ride

Илье всегда хватало той странной, почти несуразной, несовместимой с его хрупким образом власти, что умещалась каким-то чудом в нем вместе с ангельскими глазками, чтоб безбожно, без капельки угрызений совести брать под контроль своим блядским поведением не только чужой разум, но и тело. В каком бы там ни было смысле. Ну, бывает у него особенное настроение. ...какое трогательное определение. А ведь мальчик ненавязчиво весь вечер примерял на себя шкурку славного котика, просящего ласки; тянулся к ладоням, к чужому теплому телу, пока они валялись на кровати... Честное слово, ничего больше, чем его естественная мягкость, милый румянец на щечках и улыбочка, что ни капельки не намекала на мысли, разворачивающиеся в голове. С виду не было ни одной угрозы ковачевскому психологическому благополучию, ни одного провокационного действия. Вот он просто пододвинулся ближе. Вот минутой позже рука просто легла на живот. Ни одного. Ага. Никола любил мальчишку нежным, любил привычно податливым, любым любил... Но инициативным, когда Илья оказывается сверху и останавливает любые попытки подмять под себя – любил еще больше. К чему это? Ах да, к тому, что сейчас Илья уселся на нем, - и это после парочки невинных поцелуев! - так, будто это было самым естественным положением вещей в мире. То есть само собой разумеющееся. То есть новая верхушка в его пирамиде базовых потребностей. Ковач смотрит снизу вверх на довольное личико с выражением, в котором неожиданность перемешивается с откровенным восхищением. Ахуенно. Не то чтобы он собирался это озвучивать. Илья держится, - и выглядит, - сверху отлично. Ладошки уверенно вдавлены в мышцы чужих крепких плеч, колени по бокам бедер и взгляд такой... вызывающий, говорящий о намерениях хозяина чуть раньше его неугомонного тела. Это с учетом того, что эти самые глазки пять минут назад вглядывались в него так, будто максимум, на что он способен, это попросить пригладить шерстку. — Что? – с интонацией невиновного. И Никола почти готов было ответить «да ничего, продолжай», одним молчаливым прикосновением ладони, что уже ползла по худому бедру. Чтоб без лишних затягиваний, чтоб одежда начинала спускаться вот прямо сейчас, потому-что-я-тебя-такого-уже-хочу... Но Илья же специально. Даже непривычно специально, слишком уж расчетливо для своей обычной спонтанности, удивительно легко качнулся на бедрах. Словно проверяя реакцию, словно высчитывая насколько легко будет забрать себе остатки той выдержки, что уже считай лежит под пальцами. Под ладонью, что только прошлась по сильной груди вниз. Брови Нико поползли вверх в ответ. Мелкий командовать вздумал. — Ничего не хочешь мне сказать, малыш? – какое-то неестественно влажное для грубого голоса. Мальчик только хмыкнул, когда наклонился чуть ниже, пока их лица не оказались фактически на одном уровне. И с улыбкой в ответ: — Я просто сижу, – прошептал он, обдавая горячим дыханием чужую кожу. — Разве нельзя? Боже, и ведь самое поганое то, что в этих нескольких словах было куда больше наглости, чем во всех его обычных упрямых уговорах, которые тот иногда растягивал на полвечера, объясняя почему вдруг так сильно приспичило быть сверху; той же наглости даже больше, чем в движениях там, ближе к паху, где давление прекрасной задницы прямо сейчас ощущалось почти гарантией того, что его, Николы, лично надолго не хватит. Да и что тот мог противопоставить своей слабости, своему милому мальчику в моменты когда тот был таким? Лежал лишь со сбившимся дыханием, с медленно темневшим, тяжелым взглядом, в котором оставалось только предвкушение. И вместе с этим в помутнении всплывала одна простая мысль: остановить мелкого сученыша уже не получится. А если уж признать совсем честно, не очень-то и хотелось. И Илья, не ощущая сопротивления, только сильнее смелеет. Будучи так близко к чужим губам, он зависает всего на секунду, - играет же, говнюк, - прежде чем... вместо поцелуя ниже соскользнуть и уткнутся губами в открытую шею. Кожа под губами вздрагивает едва заметно; она там всегда теплая, привычно пахнущая терпкостью остатков парфюма и чем‑то домашним. Будь Илья зверенышем самым настоящим, он готов поклясться, что не выпустил бы Нико из постели живым. И то, только по причине зудящего внутри желания оставить парочку-десяток-полусотню укусов прямо на натянутых жилах, где кожа особенно чувствительная, обычно наливающаяся краснотой в считанные секунды; и еще столько же ниже, ближе к ключице, где она тоньше и легче поддается под зубами... Он даже приоткрывает рот и неосознанно наглым, умелым движением вылизывает себе дорожку к самому сладкому местечку меж яремной впадиной и торчащим кадыком... Но почему-то именно тогда ладони на талии сходятся крепче. Никола впитывает его жадность слишком рано, перехватывает порыв ладонью скользящей выше по торчащим позвонкам, да так, что на секунду замирает у самого основания шеи, как бы удерживая. Потому что бля, он знаетзнаетзнает, что стоит Илье обычно начать кусаться всерьез... И все. Вот и сказочке конец, кто кусался – молодец. Внутри Ковача проснется совсем другой инстинкт, покрытый сверху до низу желанием отвечать, забирать себе всю инициативу обратно. Он знает, что в любом случае Илья был бы не против снова оказаться снизу и быть наполненным его членом, если это спровоцировано порывом жажды любимого мужчины... Но Никола тут и сейчас определенно против. Потому пальцами вминается в ткань и плоть чуть сильнее. Чтоб мелкий раньше времени не бесновал, чтоб помнил, что это все еще инициатива, данная ему на милость. Раз затеял свою изматывающую игру, то играй по правилам. Трахни... или умри? Илюша не дурак, он-то каким-то образом еще понимает, что сейчас у них отпадает программка «В мире животных». Как бы не хотелось, негласные правила Нико – есть правила... Но со всей своей врожденной раздражающей расчетливостью и присущей ему сознательностью, он задерживается на вдох где-то у изгиба ключицы, прежде чем прижаться ближе бедрами, чувствуя давление через ткань, издавая какой-то страшно-прекрасный звук. А что разгоряченный мальчишка еще сделает, имея в руках только половину власти? Конечно все сведет к тому, чтобы получить свою вторую половину, даже если придется прибегнуть к грязными, манипулятивными методам, как вот сейчас. Ну а что такого? Он же просто пользуется прекрасным знанием чужого тела... И эта отсрочка на волнительную перспективку петтинга, с дополнением на шумные выдохи и шорохи одежды, ощущается практически как издевательство все таки. Ведь что ему терпеть, когда и сердцем, и жопой, уж простите, он чувствует чужое желание, дразнящее нервы и член в том числе…? Потому незримая линия вниз, туда, где подол дебильной ковачевской футболки уже начинает бесить, под ладонью появляется незамедлительно. Тонкие пальцы находят край сами, вслепую и почти зло, будто и одежда – не одежда, а препятствие самое настоящее, хуже всяких Николиных заморочек. Илья тянет складки вверх быстро, слава богу, и в пару лишних, судорожных движений, ткань задирается выше, скользит по ребрам, по плечам, без слов прося Нико выгнуться чуть, чтобы помочь. Тряпочка с красивой надписью «Palm Angels», которая в другой момент могла бы показаться такой стильной, идеально сидящей на этом теле, падает куда-то в сторону, теряя всякую эстетическую значимость в тот же миг, когда открывается горячая, золотистая кожа. — Пиздец, Никола, ты... – сквозит откровенное восхищение. Этот идеальный, всегда идеальный для него мужчина, допускает жадные рученки к своему телу и только смотрит из-под ресниц тяжелым, темнеющим взглядом, как его мальчик готов слюни пускать, готов молиться на эту красоту, на эту силу, которая чувствуется особенно ярко именно тогда, когда можно провести по прессу наголо, оставляя за собой дорожки мурашек на живой коже. Каждый раз, когда мышцы напрягаются от самых простых касаний под влажными ладошками, Илья ловит себя на том, что эта незримая мощь под его ладонями вызывает внутри такую волну желания, смешанного с каким-то чуть ли не детским благоговением, что хочется и ласкать дальше, и кусать, и вжиматься всем собой, чтобы вобрать каждую клеточку. И благо не получается у самого Николы терпеть и смотреть на восхищения младшего так-то, ведь пах сводит спазмом странного, неожиданного удовольствия. Широкая ладонь ложится на его живот и взгляд тяжелый, говорящий «теперь ты», пересекается с мутным от желания взглядом Ильи. На секунду у того становится тесно в комнате. А еще в груди, в ткани на нем, которая внезапно ощущается почти оскорбительно лишней, тупой преградой между их кожей. Движение инстинктивное, ответное, такое же жадноватое, как минуту назад на чужом теле, и Илья тянет вверх хлопок, что цепляется за разгоряченную кожу и слетает. В этот миг он чувствует себя таким уязвимым, таким открытым под этим взглядом, но в то же время таким желанным... Потому что знает, как Нико реагирует на его на дрожь, на выгибающуюся дугой спинку и торчащие бусинки сосков; на встрепанные золотые волосы, опущенные ресницы, - на выпирающий в штанах стояк, не забываем, - на хрупкость, которая на деле совсем не хрупкость, а обманчивое нечто. И теснота с груди переходит в жар внизу живота, который вынуждает все тело трепетать. Чужая ладонь возвращается сразу, ложится на голые бока, и тихое: — Какой ты красивый, Илюш. ...звучит так восторженно, будто они первый, невинный раз в таком весьма двусмысленном положении. Один господь знает, что у Ковача в голове, ибо скользит он пальцами, - нихуя не невинно, - то вниз, на резинку тонких спортивок, на идеальную задницу, все еще скрытую слоями ткани, то вверх к торчащим от напряжения лопаткам, к плечам, к тонким ребрам, именно там вминаясь глубже, словно пытаясь удержать мальчишку целиком в этих ладонях. Илья смотрит, Илья терпит, Илья ловит стайки мурашек ровно столько, сколько может... И как-то забивает на это. Просто лежать и принимать, когда яйца поджимаются и уже побыстрее хочется затолкать в себя любимый член, уже неинтересно. Ему нужно больше, нужно взять, нужно почувствовать ту власть, пусть и на миг. Снова пальцы цепляются за пояс, цепкие и липкие, и Илья не спеша, бля-ять, не спеша поддевает резинку и тянет вниз, позволяя ткани скользить по бедрам, цепляться за волоски, за выпуклость в паху, что уже давно притягивает взгляд и требует внимания... И штаны соскальзывают вместе с трусами с помощью их общих усилий, открывая тяжелый, горячий член, с уже блестящей от предсемени головкой. Мальчишка чувствует, как воздух в комнате становится гуще, пропитанный мускусным запахом их общего возбуждения; чувствует, как дыхание Нико сбивается все пуще, легким хрипом почти резонируя через их соприкасающиеся тела, заставляя его собственный, прижатый к сильному бедру член дергаться в штанах. Это победа, бездарно маленькая, но такая сладкая. Чья? Илья смотрит на все снизу вверх со своей позиции, где он все еще верхом, но теперь с возможностью наклонится ниже, позволяя своим губам скользнуть голой ковачевской груди, ловя колотящееся все быстрее сердце. Чужая кожа здесь другая, насыщеннее, с легким привкусом соли от пота и теплом, безумно клинящим в мозгу. Он проводит языком по линии ребра, коротко, пробно, с лукавой улыбкой на губах, потому что Никола обычно не тот, кто позволяет вылизывать себя где угодно как бы... Кроме члена, где граница между «стонать и умолять» у него слегка размыта из-за умелого языка. Так-то это будто слишком… личное. Слишком открытое. Слишком «я тебя люблю, даже когда ты просто касаешься моей кожи». И именно поэтому мелкий делает все еще вкуснее, позволяя губам оставить дорожку из влажных поцелуев по животу, по напряженным сгусткам мышц, что вздрагивают под его губами, останавливаясь у самого низа, там, где начинается линия волос, ведущая к самому сладкому. Мальчик прижимается щекой к коже, впитывая под ней пульс, который эхом отдается непосредственно в его теле. Не обращая внимания на широкие ладони, что опускаются ему на линию выпирающих позвонков у шеи едва не собственнически, Илья просто продолжает, позволяя своим пальцам обвить основание лежащего на бедре члена и сжать слегка, не сильно, а ровно настолько, чтобы из Николиного горла вырвался сдавленный стон. Не то чтобы он хотел мучить, нет, это же не пытка... Но он дразнит, проводит большим пальцем по головке, размазывая тягучую каплю смазки, которая становиться под его прикосновением поблескивающей дорожкой. Илья ощущает на языке скапливается слюна. Он почти судорожно сглатывает фантомный привкус соли. Сука-а, эта пульсация крови под пальцами слишком соблазняет изменить свои первоначальные планы, лишь только наклониться и обвести языком знакомую до каждой венки длину, позволить Нико трахнуть его рот, почувствовать, как член толкается в горло, как слезы набегают на глаза от этой полноты... Нет, нетнет. Голубые глазки на миг зажмуриваются, реснички дрожат мелко, слипаясь от влаги, которая появляется только от предвкушения, пока мурашки ползут от шеи и до самых кончиков пальцев ног. Боже, помоги собрать ему все силы и дотянуть к моменту, где смазка найдет свое должное применение. Кажется, сейчас как раз пора. Илья заминается, эта пауза вынуждает Николу недовольно вздохнуть в попытке сфокусироваться на зрелище перед ним четче... Так вот в чем вся суть проблемы. Тонкие спортивки, что все еще на Илье самом висят, вдруг оказываются стянуты к середине бедра. Мелкий изворачивается, опираясь на одно колено, пяточками пинаясь с упрямством недовольного ребенка, который не хочет одеваться по утрам, стягивает остатки вниз. Все падает в небрежную кучу у кровати, позволяя бледному телу теперь красоваться перед любимым. Это безусловно самое прекрасное, что Ковач видел. Ладно, каждый раз, когда Илья... так. Особенно смешанное с легким ощущением стеснительного и одновременно жадного, что расцветает на прекрасном лице, так сильно контрастирующим с происходящим, где в кадр теперь добавляется еще и идеальная, мягкая задница, которую Нико так любит лапать, и член Ильи, подрагивающий при каждом движении. Мальчик смотрит на Ковача с какой-то полусмущенной-полу-собой-довольной ухмылочкой, прежде чем легкая хрипотца в прорывает воздух: — Хочу тебя, Никола-а... – ломанное практически. Ведь тело уже ноет от пустоты до зуда, который, он по опыту знает, утоляется только заполнением... А Ковач, ебаный Никола Ковач лежит неподвижно и начинает этим бесить неимоверно. Его взгляд скользит по худому телу, по узким бедрам, которые так идеально лежат в его ладонях, по плоскому животу с этой едва заметной линией волос у пупка, где кожа такая чувствительная, такая отзывчивая, по тонким рукам, которые сейчас кажутся такими сильными в своей решимости. И блять, как хоть в чем-то отказать этому ребенку, который так сильно хочет? — Так бери, малыш. Так просто. Так обезоруживающе просто. Илья глотает скулеж, что готов был прорваться вместе с этим отпущенным одобрением. Он клянется себе, его пальцы почти не дрожат, когда он слегка смещается, прижимаясь ближе на миг к Нико, член которого трется о его бедро, оставляя липкий след, заставляя мурашки побежать по внутренней стороне бедер, по мошонке, где яйца поджимаются еще туже, заставляя все тело напрячься. Как бы не хотелось опуститься на него прямо сейчас без подготовки, почувствовать эту боль, смешанную с извращенным удовольствием... Но нет, он сдерживается, тянется куда-то в сторону, пошарить в ящичке в поисках желаемого. Пальцы скользят по холодному дереву, пару раз натыкаясь на всякую хрень, и... ебучий контраст температуры вызывает неосознанно облегченный выдох, только-только тюбик со смазкой оказывается в ладони, что вдруг кажется такой маленькой. И снова коленки по бокам бедер Ковача, пока их тела в моменте входят в какой-то психованный резон. Мальчишка выдавливает смазку на пальцы, холодную, скользкую, с какой-то, - спасибо-спасибо, - не противной новой отдушкой, которую в моменте он распознать не может. Илья не очень понимает зачем, не очень понимает почему, но он словно успокаивающе-отвлекающе шепчет себе под нос, но достаточно громко, чтобы Нико услышал всю отданую ему беззащитность: — Бля, она всегда была такая холодная?.. – и хихикает глупенько. Нико усмехается лишь, пытаясь удержать самого себя от комментария о «своих горячих руках», что вынудило бы щеки мелкого полыхнуть ещё ярче. Вместо этого опускает ладони на влажные бедра, которые скользят по коже, успокаивая, разогревая, но не мешая. У Ильи глаза прячутся за растрепанными светлыми прядками, что прилипают ко лбу, к вискам, где пот стекает тонкими дорожками, пока он заводит руку назад, к своей заднице. Пальцы касаются входа, скользят по тугому кольцу мышц, которое уже пульсирует в предвкушении. Он выдыхает шумно, снова зажмуривается на миг, пока первый проникает внутрь, медленно, принимая первое легкое жжение, которое быстро переходит сладкое растяжение. Откровенно несдержанный, высокий молебный звук он вырывается почти невольно. Ковач, кажется, сдохнет скоро, от созерцания этой порнушной картинки, где мелкий сам себя готовит, сам растягивает. Его собственный член истекает от желания, налившаяся краснотой головка блестит, оставляя на стволе липкие нити.... Вдох-выдох. ...Поэтому его пальцы сильнее впиваются в молочную кожу, оставляя следы, которые позже нальются мягкой краснотой, как напоминание о его терпении. Хотя от терпения остались лишь рожки да... да пот, что стекает по его лбу, по шее, где жилы набухают от напряжения. А Илье-то фокусироваться тяжело на ощущениях ниже паха, Илье-то всматриваться в чужие реакции еще сложнее, ведь глазки застилает мутная пелена... Но то, каким изумленным, в самом хорошем смысле, выглядит лицо Николы, когда он цепляется за него – въебывает плавящийся разум по полной. Бо-оже. Спустя буквально несколько неловких движений внутри, он добавляет второй палец, вталкивает глубже с пошлым чавкающим звуком смазки, который в комнате, где только шумное дыхание отбивается от стен, звучит слишком интимно. — Никола... пожалуйста... Он не уверен в том, о чем просит. Зато тело выгибается славно, красиво, едва ли не болезненное в своей аккуратности и легком хрусте напряженных позвонков. И член Ильи дергается, тягучим капает на живот Нико, что растекается маленькими лужицами на золотистой коже. В ответ комом от паха к глотке подтягивается невыносимое уже возбуждение, что делает всё еще теснее, невыносимее. Ибо сложно, пиздецки сложно двигать пальцами быстрее, пытаясь нащупать ту точку,прикосновение к которой вынуждает тело подергиваться конвульсивно, судорожно сжиматься вокруг, когда широкие, настойчивые пальцы Николы, - что знают как касаться каждого сантиметра внутри, каждой складки, стонать так, что голос срывается на хрип, - лежат без действия. Да к херам. Хватитхватит. Пальцы выходят с влажным чпоком, который звоном отдаётся в ушах, оставляя после себя эту пустоту, что заставляет задницу сжиматься рефлекторно, будто само тело просит, умоляет поскорее. Глаза у мелкого огромные, с этой пронзительной голубизной, что сейчас такая яркая примесь одержимости и глубокой привязанности, - уж если о таком можно говорить после своих же пальцев в заднице, - позволяющие увидеть скопившееся удовольствие не только на кончике члена, но и на перекошенном в наслаждении личике с приоткрытыми губами. Илья приподнимается на коленях, облизывая солоноватый привкус на губах, смесь пота и собственной слюны. Ноги дрожат мелко, мышцы напрягаются, он чувствует, как смазка стекает тонкой теплой дорожкой по внутренней стороне. Без предупреждений и промедлений, одна ладошка мальчишки впивается в кожу на ковачевской груди, оставляя красные полумесяцы. И думайте: он боится потерять равновесие, рухнуть, лишившись самого желаемого или хочет так сильно напомнить Ковачу, что даже будучи маленьким, хрупким чертёнком, он на самом деле владеет им целиком..? Не так важно, ведь второй цепкой рукой, он обхватывает член Нико у основания, разгоняя вверх-вниз несколькими движениями забытое удовольствие и приставляет к дырочке, чувствуя, как головка касается входа, упирается в скользкое кольцо мышц, которое уже расслаблено от подготовки, но всё равно сопротивляется чуть. — Илюш... Последнее, что слышит мелкий, прежде чем опускается медленно, но неумолимо, сквозь первое сопротивление, сквозь эту острую почти-боль, которая вспыхивает внизу живота, растекается по тазу, по растянутой до жгучего предела дырке, пока искры бегут вверх по крестцу, по позвоночнику, заставляя лопатки сводиться, плечи напрягаться. Илья закусывает губу до металлического привкуса во рту, глоток делает с усилием, сквозь себя пропуская это чувство и благополучно забываясь. Боль-то не чистая, она сразу перетекает в удовольствие, в это жаднющее ощущение, когда каждая мышца растягивается, когда стенки внутри обхватывают член туго, жарко, влажно. Еще и каждый сантиметр, который входит глубже, заставляет тело ходить ходуном, лопатки сводиться, а пальцы на груди Ковача сжимать сильнее, до кровоточащих ран. Хотя тот вроде даже не замечает этого, потому что его собственное тело реагирует по другому, только легким волнением за чужой комфорт и адреналином, хлестнувшим по венам. Нико это всё еще и странным образом еще умудряется разрывать на части меж желанием взять контроль, который клокочет внутри, и гордостью за мелкого, за его своеобразную смелость. Ведь Илья великолепен, когда потерян в своей неге: мокрый, с блестящей кожей, взвинченный, с румянцем на щеках, что ползет от самой шеи к груди и стонет низко, надрывно, приоткрывая соблазнительный рот, как жаждущий воды щенок... Так что всё, на что хватает его на опыте выработки сдержанности – руками скользнуть по влажной спинке, помогая опуститься больше, закатывая глаза на миг от волны, которая накатывает от паха к солнечному сплетению, заставляя диафрагму сжиматься и рвать вдох. Мальчик смотрит на него такого сквозь пелену в глазах и опускается до конца. До самого основания, пока яйца Ковача не прижимаются к мягкой заднице. Это так странно ново, ну, и новый угол проникновения, где член упирается в стенки под другим углом, надавливая на простату сильнее, и новый уровень ответственности за удовольствие обоих. Неуместно к моменту всплывает нежность, такая острая, как будто сердце расширяется, давит на рёбра. Блять. Илья замирает на миг, привыкая словно, тяжело дышит, пока румяная грудь вздымается, и взгляд ловит потекший Николин, полный смеси восхищения и голода, прежде чем сил хватает на: — Ты так глубоко… – шепчет он сломано. И Никола в ответ почти рычит тихо, ладони на бедрах Ильи сжимаются сильнее, впиваясь в плоть, которая дрожит от усилия. Он выдыхает хрипло, несдержанно, с неимоверно сексуальной боснийской интонацией, что умудряется вылезать в самые подходящие моменты: — Мой сладкий мальчик, двигайся, – не команда, а мольба, смешанная с натуральной провокацией. А Илью второй раз просить не надо. Он поднимается, чувствуя, как член скользит назад, стеночки сжимаются, как будто не хотят выпускать даже для его же удовольствия, и это трение посылает новые разряды по нервам, по тазовому дну, заставляя простату пульсировать. Пот стекает по Николиной груди, по шее, смешиваясь с потом Ильи, который капает на него с кончика носа, пока мальчишка опускается обратно с глухими шлепками, бедра ударяются о бедра, кожа краснеет от ударов и эта превосходная задница обнимает член туго, выжимая низкие звуки из их ртов. Илья по-настоящему начинает скакать, без стеснения принимая всем собой ощущения со всех сторон растягивающего его члена, ловя волны удовольствия по самому позвоночнику, по животу, где все внутренности дрожат рефлекторно. Полнота, жгучая, пульсирующая связь вызывает в Илье такую волну эмоций, такую смесь эйфории и отчаяния, что глазки застилает влагой, а голос рвется почти плачем, потому что он чувствует себя таким открытым, таким принадлежащим, как будто Нико не просто внутри тела, а еще и душу ахуенно так членом задевает. Что бы это не означало. Бедра шлёпают всё быстрее, всё ритмичнее, смешивая хлопки и их хрипы, которые становятся всё отчаяннее, всё надрывнее. Нико смотрит снизу вверх, глаза его темнеют до почти чёрного, зрачки расширенные, пожирающие каждое движение Ильи и внутри него всё свербит так и поддать бедрами снизу, вбиться на всю длину до криков. И первым даже не сам Ковач телом не выдерживает, нет, первым ломается сознание. Потому что видеть Илью таким – определенно слишком попахивает предынфарктным состоянием. Одной рукой он скользит вверх по животу Ильи, под пальцами разгоняя мурашек, и обхватывает член мелкого, что давно взывает к вниманию. Твёрдый, дрожащий в ладони, с набухшими венками, которые пульсируют под пальцами... Ковач начинает надрачивать медленно сначала, привычно, большим пальцем размазывая смазку по головке, по чувствительной уздечке, где кожа тонкая, отзывчивая, заставляя Илью почти скрючиваться в ответ, стонать громче, с этим высоким, срывающимся звуком, который медом течет в ушах Ковача. Это только усиливает его собственное удовольствие, потому что умненький, славный Илюша всё понимает, ускоряется, неосознанно сжимаясь, словно он был создан для того, чтобы принимать чужой член в себя и выжимать своим жаром, при этом выглядя послушной шлюшкой с прикрытыми от стыда и блаженства глазками. И внутри он словно тисками стискивается до какого-то безумия. Ладонь быстрее скользит по стволу, до самого основания... И ебанутое сочетание ласк внутри и снаружи доводит Илью до сумасшествия. Тело заходиться в ознобе, каждая жилка сжимается, внутри всё ноет от каждого толчка, от перевозбуждения. Он кончает с надрывным стоном, который срывается на скулеж, брызжет белым на живот Нико, на грудь, пока тело дрожит в недо-конвульсиях, а мышцы плоского живота сокращаются спазмами, а эйфория, такая чистая по силе своего разрушения, смешанная с жадной любовью, заставляют его всхлипнуть. Удивительно, что же толкает Ковача за грань? Точно не Илья в оргазме, такой красивый, податливый и узкий. Масса накрывших заставляет его зарычать, впиваясь в тонкую талию и кончить внутри, заполняя жаркими, густыми толчками спермы, которая остается внутри. Спустя десяток долгих секунд, когда всё затихает, в голове светлеет, а легкий осадок накрывает... и нет, не плохой, ни в коем случае, просто всё такое отзывчивое внутри... Кажется, мальчишку пробирает еще раз неадекватненьким ознобом, пока сквозь него проходит пульсация чужого члена, выжимая все эмоции до капли. И он не может просто так лежать, чувствуя, как сперма остается там, смешиваясь со смазкой, а бедра нытьем напоминают о проделанных трудах. Скоро Никола уложит его рядом с собой, на бок, на простыни, что уже мокрые от смеси их общей спермы и пота, и обнимет, прижимая всем телом к себе, ладонью натыкаясь на острые лопатки. Нога мальчика перекинется через его бедро, запирая в этом объятии, где тепло их тел смешивается с остатками их любви, а дыхание Ковача обдает шею Ильи горячим воздухом, заставляя волоски там встать дыбом. И тихий голос, хитрющий до не могу, ударит куда-то в колючую щеку: — Это было... ну, типа... круто? – и в голосе сквозит неуверенность, как тупая попытка разрядить тишину. А Нико усмехается тихо, прижимает крепче к себе и шепчет во взмокшую макушку: — Круто, малыш. В следующий раз поменяемся? Вот что заставляет Илью хихикнуть тихо, вжаться лицом в пышущую жаром шею глубже, чувствуя, как сердце того бьётся ровно, успокаивающе.