Che la mia ferita sia mortale

- Он там? Себастьян коротко кивнул. Дженсон ощущал на себе чужой испытующий взгляд, но посмотреть в ответ не мог: его глаза были прикованы намертво к лакированной поверхности дубовой двери. Немец же сидел на самом краю стола, сложив руки на груди. Видимо, он банально не знал, куда их деть, потому что вся его поза выражала нервозность и готовность кинуться спиной на дверь. Именно это он и сделал, когда Баттон всё-таки сделал шаг вперёд.  Феттель был чуть ниже и явно меньше по телосложению, но не испытывал явной угрозы от другого участника банды. Он слишком хорошо успел узнать Джейби и был уверен в том, что тот ни при каких обстоятельствах не причинит ему вред, потому позволил себе не только встрять на его пути, но и обхватить руками за плечи, слегка сжимая. В желании поймать чужой осоловелый взгляд Себастьян самую малость встряхнул мужчину, привлекая внимание к себе, и сделал голос на пару тонов тише и мягче, чтоб никто, даже если попытался бы, не сумел подслушать то, что обсуждалось в этой комнате: - Он… несколько отличается от того, что ты привык видеть. Будь спокойнее и снисходительнее. - И выложи оружие на стол, - вдруг подал голос сидящий в тени Кими. Баттон даже не заметил его. Когда он заходил в помещение, был полностью поглощён сумбуром в голове, размышлял, как ему быть, и уж точно не думал о финне с его поразительной способностью быть тихим, как мертвец.  Когда смысл его слов дошёл до англичанина, он одарил чистильщика долгим и осуждающим взглядом, а тот лишь развёл руками. - Уж не думаешь ли ты, что я не смогу его убить пустыми руками?  - Меры предосторожности. Если бы ты знал, сколько людей я отправил на отпевание сегодня, чтоб вызволить эту блондинистую задницу, ты бы на моём месте тоже не хотел бы так легко похерить все свои труды. Дженсон дёрнул уголком губ, но ничего не сказал, наблюдая за тем, как Райкконен буднично разложился за другим столом и аккуратно начищал разобранную винтовку. Чтоб не испытывать судьбу лишний раз, мужчина выполнил требование, в пару шагов достигнув Кими и выложив перед ним именную беретту. Указав рукой с зажатой в ней тряпочкой куда-то вниз, финн проворчал: - Игрушку свою тоже доставай. Кто знает, как тебя там переклинит.  Под шумный вздох на стол рядом с пистолетом лёг нож-бабочка. На его стальной полированной рукоятке были выгравированы причудливые цветочные узоры, какая-то итальянская цитата и – что не менее примечательно – буква «N.». Кими скользнул по гравировке лишь краем глаза, но лицо его сделалось более задумчивым и отрешённым. Раскинув руки в стороны и покрутившись вокруг своей оси, Дженсон нетерпеливо вопросил: - Теперь я могу идти?  - Иди. Себ будет под дверью, если ты решишь выкинуть какое-то дерьмо.  Баттон промолчал насчёт того, насколько абсурдно звучала мысль, что Феттель на самом деле сможет что-то сделать, если его действительно занесёт, но вместе с Себастьяном здесь находился Райкконен, а вот это уже было весомым аргументом. Немец посторонился, позволяя пройти дальше, старинная ручка проворачивалась легко, но почему-то с ней мужчина возился дольше, чем обычно. Или так показалось ему? С натужным скрипом тяжёлая дверь отворилась, открывая обзор на хорошо освещённую комнату. Огромные окна в пол выходили во внутренний двор особняка, разве что местами скрытыедорогими расшитыми вручную шторами. Солнечные лучи беспрепятственно лились внутрь, скользили по деревянному паркету из прошлого века, было чисто и хорошо пахло от букета цветов на столе, но даже так почему-то обстановка в комнате, которую давно не использовали, ощущалась гнетуще и давила. В обозримом пространстве никого не было видно, но он там был. Глубоко вдохнув, Баттон из полумрака ступил в круг света, слегка морщась и прикрывая глаза ладонью. Следовало снять плащ там же, где он оставил своё оружие, но, поражённый новостью, он мчался в особняк, не разбирая дороги, и нормы приличия были последним, что его реально беспокоило. Всё-таки скинув плащ на софу, стоящую у входа, он даже не стал аккуратно складывать вещь, не заметил, как та соскользнула по шёлку на пол. Дженсон был занят тем, что сначала поправлял дорогие запонки, затем – волосы, торчащие во все стороны, и всё время пялился в стену, ощущая, как буквально всё в его теле тряслось. То ли это было предвкушение встречи, то ли леденящий душу страх. Страх перед неизвестностью, перед изменениями, перед правдой, какой бы она не была, в конце концов – страх быть вновь отверженным. Но он успокаивал себя мыслью о том, что подобные опасения имеют место быть даже у бандитов, ибо не каждый день твой горячо любимый партнёр возвращался к жизни. В последний раз поправив всё, что и без того сидело безупречно, мужчина развернулся и направился дальше. Эта спальня была самой большой, самой богато обставленной и по истине красивой комнатой в доме. Его нога не ступала на дорогие персидские ковры несколько лет, но он по-прежнему мог даже вслепую перемещаться по ней. Дженсон съехал в другую, маленькую и скромную спальню сразу же, как только произошло то, что произошло. Он буквально не мог находиться один в месте, где всё дышало его супругом, было создано и украшено его рукой и однажды покинуто, не выносил того, что не мог более коснуться его волос или услышать звонкий смех. И это изводило, порождало за собой бессонницу и тревожность таких масштабов, каких он ранее не испытывал. Оказалось, что Нико покинул не только их спальню, но таким же брошенным, пылящимся и постепенно сходящим с ума ощущал себя его муж. Кими явно ненавидел его первое время, поскольку ему буквально пришлось взять управление семьёй в свои руки. Он больше всего ненавидел власть и должность главы, поскольку считал их двусторонним ошейником и ничем иным, как ограничением его свободы, но ради Дженсонапошёл на это, оставив с ним Себастьяна, чтоб он ненароком что-то с собой не сотворил. У него практически это вышло в первые пару дней, так что после этого тактика обращения с ним изменилась: его, как откровенного безумца накачали медикаментами под самую завязку, и всё, что Баттону оставалось, это лежать ничком в кровати, отупело глядя в стену, и ронять безутешные слезы без какого-либо выражения на лице. Он не помнил, почему плачет, не понимал, что с ним происходит, не чувствовал ничего, кроме пустоты и плотного тумана в голове, даже не мог сказать, что за день был на дворе, но что-то внутри всё ещё заставляло его стенать по чему-то или по кому-то.  Возвращаться сюда было больно, сродни хождению по углям босыми ногами, но он упрямо шёл дальше, медленно и не торопясь, едва приминая ворс дорогих ковров. Дыхание сперло, руки он предусмотрительно сжал в кулаки, поскольку пальцы трясло с ужасающей амплитудой. За поворотом стены скрывалась зона, которую в шутку он сам же прозвал дамским уголком за любовь супруга торчать там часами. По всем признакам искомый объект находился именно там. Зажмурив на мгновение глаза, Дженсон открыл их, только когда сделал несколько шагов вперед, наощупь, затем проморгался и закусил губу, чтоб сдержать неверный, дрожащий вдох. За будуаромна дорогущем пуфе из Венеции сидел мужчина в шёлковом халате. Он только недавно завершил водные процедуры, судя по всё ещё влажным кончикам волос, и, не прекращая, прочёсывал их гребешком. Волосы были короткими, обрезанными неровно, Баттон помнил, как они искрились золотом в скупом английском солнце. Было что-то по истине кощунственным и жестоким в том, как их владельца варварски обкорнали. В свое время они скрывали седьмой шейный позвонок, теперь он ярко выделялся на бледной шее, не скрытый ничем. Ему показалось, или сама шея в своё время была упитаннее, если она вообще может так характеризоваться?  Совершенно озадаченный зрелищем и всё ещё ощущающий себя так, словно ему подсунули какого-то актёра, и всё это – просто гадкий розыгрыш, Дженсон неосознанно сделал шаг вперед и наконец отразился в зеркале целиком с этими его метаниями на лице и напряжённой фигурой. Блондин замер, с минуту просидел обездвиженно, медленно отнял от головы дорогой гребень и отложил его на самый край столика. На зубцах из слоновой кости остались клоки тусклых безжизненных волос.  Плечи под халатом расправились, натягивая ткань на косточках, спина приобрела смутно знакомую горделивую осанку, и мужчина так же неторопливо, будто со смирением преступника, идущего на плаху, обернулся. Дженсону пришлось вцепиться в рядом стоящий шкаф, чтоб не осесть там же на месте.  Это был Нико, Нико Росберг. Его лицо, его руки, аккуратно сложенные на коленях, его голые ступни. Глаза тоже были его, и это било по голове кувалдой. Он был жив, дышал едва заметно, словно забитый настороженный зверь, но он был здесь, сидел в одной комнате с ним, не сказка и не спутанный сон, улавливаемый на самой грани пьяного сознания. Нико сидел перед ним из плоти и крови, его не было в пустой могиле, к которой Дженсон и вовсе забыл дорогу, и это было тем, кчему просто-напросто невозможно было подготовиться. Медленно вдыхая и выдыхая воздух, что вновь они делили на двоих, Дженсон видел перед собой не вновь приобретённого любимого человека, а годы страданий, неверия и неоправданной жестокости к себе и к окружающим. Он по кирпичику, кропотливо выстроил целые стены лабиринтоввнутри себя, чтоб никто не подобрался к кровоточащей сердцевине, избегал любых вещей, связанных с темой семьи и брака, и с самим Нико, и вот он сидел перед ним. Как он мог вообще это выдержать? И всё равно первым позывом стало то, что всю дорогу определяло вектор их отношений. - Как ты?.. – вышло сипло и скомканно, и Дженсон сам испугался своего голоса, тупо уставившись на супруга и всё ещё цепляясь за шкаф рукой. Первый шок сошёл, мозг все же принял мысль, что перед ним был живой человек, и в глаза стали бросаться другие, не столь очевидные на первый взгляд, вещи. - Не знаю, - прозвучал хриплый ответ. Тот самый голос. Он не дрожал, звучал ровно, но сквозь слова просачивались странные, незнакомые ноты, режущие ухо. Нико звучал как сломанный патефон. Рука в проявлении дискомфорта потянулась к шее,с неё соскользнул рукав, обнажая кожу до самой середины плеча. Нико всегда был обладателем холёного золотого загара, он ровным блестящим шёлком покрывал всё его тело, выгодно выделяя голубые глаза и светлый ворох волос, и Дженсон обожал то, как на нём смотрелись многочисленные золотые побрякушки. Хотелось без конца работать, чтоб иметь возможность наблюдать, как супруг разлёживался на шезлонге, подставившись под жар южного солнца, а по вечерам выбирался с ним в ресторан, надев новые несколько браслетов и то самое баснословно дорогое кольцо, на которое косился бы официант. Нико был гордостью и драгоценностью Дженсона, его приоритетом и главным вкладом в счастливую и безбедную семейную жизнь. По истине пугало то, что ничего общего это воспоминание из как будто бы прошлой жизни с реальностью не имело. Даже нацепи сейчас Баттон на запястье мужа какую-то из побрякушек, золото будет лишь издевательски выделять ссадины и гематомы, которыми сплошняком была усыпана белая как снег кожа. Это огорошило настолько, что мужчина в прострации сжал торец деревянного шкафа до тихого скрипа. Перехватив взгляд англичанина, Росберг сконфуженно отнял руку от шеи, поправил задравшийся рукав и вовсе сложил руки на груди, словно отгораживаясь от всего происходящего. Ему самому было тошно и мерзко от себя, особенно сейчас, когда он был окружён зеркалами со всех сторон, и мог близко лицезреть все следы его заключения. Разве можно было ожидать другого от Дженсона? Тем более мужчина явно видел в нём предателя, подлую крысу, которых он нещадно истреблял, чтоб вести дела чисто и без малейших проблем, Нико не ожидал снисхождения и принятия, но он чувствовал вину. За то, что оставил, за то, как слабо и плохо пытался сбежать, что даже не попытался связаться, в конце концов – за свой внешний вид. Потупив глаза, Нико отмахнулся, как от чего-то назойливого и глупого. - Прости, что так выгляжу. Я старался исправить положение, но боюсь, что это уже… бессмысленно. Дженсон оттолкнулся от шкафа, чтоб найти точку опоры, медленно приблизился к Нико на негнущихся ногах и протянул руку, ещё не касаясь чужого лица, но борясь с чем-то внутри себя, чтоб это сделать. Приходилось напоминать, что он похоронил Нико, но это по своей сути не значило ничего, раз сейчас он был перед ним, живой и практически невредимый. Тепло от его тела ощущалось на расстоянии, длинные золотые ресницы трепетали от каждого взмаха, волосы лежали жухлой соломой, и внутри бурлило жгучее желание по привычке поправить их. Годы шли, а что-то не менялось. Нико был одновременно тем же и совсем другим, не таким, каким его запомнил Баттон. Внутри от этого тихо заныло сердце. Дженсон затаил дыхание и медленно коснулся самыми кончиками пальцев щеки Росберга. Взамен на этот жест на него подняли свои глубокие голубые глаза, рука дрогнула, когда её накрыла поверх чужая ладонь. Мягкая кожа, запавшие щёки, волосы, сосульками торчащие у висков. Баттон бегал глазами по всему, что предоставлялось ему. Тусклая и изношеннаяверсия Нико молча внимала тактильности. В разрезе халата слишком заметно выступали ключицы, которые любил зацеловывать Дженсон. Поддев пальцем ворот, он ненавязчиво заглянул под него, скользнул быстрым взглядом по тощему плечу и груди и поморщился будто ему было больно. Считав это неверным образом, Нико отстранился и запахнулся сильнее, закрываясь не только физически, но и ментально. Баттон отошёл к окну, чтоб прильнуть к прохладной стене лбом и хоть как-то ослабить головную боль. Мысли метались в голове как угорелые, но ни одна из них не давала никакой конкретики и конструктивизма, все они были обо всём и ни о чём, ровным счётом ничего дельного.  - Тебя там совсем не кормили? - Кормили, но скверно. Если бы не показывал характер, возможно, ел бы чаще, - бесцветно отозвался Нико, вновь теребя в руках гребень с остатками волос на нём. Дженсон невольно стиснул руки в кулаки, сделал пару глубоких вдохов и выдохов и обернулся лицом к супругу. Его глаза блестели от едва сдерживаемых чувств, от боли, от притяжения и сожалений, но что-то всё-таки держало в кандалах. Этим что-тобыла семья. Следовало сразу решить вопрос с предательством, услышать всё из первых уст, чтоб знать, как защитить Нико уже перед своими. На самом деле варианта с убийством у Баттона в голове даже не было, как бы он не мужался и не настраивал себя. По Нико было видно, что он был не на курорте. Условия его содержания очевидно оставляли желать лучшего, он сильно изменился даже по повадкам, сидел скованно, как человек, который долго страдал от притеснений, и он находился в своём доме, рядом со своим партнёром, но не чувствовал себя в безопасности. Это было заметно по паре брошенных на Джейби взглядов. Всего паре, потому что он боялся - или не хотел? – на него смотреть.  Мрачно созерцая человека перед собой, мужчина на деле не хотел его мучить какими-то расспросами. Всё, чего ему хотелось, это притянуть его к себе и зарыться носом в волосы, вдохнуть его запах, на самом деле ощутить, что он живой, а не фикция. И хотелось уничтожить, разнести по кирпичику всех тех, кто причинил зло его мужу. Пусть его страдания вернутся стократно, но уже в их лице. Из задумчивости его вырвал вполне ожидаемый вопрос: - Ты считаешь меня предателем? Так смотришь, словно тебе противно.  Сложный вопрос, на который Нико имел право. Дженсон не знал, как ему реагировать корректно, чтоб не спугнуть партнёра и не усугубить ту трещину, что возникла между ними за долгие годы существования по отдельности. Перед ним стоял долг главы преступной группировки со строгой иерархией и определённым сводом правил, семья обязательно потребует с него объяснений, но это на деле беспокоило куда меньше, нежели чем состояние самого близкого для него человека.  Спустя столько лет ему хотелось узнать всё из первых уст, услышать о каждом пережитом дне, о каждой перенесённой тяготе, ласково зацеловать каждый из синяков, как он поступал с ними в лучшие времена, узнать предысторию любого из увечий, в конце концов – помочь в уходе за волосами, которыми его супруг всегда гордился. Но всё, что ему оставалось – это ошарашенно пялиться на восставшего из мёртвых, контролировать своё дыхание и голос, чтоб не выдать то, насколько сильно внутри него всё трещало по швам, и пытаться найти новый язык, ещё не имея никакого понятия, каким образом теперь выстроится коммуникация между ними, не представляя, насколько в итоге пострадал Нико. Эта неизвестность мучила, мучило и молчание, которое он никак не мог прервать, и с каждой секундой замечал, как мрачнеет лицо Росберга, и тают зыбкие надежды внутри него. Дженсон сделал шаг в сторону и присел на стул, обитый шёлком, измождённо провёл рукой по лицу, расстегнул пиджак и прикрыл глаза, чтоб не видеть страдания самого близкого существа на земле. - Нет, я - не считаю, - голосом он твердо обозначил свою позицию, но затих, подбирая новые слова. – Мне не противно смотреть на тебя, Нико. Я бы часами только и делал, что… смотрел бы на тебя. Мне просто больно, понимаешь? Конечно, он понимал. Дженсону не надо было видеть, чтоб знать, как изломились густые брови на этих словах. Он не переживал тягот неволи, отлично питался, если, конечно, не забывал об этом и не отказывался сам, регулярно посещал спортзал, в паре слов – жил полной жизнью. Но даже на нём произошедшее оставило свой отпечаток: лицо стало строже и острее, испарилась лишняя подвижность, каждое действие теперь имело за собой свой смысл и определенный вес, он выстроил свою личность с нуля, и потому Нико мог испытывать такую же дереализацию, как и Дженсон. В одной комнате сидели двое, что некогда знали друг друга лучше, чем кто-либо ещё, и одновременно не имели понятия, как взаимодействовать в изменившихся обстоятельствах. Был ли у судьбы припасён ещё один шанс для них? Дженсон затруднялся с ответом, но всё его естество желало этого настолько отчаянно и всепоглощающе, что не попытаться было кощунственно. - В семье закрепилось определённое мнение о тебе и том, что произошло здесь. У нас есть несколько путей решения этой ситуации, - «у нас» звучало настолько привычно, что Баттон даже не отобразил, а Нико встрепенулся и неверяще закусил губу. – Я не даю никаких объяснений семье, полностью закрываю эту тему, и никто более никогда не коснётся её ни в моём присутствии, ни наедине с тобой. Ты переедешь в другое место, в разы безопаснее, и будешь восстанавливаться столько, сколько тебе только потребуется. Но мой авторитет, вероятно, будет подорван, ибо люди любят и ценят прямоту и откровенность. В таких организациях, как наша, это залог продуктивного сотрудничества. Я не могу гарантировать, что это закончится благополучно, ведь рано или поздно от меня потребуют ответа, и простым «он не предатель» я не отделаюсь. Я не смогу защитить тебя в долгосрочной перспективе, поскольку я банально не могу приклеить к тебе того же Кими. Семья платит ему не за чью-то безопасность, ты и сам понимаешь это. Дженсону не нравилось диктовать едва вызволенному супругу условия, когда как единственное, что действительно ему было необходимо, - это покой и полная безопасность для максимального восстановления, но, скрепя сердце, он мысленно твердил, что это для их же блага, и надеялся на благоразумие Нико. Медленно расстегнув дорогие часы, доставшиеся от отца, мужчина принялся крутить их в руке по старой привычке, бренча металлическими звеньями, и это неожиданно успокоило Росберга, впившегося глазами в чужие пальцы. - И есть второй вариант. Нико, послушай меня, прошу. Долгие годы я любил тебя, любил тебя и когда был уверен, что ты… - Дженсон мог думать об этом бесконечно, но говорить вслух так и не научился, каждый раз запинаясь на полуслове. Сделав небольшой вдох, он продолжил свою мысль. – Я не хочу причинять тебе боль, я ненавижу себя за то, что ситуация меня буквально вынуждает это сделать. Но мы здесь вдвоём. Ты знаешь, что я всегда был на твоей стороне, я и сейчас на ней. Мне просто необходимо знать абсолютно всё, что происходило там, чтоб суметь тебя сберечь от чужих нападок. Расскажи мне всё, даже если тебя вынуждали поступать против правил… я больше не брошу тебя. И так мы сможем вместе найти выход. Да, этот вариант неприятнее и куда жёстче, если у тебя не хватит моральных сил на это, я всё пойму, но этот исход правда предпочтительнее. Я могу дать тебе время всё обдумать, но не больше суток.  Дженсон наконец поднял глаза на блондина, тот теребил в руках шёлковый пояс, его взгляд был подернут дымкой длительных и сложных размышлений. Можно было рассматривать его без зазрения совести, и мужчина поразился тому, как человек, который умудрялся заполнять собой всё пространство, в которое только попадал, на поверку всегда был таким крошечным и при желании незаметным. Хрупкий, в этой своей неброской, тихой красоте, без дорогих элементов, Нико теперь был как чистый белый цветок среди пёстрой, местами вульгарной обстановки, как не огранённый камень с огромной ценой, о которой многие проходящие мимо даже не могли помыслить. Но даже сейчас, в этой его зыбкости и измождённости было столько живой, тягучей красоты, что на глаза наворачивались слёзы.  Он просто молча сидел и думал, едва дышал, заламывал загрубевшие от труда руки, а Дженсон внимал каждому движению, каждому вдоху – всё было ему дорого. И хотелось наконец дышать самому, глотать воздух, который вновь делился на двоих. Казалось, до него только сейчас стало доходить, что он правда сидел перед ним, живой, практически целый и даже если повреждённый, но всё ещё свой, самый драгоценный и любимый на земле.  Хотелось упасть рядом с ним на колени, разбить их в кровь, как это происходило каждый раз во время молитв. Баттон не был набожным человеком, не возводил религию во главу своей жизни, но когда он просил Господа вернуть ему Нико, он не лукавил, выучил каждую из молитв, что могут ему помочь, разрывал себе сердце каждой из них, засыпал и просыпался с мыслями о нём. И ему его вернули.  Встать перед ним на колени, едва осознанно уткнуться лицом в чужие руки, мягкие бёдра, лить на них самые чистые и искренние слёзы по истине слабого человека и шёпотом, молча, мысленно, всеми возможными способами твердить о любви. Как же он его любил и как им дорожил… Для того, чтоб в полной мере это осознать, Дженсонупришлось потерять Нико, утратить одним из самых жёстких из путей, и только так он пришёл к мысли, что весь его смысл жизни сводился к самой простой и тривиальной истине – любви. Без неё жизнь оказалась пустой, и даже самый непредсказуемый поворот событий или реально пугающая ситуация уже не воспринимались так ярко и с переживаниями. Ему было всё равно, даже когда он оказывался на грани смерти, тем более, когда его жизнь висела на волоске, ведь там, за границей, находился самый дорогой на свете человек. И любое страдание стоило того, чтоб воссоединиться с ним хоть где-то, даже если это значило, что ему придётся умереть. Внезапно необходимость умирать отпала. Баттон сидел словно громом поражённый, сломанной куклой привалившись к спинке стула, и всё смотрел, не мог наглядеться. Жизнь круто повернула в другую сторону, нужно было многое пересмотреть заново. Наконец, Нико твёрдо качнул головой и сказал: - Меня устраивает второй вариант. - Точно? Если слишком трудно это вспоминать, я не буду осуждать тебя, придумаю, как выкрутить ситуацию и в первом варианте. Мне важно, чтоб ты выбирал без моего давления.  - Да. Я уверен, Дженс. Баттона прошило иголками от того, как мягко и тепло прозвучало это сокращение из любимых уст, как давно он не слышал ничего подобного и как же дорого это было его израненному сердцу. С опаскоймужчина сначала дёрнул уголками губ, а затем и вовсе расплылся в улыбке. Не дежурная, аискрящаяся любовью, тягостным томлением разлуки и теми же чувствами, что и годы назад, улыбка была самым искренним жестом, на которые он вообще оказался способен теперь. Трепетно, на грани слуха мужчина прошептал: - Чего-то хочешь?.. Может, поесть? Губы Нико так же задрожали, формируя улыбку, от которой он отвык. Атмосфера начинала отмирать, во взгляде напротив не было ни укора, ни требования, лишь нежность и принятие. И любовь. Нико и думать забыл, что такое быть любимым, а сейчас, буквально за доли секунд его успело окунуть в это чувство волной, потрясти до глубин сознания и выбросить на берег. Столь ошеломительно, что из глаз брызнули слёзы, и он бы не заметил этого, если бы те не упали на колени. Он не плакал действительно долгое время, совсем забыл, каково это, и теперь озадаченно тёр лицо, с беспомощной улыбкой глядя на супруга. Тот сидел смирно, чуть поддавшись вперед в желании помочь, но не знал, как ему быть, потому сцепил руки вместе и просто терпеливо внимал, скользя взглядом полуприкрытых глаз по лицу Нико. Дьявол, этот человек на самом деле был готов сделать абсолютно всё, что бы он сейчас не назвал… Только бы он перестал лить слёзы и мучиться. Таким же полузадушенным шёпотом Росберг ответил: - Обними меня. Прошу. - Не проси о таком, - практически простонал Дженсон, снимаясь с места в тот же миг, как последнее слово отзвучало в комнате.  В ту же секунду Нико бережно стянули с пуфа, усаживая рядом на мягкий ковёр, чужие ладони сначала с осторожностью, затем более смело легли на спину и плечи как влитые и нос зарылся в шею. Его окружили собой, заключили в замок, как это было в счастливые времена. Солнце скользило по полу около них, путалось в светлых волосах обоих, но идиллическую картину не нарушало, деликатно подглядывая в окно.  Эти объятия были похожи на то, о чём долгими холодными ночами думал Росберг, засыпая неверным сном. Бережные и такие желанные, они успокаивали одним своим наличием, твердили, что всё будет хорошо, лучше, чем у всех. Чужие губы осторожно, на пробу оставили совсем невинный, ни к чему не обязывающий поцелуй на худом плече, укрытом шёлком. Дженсон был здесь, был рядом, был на его стороне, за его спиной, и это было настолько приятным чувством, что внутри разливалось тепло, а в носу без конца щипало. - Может, всё-таки хочешь что-то поесть? – пробормотал муж куда-то в ключицу, а Нико вдруг рассмеялся. Да так легко и непринуждённо, что хватка рук на его спине усилилась, и он будто подсознательно понял, что другой человек улыбается. - Рагу с овощами. Только поешь вместе со мной. - Как захочешь.