Схожу с ума

Концерты всегда были одним из любимых мест Кроули для свиданий. Было достаточно просто случайно оказаться на соседних местах - вполне приемлемый повод для разговора перед концертом. Та часть мозга Кроули, которая была здравой и расчётливой, подсказывала ему, что, если силы Рая или Ада заметят, что они сидят рядом на концертах, возникнут вопросы о том, почему ни один из них не ушёл, не ударил или не сделал что-то ещё, что можно было бы расценить как враждебное действие, вместо того чтобы вступить в разговор. Но то же самое можно было бы сказать о том, что они вместе сидят на крышах автобусов или вместе кормят уток, и на самом деле, если бы кто-то из них сел и здраво всё обдумал, вся система бы уже давно сгорела в огне логики. Поэтому они этого не сделали. И они продолжали выступать вместе, потому что музыка была одним из удовольствий этого мира, а Кроули был помешан на удовольствиях этого мира. Иногда он думал, что не так сильно, как Азирафаэль. Кроули действительно любил музыку. Но Азирафаэль боготворил её. Он наклонялся вперёд, крепко сжимая руки на коленях, и его подвижное лицо светилось в темноте слабым сиянием, которое, как иногда удивлялся Кроули, не могли разглядеть люди. Оно напоминало свет, который излучает какое-то хрупкое существо в тёмных глубинах моря, создающее собственный свет для мира, отрезанного от солнца. Иногда в его круглых глазах появлялись слёзы, которые слабо сверкали на ресницах, освещённых его взглядом. Кроули позволил музыке наполнить комнату и стал любоваться Азирафаэлем. Впервые он нарушил молчание во время выступления Дебюсси. Тенор только что спел "Toi de qui tant de ris framboisés", и на губах Азирафаэля заиграла довольная улыбка, которая была настолько идеальной, что Кроули рассмеялся. Азирафаэль резко обернулся, и его улыбка померкла. Что мог сказать Кроули? "Твои улыбки и правда как малина, ангел?" Или, что ещё хуже, в его голове всплыла какая-нибудь ужасная банальная фраза для знакомства вроде "так дай мне их попробовать", и после этого Азирафаэль, скорее всего, не разговаривал бы с ним годами. А ведь им нужно было воспитывать Антихриста. Кроули ухмыльнулся, а Азирафаэль немного обиделся и вернулся к концерту. Он стал светиться чуть меньше, а Кроули стал чуть меньше пялиться на него и пожалел, что вечер ещё не закончился. Когда они пожелали друг другу спокойной ночи и приготовились снова стать Няней и Франциском, Кроули на мгновение протянул руку и взял Азирафаэля за руку, думая о губах, на которых будет ощущаться не вкус малины, а, возможно, шампанского. Азирафаэль выглядел смущённым, но довольным. Он взглянул на руку, потом на лицо Кроули и отвёл взгляд. Во второй раз это был Вагнер, которого Кроули предпочитал Дебюсси, вплоть до любовного дуэта Зигмунда и Зиглинды. Ему следовало бы помнить, следовало бы подготовиться, но когда сопрано зазвучало Du bist der Lenz, он почувствовал, как в нём нарастает паника. My heart leapt with fear and joy when you first looked at me. "Это не имеет значения", - сказал он себе. Посмотри на Азирафаэля, он так увлечён музыкой, что, скорее всего, вообще не думает о тексте песни, а если и думает, то о запретной любви между братом и сестрой. А не о змее, который внезапно видит, как Враг смотрит на него с вежливой добротой на стене Эдема. I had never seen anyone but strangers / And everything around me was friendless / It was as if everything that happened /Was happening to someone else, not me Не то чтобы он когда-либо обсуждал своё грехопадение с Азирафаэлем. Эту тему лучше не затрагивать, чтобы не разрушить хрупкую основу их дружбы. У Азирафаэля никогда не было проблем с тем, чтобы быть существом, способным любить, он никогда не боролся с осознанием собственной неспособности любить, как подобает ангелу, никогда не чувствовал себя оторванным от мира. Пока не появилась неловкая улыбка, тревожное волнение и неудержимая доброта ангела на стенах Эдема. Если бы он нашёл это на Небесах, возможно, но слишком поздно, это всегда было уделом обитателей Ада. But I knew you, plainly and clearly / It was as if you were my own. Это была настоящая пытка. Кроули не мог этого вынести. Он поёрзал, собираясь встать и придумать какое-нибудь оправдание, наплевав на концертный этикет. Он положил руку на подлокотник кресла, чтобы подняться. Азирафаэль накрыл его руку своей. Кроули уставился на него, и его разум помутился. "Он прикасается к моей руке, он прикасается к моей руке, почему? Может быть, он хочет взять меня за руку? Может быть, он думает, что так я не встану, не нагрублю и не уйду с концерта? Может быть, его просто трогает музыка, она действительно прекрасна, не так ли? Должен ли я перевернуть свою руку и взять его руку, о Сатана..." What I hid in my heart, all that I was / All came to me as bright as day Кроули сидел очень-очень напряженно и неподвижно, и в конце концов Азирафаэль убрал свою руку и накрыл ее другой, и музыка заиграла. Верно. Больше никакой оперы. Опера была опасна. Но Азирафаэль любил Сондхайма. Сондхайм был одной из причин, по которой он хотел спасти мир. Сондхайм должен был быть в безопасности, пока он пресно и претенциозно расхаживал по сцене. Концерт Сондхайма - вот что было нужно. Почти в буквальном смысле, вот только Кроули никогда не утруждал себя бронированием или покупкой билетов, он просто говорил билетерам, где они будут сидеть. Милые сине-зелёно-коричнево-серые глаза Азирафаэля сияли от счастья и волнения, щёки раскраснелись, и Кроули подумал, что вечер обещает быть чудесным. Он будет сидеть и смотреть, как Азирафаэль наслаждается музыкой, и это будет весело. I dim the lights / And think about you /Spend sleepless nights /To think about you Или он мог бы вернуться в Ад и нырнуть головой в яму с лавой. Ощущения были бы примерно такими же. Когда они пожелали друг другу спокойной ночи, Азирафаэль осторожно спросил: - Ты в порядке? Ты какой-то отстранённый. Тебя что-то беспокоит? - Это из-за ребёнка, - поспешно солгал Кроули, - кажется, я переусердствовал. Возможно, я бы хотел немного отступить от зла. - Я буду усерднее работать, - виновато сказал Азирафаэль, - мой дорогой... Его лицо было мягким, нежным и обеспокоенным, он протянул руку, и Кроули машинально взял её. - Если ничего не получится, ангел, я просто хочу, чтобы ты знал... - Да, - очень тихо сказал Азирафаэль, - я тоже. Его рука была очень мягкой и тёплой, и он провёл большим пальцем по костяшкам пальцев Кроули. Кроули отдёрнул руку. - Тогда ладно, - он отвернулся и посмотрел в окно. Said you loved me, / But were you just being kind? / Or am I losing my mind? Он снова повернулся. - Ангел? Азирафаэль выглядел растерянным, очаровательным и... полным надежды? Кроули обнял его и прижался губами к его губам. Это невозможно было объяснить ни Небесам, ни Аду, но ему было всё равно, потому что к нему прижималось тёплое мягкое тело, а малиновые губы раскрывались навстречу его губам. Это было всё, что он знал, всё, что у него было, всё, что было скрыто в его сердце. И музыка, звучавшая в его ушах, доносилась не с какого-то концерта, но это всё равно был Чайковский. I love you, love you beyond all measure, / I cannot conceive a day without you.