Принц с отработок

      В тот злосчастный день, когда Феликс, ведомый скорее неопределённостью, чем истинным призванием, подавал документы на медицинский факультет, августовская духота сдавливала город в своих объятиях, небо хмурилось серой пеленой, предвещая не то дождь, не то бурю. Можно было сказать, что погода отражала его внутренний мир, ведь он делал шаг в пропасть, отдавая несколько лет жизни на волю судьбы и неизвестности.       Теперь-то он понимал: то были не просто испорченные погодные условия, а самое настоящее предостережение свыше. Феликс никогда не верил в знаки судьбы и суеверия, седьмое чувство и интуицию, но как иначе ещё объяснить, что уже через месяц блондин в тысячный раз ловил себя на мысли, что готов продать душу, лишь бы всё переиграть.       Поступление на столь ответственное направление было продиктовано лишь высокими баллами на едином экзамене и полным отсутствием конкретных планов на будущее. Да и мама, словно заезженная пластинка, не переставая, твердила о востребованности профессии врача. Феликсу же диплом был нужен скорее для формальности, ведь душа его желала писать книги, которые стали бы бестселлерами в возможной перспективе. Жаль лишь, что для матери это не "профессия", а насмешка, ведь там нет стабильного дохода, одни только расходы. Уж так сложилось, что в представлении старшего поколения творчество скорее ассоциировалось с бедностью и бесперспективностью; это было хобби, нежели дело, которым можно зарабатывать на жизнь.       Теперь же, продираясь сквозь дебри анатомии и фармакологии, он с горькой усмешкой ловил себя на мысли: надо было выбрать что угодно, хоть программирование, хоть литературоведение, лишь бы не это бесконечное, выматывающее мучение на пути к своей мечте. Увы, в тот решающий момент омега до такого не додумался и поддался давлению поджимающего времени, материнским советам и нежеланию возиться со всем этим головняком.       Тысяча сожалений и лишь один резон остаться — Хан Джисон, его верный друг и по совместительству одногруппник, благодаря которому он всё ещё окончательно не сошёл с ума и мог без слёз, но со скорбью переступать порог университета. Их знакомство было до смешного банальным, достойным второсортной комедии: в самом начале первого семестра оба, совершенно потерянные, блуждали по лабиринту бесконечных коридоров университетского корпуса. С шедевральным крахом опоздав на первую пару, они почувствовали облегчение оттого, что влипли в неприятность вместе. Спрятавшись за последней партой, парочка старалась не привлекать внимания гневного преподавателя и давила в себе смешки, рождённые нелепостью ситуации. Но апогеем абсурда стало известие о том, что их ждёт одна комната в общежитии. Джисон с тех пор не упускал возможности пошутить о том, что им суждено быть вместе и что в прошлой жизни они наверняка были супругами.       Так и повелось в простонародье среди студентов: если видели одного из них, то второй непременно был где-то поблизости.       Вопреки изначальному плану Феликса "не привязываться к здешним", он, к своему удивлению, всё-таки сблизился с Джисоном, благодаря их поразительной совместимости характеров. Их парочка была из той редкой категории друзей, что прочно держатся на контрастах, а вечные, искромётные перепалки, вспыхивающие на ровном месте, так же быстро и легко затухали. Оба были остры на язык, но умение слышать друг друга и лёгкость, с которой они отпускали обиды, превращали их дружбу во что-то прочное и настоящее.       Многие в университете, кто был хоть сколько-нибудь знаком с ними, называли их солнечными близнецами, и это прозвище было как нельзя кстати, ведь даже во время каникул после сессии они не расставались: сначала ехали в родной дом Феликса, а затем — в гости к Джисону, распределяя поровну дни, данные для отдыха. Для Феликса присутствие Джисона у него дома было неким спасением: тот отдувался за Ли, отвечая на все вопросы матери, которой было интересно услышать со стороны, как там учится и старается её сыночек. И Джисон покрывал его так, словно был его личным адвокатом в суде, что самому Феликсу казалось: он с такими темпами и на красный диплом пойдёт. Хоть их разговоры и были короткими, но всё же это сильно облегчало его жизнь касательно расспросов. — Кого я вижу! — воскликнул Джисон, театрально взмахнув руками, изображая крайнюю степень удивления, словно перед ним явился сам император, снизошедший до простых смертных. — Неужели сам Ли Ёнбок Феликс почтил нас своим присутствием в стенах университета?       Феликс закатил глаза, но сдержать лёгкую, зародившуюся в уголках губ, улыбку не смог. — Мы с тобой делим одну комнату в общаге, драматизирующая ты белка. — Давай объективно: последний раз на паре ты был... — он намеренно замолчал, притворно вглядываясь в невидимую точку на потолке, — месяца три назад. Занёс конспекты, написал коллоквиум и умчался в закат, в нашу комнату, где и заперся от мира сего. — Ну не могу я с собой ничего поделать, Джисон-а, — заныл парень, нырнув к другу под руку и направляясь с ним вместе в аудиторию. — Тяжело мне ходить на пары. Меня от отчисления спасает только то, что я в конечном итоге выполняю все пропущенные коллоквиумы и кейсы на этих чёртовых отработках.       Переведя на него понимающий, сочувствующий взгляд, Джисон лишь тяжело вздохнул, словно разделяя его бремя. Он знал, насколько его другу трудно давалось учиться на направлении, совершенно не представляющей для него интереса, когда душа стремилась в творчество. — Кстати, раз уж ты соизволил явиться, сегодня отработка будет? — сделал вывод он, с вопросом взглянув на друга.       Младший устало выдохнул, с таким видом, будто его вели на эшафот, к топору палача, не меньше. — Да, как обычно, — буркнул он с явным раздражением. — Одни и те же лица на них… — Мне кажется, ты с половиной нашего потока познакомился исключительно благодаря этим отработкам, — хмыкнул Джисон, легонько подталкивая его плечом к аудитории. — Они тебе уже ближе, чем я! — Только не Хёнджин, — брезгливо фыркнул Ли. Его лицо исказилось в гримасе отвращения, как если бы он проглотил сырое яйцо.       Хван Хёнджин, по какой-то совершенно не понятной, но глубоко личной и неоспоримой для Феликса причине, являлся для него одним из наименее приятных людей на всём факультете. Это было его частное, никому не нужное мнение. Услышь остальные такое о самом "принце", как его без устали, даже несколько вульгарно для нынешнего времени, величали студенты, они бы окрестили его сумасшедшим и разорвали на мелкие кусочки, не оставив и шанса на спасение. Тут даже Джисон бессильно развёл бы руками, смахнув воображаемую слезу с щеки.       Они были знакомы заочно, скреплённые узами бесконечных отработок. Феликс в некоторой степени сдружился на них со всеми, кроме Хвана и его друга Ким Сынмина. Хотя, признаться честно, Сынмин вызывал у него куда большую симпатию. Пару раз они даже выручали друг друга: Сынмин одолжил ему ручку, когда Феликс забыл свою, а в другой раз тот помог Сынмину с реакцией цикла Кребса на биохимии, расписав её на листочке и тихонько передав ему.       Феликсу отчего-то казалось, что и Хёнджин в свою очередь не испытывал к нему тёплых чувств. Он часто ловил на себе осуждающие и оценивающие взгляды с его стороны. Однажды, на дополнительных занятиях по гистологии, когда они, превозмогая головную боль и негодование от таких глупых заданий, раскрашивали препараты в альбомах, Хёнджин вдруг обнаружил, что забыл свои цветные карандаши. Он обратился к соседу, но и тот оказался без карандашей, поэтому Феликс, ведомый, видимо, каким-то своим, непонятным даже ему самому, внутренним порывом, и несмотря на явную неприязнь к этому человеку, молча придвинул к нему свои карандаши, как добрый самаритянин. Хёнджин даже не поблагодарил, просто взял их, словно так и должно было быть, словно все вокруг ему были чем-то обязаны! Ли тогда не показал своего возмущения внешне, но внутри он негодовал самым некультурным образом. Он потом красочно описал этот случай Джисону, называя Хвана надменным выскочкой, считающим, что весь мир должен вращаться вокруг него только за красивые глазки.       С тех пор, когда у Ёнбока студенты с отработок спрашивали его мнение о Хван Хёнджине, он спокойно, не стесняясь, говорил правду, не боясь последствий, обзывая его высокомерным, заносчивым альфой и утверждая, что готов повторить это ему в лицо при первой же удобной возможности.       К его счастью, их пути пересекались лишь на отработках, общих лекциях и изредка в коридорах университета. А в последнее время, когда Феликс и вовсе перестал появляться на парах, его радости не было предела, ведь это идеальное, отточенное лицо перестало маячить у него перед глазами. — Ты же, надеюсь, не забыл, что у нас сегодня этот дурацкий срез знаний от деканата? — спросил Джисон, уже заходя в аудиторию и плюхаясь на своё привычное место у окна, предчувствуя, что их ждёт непростой день. — Бля-я-ять, — замученно протянул Феликс, падая на соседний стул.       Ему только этого не хватало в этой нескончаемой горе вечных отработок, академических долгов, ночных ведений конспектов и пересдач, ибо на сами экзамены он тоже не ходил оттого, что не находил в себе силы и не видел в этом смысла. Срез знаний от деканата — это было уже слишком. Мало ему регулярных "хвостов" по предметам, которые он ненавидел всей душой, мало бессонных ночей с учебниками по фармакологии и патологической анатомии, когда глаза слипались, а строчки плыли перед глазами, мало постоянного чувства вины перед мамой, которая звонила каждые выходные и с надеждой спрашивала, как успехи. Теперь ещё и это. Феликс чувствовал, как привычное чувство обречённости разливается по телу тяжёлой, тягучей волной, оседая где-то в районе солнечного сплетения холодным комком. Надоело. До дрожи в пальцах, до противного привкуса горечи на языке, до желания залезть под одеяло и не вылезать оттуда как минимум до конца семестра.       Однако первые три пары, на удивление, прошли относительно спокойно. На патологической анатомии преподавательница заболела, и вместо лекции им включили документальный фильм про редкие заболевания. В аудитории было полутемно, монотонный голос диктора рассказывал про какие-то мутации, а Феликс умудрился даже вздремнуть на минут двадцать, уткнувшись носом в сложенные на парте руки, пока на экране показывались микроскопические снимки поражённых тканей.       Гигиена оказалась обычной семинаркой, когда от них не требовалось мозгового штурма, и те просто шли по накатанной, где он, благодаря своей памяти на бесполезные, как ему казалось, факты, неожиданно легко вспомнил нормы микроклимата для больничных палат и даже удостоился скупой похвалы от преподавателя.       Латынь и вовсе прошла почти приятно: они переводили рецепты — нудное занятие, но хотя бы понятное по структуре, и Феликс с искренним удивлением обнаружил, что многие слова отложились в голове после ночных, изнурительных зубрёжек. Он даже помог своему соседу по парте с разбором сложных падежей, за что получил в ответ благодарный, счастливый взгляд, будто тот его спас от смертной казни, не меньше. Джисон всё это время светился рядом, строил одобрительные гримасы и явно радовался, что друг наконец-то выбрался из своей добровольной изоляции.       К концу третьей пары Феликс почти поверил, что день может обойтись без катастроф. Почти расслабился и даже позволил себе выдохнуть. В конце концов, не может же каждый день быть отстоем, должны же когда-то случаться просветы. Он уже начал мысленно составлять список дел на вечер: дописать главу своей книги, поесть нормальной еды, а не лапшу быстрого приготовления из-за вечной лени и усталости, и, может быть, позвонить маме, чтобы она отстала со своими расспросами про успеваемость.       А потом началась четвёртая пара, которую, как выяснилось, как раз заменили на этот пресловутый срез знаний, о чём парни забыли, расслабившись из-за лёгкого дня.       Они, пока на ходу перекусывали сэндвичами, купленными на скорую руку в кафе, пешком поднялись на второй этаж, ведь лифт по традиции был забит, а перед ним — эта вечная очередь.       В кабинете медицинской информатики ещё с порога было ясно, что атмосфера здесь была накалена до предела. Преподаватель, обычно добродушный пожилой мужчина, сегодня выглядел непривычно озабоченным и каким-то излишне официальным, видимо, из-за того, что его поставили следить за студентами в такой ответственный момент. Он сидел за своим столом, выпрямив спину, и ожидающе барабанил пальцами по столешнице, поглядывая то на часы, то на входную дверь. На большой интерактивной доске огромными, почти угрожающими буквами было выведено: "Срез знаний. Тест в личном кабинете". Каждая буква, казалось, кричала о неизбежности провала. Феликс внутренне сжался, чувствуя, как привычная тоска и предчувствие неминуемой неудачи вновь заволакивают его сознание. Чёрт бы побрал этот медицинский!       Они тихонько устроились за компьютерами, ввели свои логины и пароли. Каждый из присутствующих ощущал это так, будто снова вернулся к единому экзамену, который со слезами на глазах сдавали в выпускном классе. Можно было подумать: не так страшен чёрт, как его малюют, но именно общий нервоз и гробовая тишина нагнетали. Уже не имело значения, какие именно будут вопросы и что стоит на кону, важен был лишь тот пик напряжения, который заставлял тело трястись: эти огромные буквы на экране проектора и барабанящие пальцы, словно запускающие начало казни. И даже те, кто ещё минуту назад был уверен в своих силах, почувствовали, как почва уходит из-под ног.       Когда перед Феликсом открылся тест, рассчитанный на шестьдесят мучительных минут, каждая из которых казалась вечностью, было сложно даже оценить, насколько трудными были вопросы. Он лихорадочно щёлкал по вариантам ответов, иногда наугад, иногда отчаянно цепляясь за обрывочные воспоминания из конспектов, которые читал глубокой ночью, находясь на грани сна и думая совершенно о другом. Худшее во всей этой молчаливой суматохе было то, что каждый последующий вопрос забывался мгновенно. Ни сил анализировать, ни времени вникать. Казалось, на этот час он перестал быть человеком и стал машиной: видел знакомые слова, разбирал и отвечал.       Феликс поднял взгляд, переводя дух, когда буквы на экране начали предательски размываться из-за напряжения, и оглядел своих одногруппников. Те выглядели как ожившие зомби, даже похуже самого Феликса. Иначе быть и не могло — медицинский сделает из здорового больного. Бесконечный объём информации, который вливался ежедневно, превращал лишь в живую энциклопедию, лишая человеческих радостей, не говоря уже о постоянном давлении со стороны преподавателей. Словом, становиться и быть врачом — то ещё мучение.       Рядом Джисон сосредоточенно тыкал по клавишам, изредка чертыхаясь себе под нос, накрывшись дозой стресса. Всё в аудитории сейчас было пропитано мольбами о том, чтобы всё поскорее закончилось.       Преподавателю, который должен был следить за ними, было, по-видимому, совершенно не до них — он неспешно попивал то ли чай, то ли кофе из своей потрёпанной кружки, усердно печатая что-то на своём ноутбуке, и, казалось, ему было абсолютно плевать на происходящее в аудитории, несмотря на назначенную ему ответственную роль смотрящего.       Вдруг на телефон пришло уведомление вибрацией, и Феликс, бросив ещё один быстрый взгляд на пожилого мужчину, который был поглощён чем угодно, но не студентами, решил его достать. Незнакомый номер прислал короткое и совсем неожиданное сообщение: "Если не поздно и ты сел за компьютер, который не видит препод, копируй и вставляй в интернете то, что непонятно"       Омега уставился в экран телефона, ощущая себя персонажем из мультфильма, у которого над головой вспыхивает лампочка, когда до него доходит какой-то простейший, но гениальный план. Он почувствовал, как мозг, перегруженный стрессом и паникой, наконец-то начал работать, как будто его изнутри почесали, пробудив ото сна. До него, погружённого в свою панику и обречённость, совершенно не дошло, что можно было воспользоваться обычным поисковиком, универсальным помощником современности! Даже мысли о таком простом решении не возникло, настолько он измотал себя, настолько погрузился в собственную беду, что не смог додуматься до банального, но эффективного выхода из ситуации — списывания. Однако, справедливости ради, Феликс ну совсем списывать не умел: ему вечно мерещилось, что на него смотрят абсолютно все и он может быть пойманным, публично униженным. Таким тревожным он был.       С лёгким румянцем на щеках, чувствуя одновременно облегчение, граничащее с эйфорией, и неловкость от собственной глупости, он быстро напечатал благодарность своему безымянному спасителю.       Не прошло и секунды, как пришёл ответ: "Не за что", за которым последовал милый стикер с котом, стоящим на задних лапках. Феликс невольно улыбнулся уголками губ, умиляясь, но тут же спрятал улыбку, нахмурившись. Кто бы это мог быть? Кто-то из группы? Но у всех сейчас тест. Выходит, кто-то из параллельной группы, ибо их пара с проверкой от деканата, вроде как, шла до них. "Могу я хотя бы узнать, кто ты?" — всё же решился спросить Феликс, не в силах справиться с любопытством. Параллельно он уже начал копировать вопросы теста, в которых совсем не был уверен. "Высокомерный альфа", — лаконично ответил тот.       По телу Феликса прошёлся стыдливый жар, прогоняя кровь с бешеной скоростью. Высокомерный альфа. Так он называл про себя только одного человека на всём потоке. Хван Хёнджин. Тот самый, с вечно оценивающим прищуром и идеальной укладкой, который с первого курса смотрел на всех свысока. Но откуда? Зачем? Для чего? Феликс почувствовал, как щёки заливает краской, а в груди странно ёкает. "А, я понял, спасибо", — нацарапал он дрожащими пальцами, думая о том, как глупо и скомканно это наверняка звучит.       Он быстро выключил телефон, сдерживая себя от того, чтобы не выкинуть его, а возможно даже себя, в открытое окно. Ему только что помогал кто? И откуда Хёнджин знал, что тот именно так его называл? Откуда он вообще достал его номер? Вопросы роем крутились в голове, пытаясь обогнать друг друга, но он всё так же и приблизительно не знал ответа ни на один из них. В висках застучало, а перед глазами снова поплыли строчки из сообщения. Надо было возвращаться к тесту, но мысли упорно цеплялись за написанное альфой. Зачем Хёнджину помогать ему? Они даже не разговаривали ни разу толком. Может, это чья-то глупая шутка? Но голос разума подсказывал, что шутить так никому не взбредёт в голову, и, судя по аватарке в профиле, это точно писал сам Хёнджин, каким-то образом прознавший о своём прозвище.       Феликс глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Ладно. Потом разберётся. Сейчас главное — тест. Он снова перешёл в браузер, вставил очередной вопрос и с облегчением нашёл ответ, пробегаясь по тексту глазами. Пальцы забегали по клавишам быстрее, он то и дело с тревогой поглядывал на преподавателя, который по-прежнему был увлечён чем угодно, но не поставленной задачей — следить за студентами; толком даже не смотрел ради видимости надзора.       В голове постепенно прояснялось, стресс отступал, уступая место азарту: он успевал, он справлялся. И всё благодаря этому странному "высокомерному альфе", у которого в голове не пойми что. Ну знаешь ты, какое к тебе отношение, так зачем помогать? Показать своё превосходство? Или решил вернуть должок за тот несчастный раз, когда забыл поблагодарить за помощь на гистологии? От этой мысли внутри разливалось что-то тёплое, но Феликс гнал её прочь, боясь признаться даже себе, что Хёнджин, со всеми своими качествами "принца", являлся ещё и благородным.       Время поджимало, оставалось ответить ещё на десяток вопросов. Феликс так увлёкся, что почти забыл об окружающих, пока тишину не нарушил тихий скрип стула слева. Он повернулся в сторону Джисона, почти закончившего со своими вопросами, довольно вытягиваясь в разные стороны и потирая шею. Преподаватель всё так же медленно потягивал свой остывший уже, наверное, кофе, листая что-то на телефоне с отсутствующим видом. Джисон поймал взгляд Феликса и удивлённо приподнял бровь, заметив, что друг больше не выглядит затравленным, а сосредоточенно щёлкает мышкой. Феликс коротко кивнул ему, давая знак, мол, всё в порядке, и снова уткнулся в монитор. На экране маячили последние пять вопросов.

***

— Господи, это были самые нудные и стрессовые шестьдесят минут в моей жизни, — заныл Джисон, потягиваясь на ходу, пока они спускались по лестнице в сторону гардеробной. Его голос эхом проносился по пустому пролёту, перекрываясь только звуком их собственных шагов. У Джисона был пунктик — выходить самым последним, чтобы не толпиться в коридорах с остальными студентами, подобно стаду, и Ёнбок, несмотря на извечное желание поскорее вернуться в их комнату и запереться там желательно на всю жизнь, почему-то поддерживал бзик друга.       Почти на автомате переставляя ноги со ступеньки на ступеньку, Феликс шёл молча, словно находился в трансе. Мысли в голове до смешного напоминали пчелиный рой: такие же хаотичные и не дающие сосредоточиться на чём-то одном. Он сжимал в кармане телефон, как будто бы тот мог дать ответы на все вопросы, которые сейчас завязались в такой тугой клубок, что казалось, его невозможно распутать, пока прямо не спросишь у человека, нарушившего его покой, что же у того на уме.       Глянув на загруженного Феликса, на то, как тот сейчас определённо не с ним, а мысленно уже далеко, Джисон слегка его подтолкнул, возвращая в реальность: — Ёнбок-а, всё нормально? — А? — растерянно моргнул он и понял, что даже не заметил, как они почти оказались на первом этаже. — Я прям слышу, как у тебя в голове шестерёнки крутятся, — Джисон внимательно вглядывался в его лицо, пытаясь считать его состояние. — Что с тобой?       Немного прокрутив головой, блондин остановился на лестничной площадке, бросил взгляд через плечо, чтобы никого из знакомых не было рядом, и наклонился ближе. — Мне Хёнджин помог на тесте, прислав сообщение.       Джисон замер с раскрытым ртом, потом быстро огляделся по сторонам, точно так же проверяя, не материализовался ли рядом волшебным образом сам Хван. — Откуда у него твой номер? — Вот и я об этом думаю… — Ты же давал свой профиль на какао ребятам с отработок? — уточнил Джисон, нахмурив брови, и Феликс растерянно кивнул. Пару раз, когда они всей компанией хронических должников сидели в коридоре в ожидании преподавателя, кто-то предложил добавиться в мессенджере, чтобы переодически обмениваться билетами и учебными материалами, которые могли бы помочь во время отработок или на пересдачах. Он тогда раздал свой айди нескольким людям, даже не запоминая, кому именно. — Тогда это точно кто-то из них. — Да найти человека, кто слил ему мой номер, это полбеды, — вымолвил он, кусая губы, и достал свой телефон из кармана, протянув его шатену.       Джисон взял телефон, и его глаза по мере того, как он листал переписку вниз, становились шире. Сначала недоумение, потом удивление, а когда он дошёл до фразы "высокомерный парень", его брови смешно взлетели куда-то под чёлку. Он поднял взгляд на Феликса, и в этом взгляде читалось что-то среднее между паникой и диким любопытством, которые ещё больше испугали младшего. — Откуда?.. — Вот это я и пытаюсь понять, — Феликс выхватил телефон обратно, словно боясь, что сейчас об этой нелепой ситуации узнает ещё кто-нибудь, и тогда он точно провалится сквозь землю. — Это просто стыд мирового уровня… Я, конечно, мечтал сказать ему об этом в лицо, но, блять, не когда этот умалишённый помог мне! Не когда он, получается, сделал доброе дело, а я теперь должен чувствовать себя неблагодарной свиньёй! — Погоди-погоди, — Джисон выставил вперёд ладони, призывая своего взвинченного друга к спокойствию. — Давай не на лестнице. Давай дойдём до нашей комнаты, там и разберёмся. А то тут народ ходит, не хватало ещё, чтобы кто-то услышал.       Феликс глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которая никак не была связана с прохладой вестибюля. Он сунул телефон в карман и кивнул, понимая, что сейчас не время и не место, чтобы отдаться полному самобичеванию, хотя очень хотелось просто сесть прямо здесь, на грязной лестнице, обхватить голову руками и выть. — Пошли…       Дорога в комнату впервые ощущалась такой далёкой, словно они не прошли пару минут, а странствовали по улицам Сеула несколько часов. Это молчание снаружи заставляло комок мыслей кричать во всё горло, вынуждая испытывать всепоглощающий стыд от сложившейся ситуации снова и снова. Это было настолько абсурдно, что хотелось просто верить в то, что это чья-то неудачная, дурацкая шутка. Ну почему все самые ужасные вещи происходят именно с ним в этом треклятом месте?!       Феликс искренне едва себя сдерживал, чтобы не начать снова распыляться касательно сложившейся ситуации, пока, наконец, они не оказались у общежития. Про отработку он и думать забыл, пока они шли. Сегодня он просто физически не вынес бы ещё два часа в душной аудитории, особенно зная, что Хёнджин, скорее всего, тоже там будет. Одна мысль об этом сжимала желудок в тугой узел, поэтому Феликс просто плюнул на долги и обязательства да махнул рукой. Пусть в понедельник ему устраивают разнос, пусть даже будут валить — он готов заплатить любую цену, лишь бы не сидеть в одном помещении с Хёнджином, не ловить на себе этот насмешливый взгляд из-за своего глупого положения.       Он затягивался сигаретой в положенном для этого месте, слушая, как Джисон увлечённо рассказывает про очередную выходку их одногруппника, которого поймали на попытке незаметно подменить билеты на коллоквиуме. Бедолаге, конечно, досталось знатно: его вызвали к декану, до этого устроили настоящую взбучку при всей группе, а после заставили переписывать всю работу под наблюдением трёх преподавателей сразу. Но до отчисления, к счастью для него, дело не дошло.       Ли слушал вполуха, рассеянно кивая в нужных местах, но мысли его были далеко — там, где Хёнджин нажимал кнопку "отправить", следом ткнув на стикер с милым котом.       Разом утихли все дискуссии и метания с собственным разумом, как только дверь закрылась за их спинами, и наконец-то можно было продолжить выплёскивать всё накопленное в бедные уши Джисона. Тот, уже успев разложить на столе всю заказанную еду, подоспевшую так вовремя из-за удобного местоположения, уселся, умоляя своего нервно расхаживающего друга наконец приземлить свою пятую точку и хотя бы поесть.       Вся поверхность стола была заставлена упаковками готового риса, разогретого в микроволновке, аппетитной курочкой в остром соусе из их любимого ресторанчика, домашним кимчи, которое мама агрессивно-заботливо впихнула им в руки перед отъездом обратно со словами: "Ешьте нормальную еду, а то совсем исхудали!", и парой банок газировки. Что-что, а вот кушать они оба любили даже в самый пик стресса. — Я уверен, ты ему нравишься, — с набитым ртом подытожил Джисон после всех возможных теорий, которые они уже перебрали: от "он просто хотел поиздеваться" до "у него пунктик помогать всем подряд" и даже "может, он перепутал тебя с кем-то".       Феликс поперхнулся так, что едва не выплюнул всё, что агрессивно запихнул в рот, и активно замахал руками в разные стороны, начиная судорожно кашлять. Рис едва не полетел на стол, в глазах защипало, и ему пришлось лихорадочно схватиться за банку газировки, делая большие глотки, чтобы протолкнуть застрявший ком. Наконец, подняв вверх голову, как учили на парах, он смог хоть немного вздохнуть, пока Джисон наблюдал за этим с довольной улыбкой человека, который только что, как он считал, выиграл их спор, и даже не думал помогать, только сидел и ждал, когда друг отдышится. — Ты… — Феликс закашлялся снова, вытирая рот тыльной стороной ладони. Глаза всё ещё слезились, но он хотя бы мог говорить. — Ты совсем с ума сошёл? Это исключено. — Почему нет-то? — пожал плечами Хан с наивным видом и отпил глоток газировки. — Я тут слушал твои причитания и перебрал всё, что можно. И знаешь, этот вывод кажется мне наиболее логичным. — Да с хера ли?! — негодовал блондин, искренне не понимая. Он был готов скорее поверить в то, что Хёнджин просто решил продемонстрировать своё превосходство, зная об отношении Феликса к нему, и заодно показать своё благородство, достойного сказочного принца. — Только человек, которому ты небезразличен, будет так заморачиваться. Посуди сам: он узнаёт твой номер через общих знакомых, решает подсобить, потому что сам проходил этот сложный тест, и пишет именно тебе из всей нашей группы, хоть вы ни разу не общались толком. — Может, он просто… — попытался возразить тот, но Джисон тут же его перебил, не давая закончить мысль: — Дай договорить, ну! — Феликс только закатил глаза на возмущение друга, но всё же дал ему продолжить, хотя внутри уже начало закипать раздражение, но не на Джисона, а на ситуацию в целом, на то, что приходится это слушать и хоть как-то реагировать.       Джисон сделал драматическую паузу, даже поддался вперёд с таким видом, словно собирался огласить истину в последней инстанции, что выглядело несколько забавно, несмотря на всю серьёзность момента. — На твой вопрос он подписывается тем прозвищем, которое дал ему ты, — продолжил старший, теперь уже спокойнее, но с нажимом, выделяя каждое слово интонацией. — То есть он не просто знает, что ты о нём думаешь, так ещё и не обижается, не игнорирует этот факт, а использует его. И делает это, в процессе присылая тебе милого котика! — И что с того? — всё ещё не понимал связи Феликс. Глупым он не был, просто понять мысли Джисона, этого неиссякаемого источника хаоса, было задачей не из лёгких, чаще всего непосильной. — Кота, блять! — он даже слегка постучал ладонью по столу, его терпение, казалось, достигло предела от раздражения на непонятливость своего младшенького. — Ты вообще представляешь Хван Хёнджина, который сидит где-то у себя, возможно, в своей идеально чистой комнате, с идеально ровной спиной, и выбирает стикеры? Пролистывает это бесконечное количество паков со всякой всячиной и останавливается именно на том, который отправляет тебе?       Феликс невольно представил эту картину: Хёнджин с его вечно невозмутимым лицом, в своей выглаженной до миллиметра рубашке, склонившийся над телефоном, и серьёзно, как будто решает ситуационные задачи по хирургии, выбирает между разными котами. Эта картинка вышла настолько абсурдной, что он не сдержал короткого смешка, хотя тут же разозлился на себя за эту реакцию. — Видишь? — Джисон торжествующе ткнул в него пальцем, указывая на эту мимолётную улыбку. — Ты уже улыбаешься, а это значит, что я прав.       Нет. Это было определённо не так. Феликс откинулся на спинку стула, глядя в одну точку на стене, и позволил этой мысли дать ответвления. Такие, в некотором смысле, распущенные омеги, как он, не нравились таким принцам, как Хёнджин. Это даже не требовало доказательств, ибо было просто данностью, аксиомой, которую он вывел за полтора года наблюдений и теперь мог бы защищать хоть на научной конференции.       Хван Хёнджин, без сомнения, предпочитал утончённых, хрупких омег, например, таких, как Шин Юна с курса ниже, которая говорила тихим, нежным голосом, наносила лёгкий макияж и одевалась в пастельные цвета, всегда сидела на первых рядах с безупречной укладкой, записывая каждое слово преподавателя красивым каллиграфическим почерком. Ведь именно на таких омег, беззащитных и изящных, как редкие фарфоровые статуэтки, хотелось смотреть, их хотелось беречь от любого дуновения ветра, носить на руках и исполнять их малейшие капризы.       Но уж точно не всяких броско одевающихся, ярко красящихся, курящих за общежитием и матерящихся сквозь зубы, когда что-то идёт не так, Ли Ёнбок Феликсов. Этот вывод он сделал со здоровой самооценкой, объективно рассуждая о том, что они совершенно разные с Хёнджином.       Он не пытался себя принизить или вогнать в комплекс неполноценности, лишь констатировал факты, от которых никуда не деться. И пусть он перестал краситься ярко-салатовыми тенями, которые так нравились ему на первом курсе и которые он теперь с ужасом рассматривал на старых фото в телефоне; пусть перестал материться на каждом шагу, прикусывая язык в самый последний момент, когда ругательство уже вертелось на кончике языка; пусть даже пытался иногда носить что-то более спокойное и нейтральное, он всё равно далеко не тот идеальный омега, который должен быть с Хван Хёнджином, принцем факультета лечебного дела. — В дешёвом и клишированном романе ты бы был прав, Джисон, — наконец подал голос он, негодуя со всей этой темы. — Там, где автору нужно свести героев любой ценой, где противоположности притягиваются по щелчку пальцев, а все конфликты решаются одним разговором под дождём. Но в реальной жизни такие вещи не работают. — Может, мы тоже написанные персонажи чьего-то романа, — упрямо продолжал наступать Джисон под очередное закатывание глаз от Феликса. — Моё мнение суду не подлежит, он неравнодушен к тебе.       Ли промолчал, потому как спорить выходило бессмысленным, если Хан в очередной раз начинал упрямиться. Только вот ему было что сказать, правда, каждый остался бы в конечном итоге при своём мнении, поэтому он лишь показательно вздохнул, таким образом показывая, что разговор окончен.       Парни решили дать себе отдохнуть после нервотрёпки прошедшего дня и развалились на кровати Феликса, включив лёгкую комедию, чтобы убить время перед сном. Глаза уже слипались один за другим, и только редкие моменты, когда действительно было смешно во время просмотра, не давали окончательно уснуть. Мысли то и дело возвращались к Хван Хёнджину, к его непрошеной помощи вперемешку с укором. Феликс чувствовал себя нашкодившим ребёнком при том факте, что ни разу не позволял себе косячить ни перед родителями, ни перед своими близкими. По этой причине он негодовал всё больше. Как смел этот альфа лезть в его жизнь, да ещё с такой снисходительностью помогать ему?       Джисон уже уснул сбоку, на экране шли титры, и Феликс продолжал смотреть в одну точку, не в силах оторвать взгляд, погружённый в свои мысли. Его до жути раздражали доводы друга, который продолжал настаивать на том, что единственное объяснение происходящего — это чувства Хёнджина к нему, из-за которых он и ведёт себя так противоречиво. Но даже больше этих доводов злило то, что ему приходилось закапывать себя, несмотря на здоровую самооценку, из-за какого-то идеального альфы, которому ровня лишь кто-то из его лиги.       Феликс считал себя смышлёным, способным, красивым и честолюбивым человеком, гордился тем, что он вырос рассудительным омегой, у которого в голове не ветер, а поставленные цели, к которым он стремился, несмотря на внешние факторы, что давили и желали остановить его, сдать назад и сломать. Поэтому ко всем качествам ещё можно было приписать смелость и пробиваемость, достойную представителя доминантного пола. Но, чёрт… почему, думая о Хёнджине, об этом безупречном принце, ему казалось, что он вечно принижает себя?       Он тяжело вздохнул и откинулся на спину, укрыв одеялом мирно посапывающего Джисона, который наверняка уже седьмой сон видел, пока сам Феликс хотел себя подушкой придушить, перекрыть воздух, чтобы угомонить тысячу и одну мысль, что проносились быстрее поезда.       Он раздражённо провёл руками по волосам, трепля и без того взъерошенную чёлку, и взял в руки телефон, открывая мессенджер. Глаза зацепились за чат с Хёнджином, и он позволил себе наконец полноценно взглянуть на фото, выгруженные в его профиле. Засранец выглядел неописуемо красиво, словно был определением слова "искусство". Почти на всех опубликованных фотографиях лицо было смазанным либо перекрыто кепкой, но Феликс-то знал, как он хорош собой.       На одном селфи всё же было полноценно видно лицо, и Ли приблизил его, чтобы найти хоть один недостаток, хоть один изъян, который мог бы доказать, что этот человек тоже может быть несовершенным, что он точно земного происхождения. Увеличивал масштаб, взглядываясь в каждую чёрточку с одержимым упрямством и увидел: горбинка на носу! Слабо выраженная, но есть! Гадство… Эта детская радость прошла почти сразу, ведь даже с ней он выглядел чертовски привлекательно, словно так и нужно было. Будто он греческий бог, и эта горбинка — его визитка на вершину горы Олимп, изюминка, а не недостаток.       Не сдаваясь, он продолжил дальше изучать фото и не нашёл ничего, однако его взор привлекла прикусанная нижняя губа и чуть подбритая бровь на манер шрама. Феликс помнил тот период Хёнджина на втором курсе: в один день пришёл с тонкой прорезью в брови, чем удивил всех на потоке. Даже Феликс тогда отметил, насколько тому шли любые изменения во внешности, пока сам он не мог без слёз взглянуть на свои фото с первого и второго курсов, когда хотелось экспериментировать с внешностью: то перекрашивание во все цвета радуги, то использование ярких элементов в макияже, то поиск своего стиля в одежде. Тогда ему казалось, что он выглядит круто и необычно, а теперь при просмотре старых снимков его передёргивало от неловкости и желания провалиться сквозь землю. А Хёнджин… У этого паршивца даже неудачных фото не бывает, или он просто их не постит? Феликс мрачно усмехнулся от этой мысли. — Бля-я-ять, — негромко, на шёпоте протянул он, осознавая, что в очередной раз сравнивал себя с этим засранцем.       Перевернувшись на другой бок, он собирался выйти из приложения и наконец уснуть, но внезапно увидел появившуюся отметку "в сети" у человека, занявшего все его мысли весь сегодняшний день, и слегка опешил. На часах было поздно, стрелки перевалили далеко за полночь, ему казалось, что такой принц точно должен ложиться спать в нужное время, однако тот не спал точно так же, как и среднестатические Ли Феликсы.       Он снова усмехнулся своим инфантильным мыслям, уже собираясь окончательно закрыть этот злосчастный мессенджер и наконец выключить телефон, чтобы разгрузить голову и уснуть, как отметка "в сети" сменилась на "печатает", что заставило сердце Ёнбока ухнуть куда-то в пятки.       Пальцы вцепились в телефон, а дыхание нещадно перехватило от тревоги. Что ему надо от него в такой час? Что конкретно напишет ему посреди ночи этот самоуверенный альфа? Но ещё больше волновало то, что ему самому придётся отвечать.       Каждое вынужденное "лекцию по общей хирургии перенесли в кабинет вирусологии" или "сегодня отработок не будет, препод срочно уехал" с Хёнджином превращались для него в сплошной стресс, ведь с ним контактировать хотелось меньше всего, а тут надо вести диалог, ибо этому человеку, скорее всего, что-то понадобилось, раз он решил так поздно написать ему.       Где-то рядом мирно сопел Джисон, безмятежно уткнувшись носом в подушку, и это спокойное дыхание казалось издевательским на фоне того урагана, что бушевал внутри Феликса. В голове проносились обрывки их редких разговоров, каждый из которых заканчивался для Феликса чувством собственной неловкости и желанием поскорее развернуться и уйти.       Он снова перевёл взгляд на экран — три точки всё ещё мерцали, раздражая его нерасторопностью. Чёрт бы побрал этого человека с его способностью появляться в самый неподходящий момент! Он только-только перестал думать об этом засранце, собираясь уснуть, и вот тот снова заявил о себе.       Феликс почувствовал, как внутри в очередной раз закипает раздражение: на Хёнджина, на себя, на этот день и на то, что он не может просто выкинуть телефон в стену и сделать вид, что ничего не происходит. Но он знал, что не сможет проигнорировать сообщение. Во-первых, это было бы по-детски, во-вторых, Хёнджин наверняка решит, что Феликс его, возможно, боится, а это уже удар по самолюбию. А в-третьих, он сам себя съест от любопытства, если так и не узнает, что хотел сказать этот высокомерный альфа. Так что оставалось только ждать и надеяться, что текст окажется чем-то нейтральным и безобидным, а не очередным ударом ниже пояса, после которого придётся до утра перебирать в голове варианты остроумных ответов, которые, как назло, всегда приходят слишком поздно.       Строка "Хван Хёнджин печатает…" продолжала действовать на нервы, пока вовсе не исчезла, оставив единственный вопрос: что этот придурок хотел написать?