобы выпалить что-нибудь. Хоть что-то, что заглушит поток мыслей, прорывающийся в мозг, — поток, который Сонхва не мог ни остановить, ни унять, ни обработать.       — И как… и как ты вообще это читаешь? — выпалил парень, прикованный взглядом к обложке уже знакомого «Улисса». Потому что если он посмотрит куда-то еще — поток мыслей уведет его совсем не туда, куда надо. Иронично, не правда ли? — Это же… это же головоломка несусветнейшая. Я в университете пытался его осилить. Сдался на пятой главе.       Хонджун наконец оторвался от чтения, чтобы посмотреть прямиком на Сонхва — и не встретиться с карим взглядом, надежно прикованным к книге. И не прочитать в них смятение, охватившее разум парня.       — Честно? — вдруг заговорил он — и сам от себя не ожидал, что ответит вот так рефлекторно, хотя вроде как следовал бойкоту. — Я и сам мало что в этой чертовщине понимаю.       Сонхва удивленно поднял брови и так же инстинктивно, не думая, перевел взгляд вверх. И при встрече с этими темными глазами вновь — все мысли разом исчезли из растревоженного разума. Осталась лишь пустота и блаженное спокойствие. То, что излучал этот человек одним своим присутствием.       — Серьезно? — выдохнул парень с каким-то облегчением и легкой улыбкой на лице. Как же хорошо иногда было не думать. — Тогда зачем…       — Зачем таскать с собой этот кирпич? — Хонджун закончил за него. Он отпил глоток кофе, глядя в темное окно, в котором отражались они двое — две одинокие фигуры в теплом ореоле света, еще не до конца слившиеся воедино в тенях, но объединенные светлым кругом в прекрасный натюрморт. — Моя работа… моя работа заключается в том, чтобы говорить. О деньгах, о контрактах, о сроках, о прибыли… Каждый день — сотни слов, тысячи цифр. Но все эти годы… — он сделал паузу, подбирая слова, — я, кажется, ни разу не сказал ничего по-настоящему умного. Ничего высокого. Ничего действительно значимого. Меня и не спрашивают — ни о чем, кроме графиков и отчетов.       Он закрыл книгу одним аккуратным движением и бережно уложил ее на стол лицевой стороной вверх, поглаживая ее по золотым буквам.       — А эта книга… — и прозвучало это как-то нежно, как-то совсем интимно. — Она не ждет от меня отчетов. Она не ждет от меня четкой и понятной информации, схемы, графика… она их просто не поймет. Она в них просто не уложится. Она слишком… — Хонджун запнулся, не желая использовать слово «непонятная» или «сложная» — потому что это и так было очевидно. — Она не вписывается в рамки, в общем. И когда я читаю что-то подобное — а точнее пытаюсь читать — я как будто прикасаюсь к чему-то, что выше и гораздо больше меня. Я как будто общаюсь с очень умным человеком, до которого мне, офисному клерку, еще расти и расти… а я так давно не общался с по-настоящему умным человеком.       «…до сегодняшнего дня» — не сказал он в конце. Только прикусил губу, как будто стесняясь произнесенной тирады.       Сонхва терпеливо впитывал чужие слова, словно губка. Он в очередной раз поражался, сколько всего еще скрывает в себе этот невзрачный, на первый взгляд, маленький и скучный человек.       — Хотя по тебе это и не скажешь, — наконец произнес он со смешинками во взгляде. — Но ты все-таки неисправимый романтик, Ким Хонджун.       Мужчина издал смешок — искренний и счастливый — и растянул губы в улыбке, скрывая ее за чашкой кофе.       — А я этого и не отрицал. — Он отхлебнул из кружки и, поставив ее на стол, снова вернул все свое внимание Сонхва, улыбаясь ему открыто, тепло и нежно. — Только законченный романтик будет в Рождество пить ужасный кофе в кафе в аэропорту, сидя в одном пиджаке напротив самого красивого человека на земле и обсуждать с ним Джеймса Джойса.       — Да вы не только романтик, Ким Хонджун. Вы еще и отменный льстец и подхалим.       И все же щеки Сонхва горели огнем. И все же все внутри него полыхало пламенем. И все же поток мыслей уже было не остановить.       Он не хотел его терять. Он не хотел его терять. Он не хотел…

***

SEVENTEEN — Destiny (WOOZI Solo)

      23:55, 24 декабря, аэропорт Шарль де Голль, Париж       Ближе к полуночи они вернулись на прежнее место. На грязный, холодный кафельный пол, который за эти сутки стал для них таким родным и привычным — и уже даже не казался столь твердым. Рубашка Хонджуна все еще не успела высохнуть, и он все так же носил один пиджак на голое тело — выглядя то ли горячо, то ли смешно — Сонхва так и не определился. Они сидели плечом к плечу, невозможно близко, прижавшись, кажется, каждой клеточкой тела — так, что Сонхва отчетливо ощущал нервное подрагивание чужих ног своими. А Хонджун, задумчивый и отрешенный, кажется, не замечал, как его ладонь сама собой переместилась на колено парня и как его пальцы выводили что-то непонятное на чужой штанине. Сонхва был не против. Ему было тепло.       Аэропорт потихоньку засыпал, и лишь немногие противились Морфею, упорно дожидаясь полуночи. Гул сменился храпом, сопением и скрипом тележек уборщиков. Еле слышные перешептывания немногих бодрствующих полнились робкой надеждой — им сказали, что к утру взлетную площадку расчистят, и они наконец смогут улететь. Эта новость внушала одновременно радостное возбуждение и какую-то тревожность, страх. Что будет дальше?       Сонхва замер. Он снова подумал о будущем. Снова представил в голове тот момент, когда они с Хонджуном скажут друг другу «пока» и затеряются среди сотен тысяч лиц и, может быть, никогда больше не найдутся. Сеул ведь большой, а судьба… кто знает, какие планы были на них у судьбы?       И теперь Сонхва вдруг подумал не о Хонджуне — не о его одиночестве в пустой квартире — а о себе. Он так сильно жалел этого мужчину, а сам-то? Сам — был ли он лучше? Разве он сам не ютился в крохотной и такой же одинокой квартирке в Нью-Йорке? Без близких друзей и родственников рядом? Сам он разве за два года не изголодался по людскому теплу так, что в первую же возможность рванул и через океан, и через континент — домой? Сонхва с ужасом осознал, что это все было не столько про жалость к Хонджуну, сколько про… сочувствие. То сопереживание, которое может испытывать только человек, проходящий через то же самое. И Сонхва… Он же не то, чтобы не хотел отпускать Хонджуна только ради него самого, из каких-то альтруистических побуждений… Он сам больше не хотел оставаться один.       А эти сутки… эти сутки связали и сшили их в странное и несуразное, но единое целое. А сшитые нитью судьбы души были не хуже сиамских близнецов — разделишь их, и они погибнут от тоски.       — Знаешь, самое странное… — тихо начал Хонджун, вырывая Сонхва из мыслей. Его пальцы все так же двигались по джинсам Сонхва, и он, заметив это, не спешил убирать руку. — Я сегодня совсем не думал о работе. Ни разу. Как будто часть мозга, что всегда начеку, просто… отключилась.       — И чем же она была занята? — спросил Сонхва с несмелой улыбкой, осторожно придвигая собственную руку к чужой, переместившейся куда-то выше, к бедру, и касаясь ее пока только мизинцем.       — Сначала — пыталась читать книгу, потом — слушала, как ты ругаешься на французском, затем думала, как бы заставить тебя хоть что-нибудь съесть, после этого — размышляла, что тебе ответить на утверждение, что Хан Соло — самовлюбленный мудак, наконец, перебирала варианты выведения вина с ткани. — В голосе Хонджуна, на удивление, не было насмешки. Только легкое, задумчивое замешательство. — В ней было много тишины. И много… тебя.       Сонхва почувствовал, как по спине побежали мурашки. Рука замерла, так и не коснувшись чужой, — но вдруг ее накрыло сверху сухим теплом мозолистой ладони. И когда Сонхва поднял взгляд на Хонджуна, тот улыбнулся ему одними уголками губ, и ни в одной черточке его лица не было прежней ледяной, безразличной строгости.       — Как, однако, ты ценишь мою компанию. Я польщен. — Сонхва не знал, что ответить — что он вообще должен отвечать на такое? — и решил привычно сыронизировать. Затем замолчал, глядя в чужие глаза — кажущиеся честными и понятными, почти беззащитными. Издал смешок и закрыл глаза, сжимая чужую руку в своей. — А у меня в голове… сегодня было множество всяких тревог — что я опоздаю домой, что проведу Рождество непонятно где, непонятно с кем. Что нас всех занесет снегом, и мы вовсе останемся в этом аэропорту навсегда. Какая чушь. — Сонхва помотал головой, сам не веря, что когда-то считал все эти опасения существенными. — Но потом… они все куда-то исчезли.       Парень распахнул глаза и несмело покосился в сторону внимательно слушающего его Хонджуна.       — И ты был прав. Насчет всего. Насчет бури, и картонок от коробок, и того… что здесь действительно веселее.       — Я редко бываю прав в том, что действительно важно, — прошептал Хонджун. Вид у него был несколько потерянный, но Сонхва знал — эти слова были важны для него.       — Ага, например, во вкусе и качестве кофе. Что уж может быть важнее! — не удержался и поддел его Сонхва.       И замечание было настолько абсурдно глупым, но оттого вдвойне прекрасным, что Хонджун расхохотался. Закинул голову назад, сотрясаясь в почти беззвучном смехе, и его шея выгнулась, обнажая подрагивающий кадык. И в этом движении его взгляд — такой темный и внимательный — скользнул вверх.       Он замер. Смех застыл на губах.       Несколько мгновений мужчина рассматривал что-то наверху, прищуривая глаза. Затем потянул Сонхва за руку, указывая куда-то в потолок их переплетенными пальцами.       — Сонхва, — выдохнул Хонджун одновременно веселясь и как-то завороженно. — Смотри.       Сонхва поднял взгляд. Прямо над ними, прикрепленный к вентиляционной решетке, висел… небольшой пучок омелы. Брат-близнец того, у танцпола, — недорогой, пластиковый и покрытый блестками. Он чуть покачивался и будто насмешливо подмигивал им оттуда, свысока.       — Он что, висел над нами все это время? — прошептал Сонхва на грани слышимости. Удивляясь, насколько судьба иногда бывает настойчива — а люди даже не замечают ее знаков.       Они смотрели на омелу, а потом словно в замедленной съемке, перевели взгляды друг на друга. Оба понимали, что это значит. И мало, в общем-то, возражали. В темных глазах Хонджуна зажегшиеся огни отражали падающие за окном хлопья снега, его ладонь казалась теплой и надежной опорой. И в этот момент Сонхва больше не ощущал паники или сомнения — только тихую решимость и абсолютное умиротворение.       Где-то вдалеке, у стойки информации, начали тихий обратный отсчет до полуночи: «…Cinq, quatre, trois…»       Хонджун не стал ждать нуля. Он наклонился так близко, что его дыхание — пропахшее дешевым кофе и мятной жвачкой — смешалось с дыханием Сонхва.       — С Рождеством, Сонхва, — прошептал он, улыбаясь.       — С Рождеством, — выдохнул парень в ответ, и его голос не дрогнул.       А потом — кто двинулся первым? Может, Сонхва — горячий и нетерпеливый. Или Хонджун — отринул все сомнения, чтобы наконец сделать то, о чем мечтал весь вечер. Это, в общем-то, было не важно.       Их губы встретились. Поцелуй не был страстным или жадным. В нем была лишь усталая нежность, какая обычно бывает в сонном касании губ давно женатой пары, желающей друг другу спокойной ночи. В нем сочетался привкус кофе и глинтвейна. И он показался Сонхва самым лучшим, что только происходило с ним в жизни.       Когда они наконец разъединились, у терминала раздались сдержанные аплодисменты и выкрики «Joyeux Noël!». Наступило Рождество.       В эту ночь, под яркой Вифлеемской звездой, в старом хлеву родился Христос. А здесь, на холодном полу парижского аэропорта, под дешевой пластиковой омелой, тоже родилось что-то новое. Что-то большое, светлое и хрупкое — такое же яркое, как та далекая звезда.

***

Red Velvet — Will I Ever See You Again?

      3:00 (KST), 26 декабря, Национальный аэропорт Инчхон, Инчхон       Целый день прошел в каком-то ужасно суматошном водовороте событий.       Их разбудили рано утром. Сидя все там же, у стены, Сонхва обнаружил себя накрепко прижатым к теплому телу Хонджуна, с головой, преспокойно лежавшей на его надежном плече. Кое-как раскрыв будто наполненные песком глаза, парень обнаружил аэропорт в беспокойстве: в и так оживленном пространстве появилось еще больше людей — перекрикивающих друг друга, тащащих чемоданы на колесиках и толпящихся у гейтов. Спросонья Сонхва подумал, что они с Хонджуном либо наблюдали самый настоящий исход, либо находились в эпицентре второго всемирного потопа, а толпа спешила не на самолет, а на ковчег. Но нет — сотрудники аэропорта всего лишь объявили об отправлении первых рейсов.       Кое-как приведя себя в порядок и позавтракав чем пришлось (даже в такой ситуации Сонхва отказался вновь пить тот ужасный хонджунов кофе), они и сами заняли очередь на посадку на свой рейс. Как и предсказывал Сонхва, им с Хонджуном предстояло лететь на одном самолете — но вот только места оказались далековато друг от друга. Но и здесь Хонджун, продемонстрировав все свое мастерство продажника во всей красе, договорился поменяться местами с соседкой Сонхва. И парень не мог сказать, что не был рад такому повороту событий. Хотя внешне, опять же, ничего не показал.       Утро беспощадно развеяло всю рождественскую магию, что витала в воздухе вчера, и они вели себя несколько неловко. А вчерашний поцелуй молчаливо и взаимно решили не вспоминать вообще. В конце концов, все оно осталось там, во Франции, а стремительно поднявшийся в небо самолет вез их в новый мир и в новую жизнь.       Но, как ни иронично, эта «новая жизнь» встретила их все тем же знакомым белым кафелем, суетой и запахом дешевого кофе из автомата. Инчхон мало чем отличался от Шарль де Голля, как и любой другой аэропорт, — но все же он был ближе к дому.       «Дом» — от одного этого слова все внутри Сонхва переворачивалось, грудь наполняло неясное тепло, а на лицо лезла улыбка. Он почти… он почти был дома.       И все же… все же кое-что омрачало его почти незамутненную радость. А точнее «кое-кто». И этот «кое-кто» сейчас стоял бок о бок с Сонхва в зоне выдачи багажа, высматривая не только свою сумку, но и чемодан — синий и в чехле — Сонхва. Они как будто были неспособны отлипнуть друг от друга. Расстаться хоть на минуту и потерять друг друга в этой бесконечной толпе людей — казалось смерти подобно. Даже сейчас рука Хонджуна неосознанно тянулась, чтобы коснуться Сонхва, чтобы обнять его за талию или переплести пальцы со своими — так странно привычно, учитывая, что они знали друг друга не более сорока восьми часов.       Что будет с ними дальше? Да и будут ли вообще эти «они», если подумать хорошенько? Логичный ответ был всего лишь один… Вот Хонджун заберет свой багаж, передаст чемодан Сонхва, они попрощаются — может, даже обнимутся на прощание — и разойдутся каждый в свою сторону. И вряд ли увидятся еще хоть раз. После рождественских отпускных Сонхва вернется обратно в Нью-Йорк, а Хонджун останется в Сеуле и будет опять ездить в командировки по всему миру, едва ли находя время и силы на личную жизнь. Грустно? Пессимистично? Ха! C'est la vie — как говорят наши любимые французы!       Так Сонхва и рассуждал, наблюдая за протискивающимся к ленте Хонджуном. И только бессильно сжимал кулаки. Если судьба действительно существовала, если она и правда столь усердно пыталась связать его с этим мужчиной, если все было не просто так — то почему? Почему все должно было закончиться так?.. Для чего вообще тогда были нужны эти сутки в аду? У Сонхва не было ответов.       Не было их и у Хонджуна — и тот просто передал Сонхва чемодан, задерживая прикосновение к чужой руке чуть дольше положенного. Последние несколько часов он был непривычно тих и суров. И даже не пытался скрыть эмоции под ледяной маской.       Они вышли из толпы — и вот настал этот момент. Пора было прощаться.       Но ни Сонхва, ни Хонджун не могли вымолвить ни слова. Стояли там, посреди снующих людей, посреди шума аэропорта, как дураки, и молчали. Даже смотреть друг на друга боялись — вдруг увидят в глазах собеседника радость и облегчение вместо всепоглощающей тоски по непонятно чему? Вместо отчаяния и желания никогда не расставаться?       Однако стрелки часов неумолимо двигались вперед, и этот застывший вакуум между ними не мог просуществовать вечно. Им нужно было идти. Нужно было строить свою жизнь дальше — позабыв эти сутки в аэропорту Парижа как страшный сон.       — Сонхва… — молчание между ними нарушил Хонджун. И Сонхва вскинул голову, смотря на него со взглядом, полным плохо скрытой надежды. Но мужчина не смотрел на него в ответ. — Может, тебя подвести? У меня машина… тут припаркована.       Сонхва вздохнул и вновь опустил взгляд на руки. Они казались такими ужасно замерзшими и пустыми. Что были эти жалкие сорок минут в машине вместе с Хонджуном? Лишь отсрочка неизбежного. Несколько секунд передышки перед неминуемой казнью. Это сделает им лишь хуже.       — Нет, спасибо… хен. Я вызову такси. — Теперь уже Хонджун вскинул взгляд, и Сонхва почувствовал его — темный, беспросветный, но все такой же теплый — кожей. — Родители и так будут в шоке, когда я появлюсь на пороге дома в четыре утра. А если я буду с каким-то незнакомым мужчиной… они не поймут.       Хонджун усмехнулся. Но в его усмешке было мало веселья.       — Тогда… я пойду?       И к чему был этот вопросительный тон? Как будто Хонджун совсем не хотел ехать к себе домой. Как будто он хотел остаться в этом аэропорту, черт побери? К чему эта неуверенность?! Да почему же он не мог просто развернуться и уйти! (Да почему же он не мог остаться с ним навсегда?)       — Да… — кивнул Сонхва почти спокойно, хотя внутри бушевала буря. Не хуже той, что сделала их заложниками во Франции. — Я тоже… я тоже пойду.       — Что ж, Сонхва… тогда… — и вновь Хонджун не спешил уходить. Даже сейчас. Просто стоял тут и перебрасывал ручку сумки из руки в руку. — Увидимся.       — Увидимся.       Тогда они оба синхронно подняли глаза друг на друга. Их взгляды встретились — должно быть, в последний раз. И черт-те-что читалось в них — ничего было и не разобрать, столько разных эмоций одновременно.       Не в силах больше отсрочить момент разлуки, не в силах выдерживать столько эмоций, Сонхва развернулся первым. И направился в зону такси, пока Хонджун шел к парковкам, что находились в совсем другой стороне.       «Увидимся», черт побери.       «Увидимся»!       И когда это они «увидятся» в следующий раз? Ха! Да никогда!       Чуть не врезавшись в какого-то несчастного, Сонхва все же поднял взгляд с пола вперед, разыскивая нужный ему указатель. Но вместо знака «такси» его внимание привлек одинокий мужчина, сидящий на лавочке и читавший какую-то книгу в ожидании посадки на свой рейс. В дурацком костюме, с очками, свисающими на кончике носа, лет тридцати с хвостиком. И при всем этом… Ничуть не похожий на Хонджуна.       «Увижу ли я тебя когда-нибудь снова?» — пронеслось в мыслях Сонхва. В груди противно и больно защемило.       Мужчина читал книгу, и ничуть не интересовался происходящим вокруг. Ему было ровно все равно на странного парня, зависшего посреди дороги и наблюдающего за ним. И тогда… Сонхва вдруг осенило.       Судьба? Ха! Если бы Хонджун тогда, в аэропорту, не обратил на него внимание — не заинтересовался, не задал этот дурацкий вопрос — ничего бы не было. Он бы все так же читал своего «Улисса» до самой посадки, а Сонхва маялся бы от скуки и голода на полу. Судьба — черт побери! Да они сами — творцы своей судьбы.       Эта мысль прошила все тело Сонхва, заставляя того резко развернуться на месте и, бросив чемодан посреди прохода, рвануть в противоположную сторону.       Увижу ли я тебя когда-нибудь снова?       — Хонджун!       Знакомая фигура в сером пиджаке с пальто, переброшенным через одну руку и сумкой, сжимаемой в другой, перестала разговаривать с работницей аэропорта и резко повернула голову к нему. Сонхва, запыхавшийся и наверняка красный с головы до ног, не мог подавить чувство безграничного счастья, наполнившего его грудь. Успел. Увидел.       — Сонхва? — удивление на лице Хонджуна сменилось обеспокоенностью. Он сделал несколько шагов в сторону парня, остановившись в полуметре от него и с видимым трудом заставляя себя не подходить ближе. — Что-то случилось? Где твой чемодан?       При одном взгляде в эти полные заботы и теплоты глаза Сонхва чувствовал, будто вот-вот расплачется. И прежде чем успел стушеваться или сказать что-то совершенно пустое и незначительное, парень выпалил то, что крутилось у него в голове уже, кажется, очень давно:       — Хонджун… Давай проведем Новый год вместе?       Это оказалось настолько неожиданным и сбивающим с толку, что Хонджун просто подвис на месте, смотря на Сонхва округлившимися глазами.       — Ну… если у тебя, конечно, нет других планов… — тут же смутился парень.       Придя в себя, Хонджун… расхохотался. Сонхва не слышал этот смех от силы несколько часов, но уже… успел по нему соскучиться.       — И ты ждал именно этого момента, чтобы спросить меня? Специально выжидал, пока я почти уйду, а? — спросил мужчина, утирая слезы с глаз.       — Ладно. Я передумал, — насупился Сонхва, театрально медленно разворачиваясь, чтобы уйти — но ему не дали. Широкими шагами преодолели маленькое расстояние между ними и — схватили за руку. Удерживая надежно и крепко.       — Ну спокойно, спокойно, Хва-я. Нет у меня никаких планов, — в глазах Хонджуна снова отражались огоньки, переливаясь и перемигиваясь — и Сонхва смотрел на них, завороженный. — И я с радостью проведу Новый год с тобой. Только что скажут твои родители?       — А этим… я займусь позже.       Они снова стояли посреди аэропорта, с разбросанными вокруг вещами и десятками взглядов, прикованными к их странной парочке. Но теперь Сонхва без страха смотрел в глаза Хонджуна — и вместо сомнений видел в них отражение надежды.       Надежды на то, что ни одному из них больше никогда не придется проводить праздники в одиночестве.       И к черту судьбу. Они сами не дадут этому случиться.