Король Катарсис

На восьмой день в зал суда ввели старика, которого поддерживал под локоть стражник. Он двигался, волоча ноги, а его руки — некогда ловкие руки цирюльника и лекаря — были скрючены и тряслись, испещренные старыми ожогами и бледными шрамами, словно от порезов. Глаза его, мутные от возраста, горели странным, лихорадочным блеском: в них читалось нечто среднее между безумием и предельной, уставшей ясностью. Он давно перестал бояться смерти, но так и не смог примириться с живой жестокостью, свидетелем которой был. Опираясь на трибуну, он прошептал, и его голос, сухой и скрипучий, как ветер в трубе, заставил всех наклониться вперед, ловя каждое слово. — Меня вызывали. Каждый раз, когда над ним вершили правосудие. — Он сделал паузу, глотая воздух. — Не для лечения. Чтобы наблюдать. Чтобы наследник не пересек черту слишком рано и не уклонился от положенной доли страдания. Он медленно, с трудом поднял дрожащую руку и указал на Майкла, сидевшего за решеткой в позе бесконечного покорного ожидания. — Видите эти... тонкие, как волос, линии между ребер? Почти незаметные? Леви почувствовал, как по его спине, под пластинами доспеха, пробежала ледяная волна. — Это от игл, — скрипел старик. — Его привязывали. Иглы вводили медленно, с толком, между костей, чтобы не задеть легкое или сердце. Потом... на свежие раны лили уксусную эссенцию. Чтоб жгло. Правило было простое: не издать ни звука. Крикнул — всё начиналось сначала. В зале раздался резкий, сдавленный кашель — кто-то зажимал рот платком, пытаясь подавить рвотный спазм. Судья, бледный как полотно, указал пером на темную, грубую полосу шрама, пересекавшую живот Майкла. — А это? Лекарь скривил беззубый рот в беззвучной, горькой усмешке. — Урок о тщете плоти. «Обучение голоду». Ему зашили рот на семь дней. Шелком. А когда нитки вросли в опухшие губы... их выдергивали хирургическими щипцами. Без наркоза. Чтобы запомнил, что пища — не право, а милость. Майкл сидел недвижимо. Только кончики его пальцев, лежавших на коленях, мелко, предательски дрожали. *** Девятый день привел на трибуну повариху — дородную женщину с лицом, распухшим от слез, которая едва держалась на ногах от горя и страха. — Он всегда... был тихоней, — всхлипнула она, сжимая в красных, рабочих руках края передника. — Никогда не ныл, не жаловался. Примет свою порцию — и молча в угол. Но раз... он стащил краюху хлеба. Леви, сидевший с каменным лицом, внутренне напрягся, предчувствуя развязку. — Не для себя! — голос женщины сорвался в крик, полный отчаяния. — Для дворового пса, которого стража посадила на цепь и забыла кормить! Король прознал... Она замолчала, давясь слезами. — Что же сделал король? — тихо, но четко спросил судья, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме формальности. — Велел... чтобы он съел тот хлеб. Весь. А в него... подмешали толченое оконное стекло, — она выдохнула, и по залу прокатился единый, сдержанный вопль ужаса, словно от удара кинжалом в живот. Женщина, уже не в силах стоять, ухватилась за трибуну. — А потом... принесли щенка. Такого же жалкого, голодного. И сказали: или он сам прикончит его, быстро, или они будут мучить звереныша у него на глазах, час за часом. Леви закрыл глаза. Перед веками встала картина, которую он сам видел украдкой со двора: мальчик, берущий в руки щенка... — Он... убил. Одним ударом. Точным. Быстрым. — Голос поварихи стал совсем бесцветным. — Потом его вырвало черной кровью прямо там, на каменных плитах. Но... он даже не заплакал. Ни слезинки. Майкл, слушавший это, сидел все так же неподвижно, уставившись в одну точку на стене перед собой. Казалось, он смотрит на сцену из другого измерения, где всё это происходило не с ним, а с каким-то посторонним, чья судьба его больше не касалась. *** Ночь в камере была гуще и тяжелее прежних. Леви сидел у стены, а Майкл лежал, отвернувшись к сырой кладке. — Ты ненавидишь меня? — вопрос прозвучал из темноты неожиданно, ровным, лишенным интонации голосом. Леви вздрогнул, будто от прикосновения. — Нет, — ответил он сразу, без раздумий. — Никогда. — Тогда зачем? — в голосе Майкла не было любопытства, только усталое желание понять логику. — Зачем ты всё это говоришь? День за днем. Леви сжал челюсти, ощущая, как снова приходит та самая, знакомая ярость. — Потому что кто-то должен помнить. Должен нести это знание. Чтобы оно не кануло в ложь и полуправду. Майкл медленно перевернулся. В тусклом свете его глаза были такими же пустыми, как днем в зале суда. — А зачем им это знание? Чтобы теперь они страдали? Чтобы им стало стыдно? — Он произнес это беззлобно, как констатацию бессмысленности. — Это ничего не изменит. Ни во мне. Ни в них. Ни в чем. Леви не нашелся, что ответить. Потому что в глубине души он боялся, что мальчик прав. *** Сны Леви в эти ночи стали еще отчетливее, еще невыносимее. Ему снился семилетний Майкл, стоящий на коленях на холодном кафеле тронного зала. Король Чарльстон, с лицом, искаженным холодным гневом, бил его по спине тяжелой, инкрустированной тростью. Каждый удар сопровождался шипением: «Ты — мое позор! Пятно на чести рода! Слабак, не достойный своего имени!» Кровь проступала сквозь тонкую рубашку и текла по позвоночнику, но мальчик не издавал ни звука. Затем сцена сдвигалась. Майкл чуть старше, прикованный за запястья к стене в той же комнате. Напротив, стоит Леви. А между ними — король. Его голос звучит спокойно, рассудительно: «Аккерман. Твой долг — служить династии. Испытай его стойкость. Ударь. Или я отрежу ему мизинец. Чтобы запомнил, что даже его защитник — лишь орудие моей воли». И Леви во сне бьет. Не сильно, но достаточно, чтобы унизить. Майкл не кричит. Он даже не вздрагивает. Он просто поднимает на Леви взгляд. И в этом взгляде — не упрек, не боль. Лишь полное, бездонное понимание. Понимание правил игры, в которой они все были лишь пешками. Леви просыпался с таким чувством, будто его душили. Воздух не поступал в легкие, а в ушах стоял звон от беззвучного вопля. Он смотрел в потолок, осознавая страшную мысль, которая вызревала с каждым днем суда: Майкл, мальчик, которого он когда-то знал, был уже мертв. Убит не одним ударом, а тысячей мелких, методичных жестокостей. То, что сидело теперь в тюрьме и смотрело на мир пустыми глазами, было лишь оболочкой, тенью, которая еще не получила приказа исчезнуть. Суд продолжался. Но судили они уже призрак.