придумывать

– поздравляем вас с тремя голевыми действиями, – сквозь голоса фанатов доносится голос девушки репортёра, – рафинья улыбается, произносит слова благодарности. – надеюсь, вы не против вопроса, ответ на который, в данный момент, интересует многих фанатов. многие заметили, что ваши дела в личной жизни поменялись в лучшую сторону, фанатам нужно поздравить вас? микрофоны терпеливо ждали. камеры фиксировали каждое микродвижение. как дёрнулась челюсть рафиньи и как он сжал кулаки. – дела действительно поменялись в лучшую сторону, но люди любят придумывать лишнее. – то есть, – уточнила она, – можно сказать, что вы свободны? голос рафиньи ровный, безразличный. – да, можно сказать и так.

***

феде выключает телефон. слово «придумывать» будто оставило порез на коже вальверде. феде почувствовал, как между ними окончательно обрывается любая связь. словно рафинья одним предложением вычеркнул не только слухи фанатов, но и всё то, что было по-настоящему. все ночи, взгляды, прикосновения, то отчаянное «я так хотел тебя», которое теперь превращается в фантазию, в ошибку восприятия. в голове гулко стучит одно-единственное: «люди любят придумывать лишнее». кажется, по мнению рафиньи... вальверде – тоже один из этих людей.

***

ничто не утомляет так сильно, как гребаные матчи за золото. перед игрой накаляется тревожность, а во время – каждый выкладывается на максимум. выжимает из себя всю энергию, лишь бы суметь разгромить защиту соперника и построить свою оборону, которая не рассыпется при первом же нападении с фланга. вальверде сглатывает при виде рафиньи. на несколько секунд они сталкиваются взглядами. феде будто проткнули миллиарды игл. или по нему прокатился танк. или он упал с высоты птичьего полёта... и прямо сейчас... вальверде ненавидел себя. на языке гнил привкус слабости каждый раз, когда рафинья приходил его. в голове разрастались пустые мысли, он чувствовал слишком много или не чувствовал ничего..?

***

очередная стычка. трибуны взрываются, болельщики начинают свистеть. феде прижимает пальцы к голове, пытаясь хоть чуть-чуть унять боль. слышит ругательство рауля, видит приближающегося к младшему гарсию. образы своих и чужих смешиваются. а после вальверде чувствует на себе чужие руки и слышит знакомое: отвали от него. в изломе губ появляется мелкая дрожь. феде теряет затяжное спокойствие. будто со спички слетает тусклая искра, предвещающая пламя. секунду спустя вальверде руки вскидывает и толкает бразильца в грудь. и всё. тишина. дальше не было ничего. не осталось мыслей, не было кожи – только обнажённый нерв, пульсирующий под горлом. в груди всё сжалось до болезненного кома – такого плотного, будто он мог пробить сердце изнутри. феде смотрел в эти знакомые черты, которые столько раз спасали, и не узнавал. словно перед ним стоял кто-то другой. не тот, кто держал его ладонь, когда становилось страшно. не тот, кто целовал, будто искал дом. не тот, кто шептал ему ночью в затылок: «я рядом»

***

прошло около двух часов с тех пор, как они ушли в раздевалку после награждения. за это время феде успевает только выпить таблетку обезболивающего. голова раскалывалась. вальверде шумно сглатывает и встряхивает головой, пытаясь вернуть себе трезвость мыслей и смахнуть всякий дурман. вальверде ощущает кровь. тёплая, бордовая капля, потом ещё одна. потом слышит шорох. дверь приоткрылась, и в тусклом свете коридора показался он – в чёрной футболке и без медали. – феде? – тихо говорит рафинья, подходя ближе. он быстро прижимает пальцы к лицу, делает вид, что просто чешет переносицу, а на деле пытается остановить кровь. поздно. по коже уже стекает красная полоска. – ты в порядке? – спрашивает рафинья, наклоняясь ближе. его голос мягкий, совсем не любопытный. скорее, чуть взволнованый. феде отводит лицо. – всё хорошо. бывает, – но кровь уже подступила к губам. рафинья молча берёт на столе упаковку влажных салфеток. протягивает, спешно произнося, – держи. вальверде на секунду замирает, но всё же берёт пачку, стараясь не касаться пальцев другого. промакивает нос; пятно на салфетке ярко-алое. рафинья делает вид, что рассматривает раздевалку, но краем глаза всё равно следит за движениями уругвайца. – всё точно в порядке? – почти шепчет. вальверде поднимает взгляд. на чужом лице различимы остатки потревоженного сна, тёмных глаз почти не видно за кепкой, и феде чувствует, как что-то внутри вздувается и лопается, словно нарыв, пока он смотрит на него, превозмогая желание сгрести в объятия и вжать в себя так, чтоб нутряное одиночество за рёбрами утихло хотя бы ненадолго. – почему ты так сказал? – он встаёт, и шагает ближе. – сказал что? – люди любят придумывать лишнее. – прозвучало в тишине почти невесомо. в тоне слышалось разочарование. – феде... это просто дурацкий ответ журналистам. – дурацкий ответ? – вальверде повысил тон, и ощущал, как по щеке вот-вот скатится слеза. – тогда почему мы перестали общаться? я тебе «приелся?» рафинья молчал. губы сжаты, челюсть напряжена. феде, из-за размытого от слез зрения, уже даже не пытался считывать чужую мимику. – я в твоей жизни всего лишь запасной. старший сделал шаг к нему. – не говори так. – я для тебя просто... удобный. в случае, если вдруг захочется домой. ты не понимаешь, каково это — бояться, что в какую-то из ночей ты выберешь не вернуться. что однажды проснешься и поймешь: «феде? нет, я хочу кого-то нового». рафинья молчал, даже не оправдывался, и выглядел так, будто находился в полнейшем замешательстве. и эти секунды тишины ранили сильнее любых слов. вальверде чувствовал как в груди что-то нарастает. все сомнения гнев и страхи вылились наружу, но лучше ему не стало. в голове у младшего белый шум. пульс отдается болью в висках. тело целиком дрожит от понимания того, что это.. конец? он хотел, чтобы рафинья закричал, чтобы сказал хотя бы: «чего ты от меня хочешы!» или: «да, я вел себя как придурок, но я люблю тебя!», хоть что-нибудь. но тишина — всегда хуже. тишина наглядно демонстрирует, что старшему, похоже, всё равно. федерико ушёл в душевую, громко захлопнув за собой дверь. стал у раковины, схватившись за ее края, пытался хоть как-то стабилизировать дыхание. смотрел на свое отображение в зеркале и не узнавал себя вовсе. ревнивый озлобленный, чужой самому себе. совсем не тот парень, который привык быть мягким искренним и жизнерадостным. и, казалось бы, всё. точка. диалог в раздевалке разделил их отношения на «до» и «после». уругваец понимает, что еще никогда в жизни не чувствовал себя таким раздавленным. но через минуту дверь медленно отворилась, без стука, без каких-либо слов. рафинья стоял на пороге, сгорбленный, а глаза покрасневшие, будто он тоже еле держится. словно тоже плакал. – ты не запасной, — прозвучала фраза, наконец прервавшая бессмысленное молчание. младший застыл, пытаясь осмыслить услышанное. беллоли подошел чуть ближе неуверенно, будто боялся спугнуть лишним движением. – я ни разу не тронул никого, кроме тебя. ни разу. в моем теле нет ничего, кроме мыслей о тебе и той любви, которую я испытываю к тебе. ты — не запасной, и никогда им не был. ты — тот, кого я хочу и буду выбирать до смерти, потому что люблю, – он выдохнул, пытаясь правильно подобрать слова, — да, я правда был на пределе. на поле и вне, в каких-то самокопаниях. я чёртов идиот, но я твой целиком. только твой. феде всмотрелся в него, затаив дыхание. a потом все же сорвались слова, пусть и надломленные. надорванные. — рафа, ты придурок. феде все также стоял у раковины, прижимаясь поясницей к холодной керамической мойке теперь обернут лицом к рафинье. сердце глухо ударяло изнутри, словно хотело вырваться наружу. тело всё ещё дрожало — не от холода, а от понимания, что они правда могли потерять друг друга. слишком много.эмоций накопилось за последние недели: гнев, обида, страх. и любовь — та, что не уходит даже тогда, когда кажется, что всё рушится. рафинья подошёл к нему медленно. он не говорил ничего лишнего, только смотрел — взглядом, от которого у феде привычно сжималось в животе. взглядом таким, будто он изучал каждую черту его лица заново словно искал там прощение, но боялся, что не заслуживает его. а потом, без слов, он поднёс ладонь к щеке младшего и медленно провёл пальцами вдоль линии челюсти, скользнув к подбородку, к уголку губ. старший подался вперед. поцеловал его так будто хотел стереть всё то, что разделяло их последние недели. с языком, с натиском, с коротким прикусыванием нижней губы, от которого у феде прошёл по позвоночнику электрический ток. вальверде откликнулся не сразу — сначала зажмурился, вцепился пальцами в чёрную футболку рафиньи, а потом разомкнулся, отдался в поцелуй, позволил ему лидировать. он чувствовал, как рука брюнета скользит по его спине вниз, как ладони уверенно ложатся на талию, как беллоли касается края ткани, спешно стягивая с него футболку мадрида. поцелуй на миг оборвался — только чтобы позволить одежде упасть на кафель — но рафинья припал к его коже вновь: к белоснежной шее, к выступающим ключицам. старший оставлял отметины на каждом участке кожи, будто пытался запомнить всё то, что уже давно знал наизусть. не мог не знать. – я с тобой, — прошептал рафинья, прильнув лбом к его щеке, — я рядом. навсегда,— и улыбнулся той теплой улыбкой, которая появлялась лишь рядом с вальверде. а младший просто кивнул, переплетая их пальцы. в этом всём... не было похоти. была потребность — в близости, в неком слиянии, в том, чтобы заполнить ту пустоту, что закрепилась в их молчании. беллоли извинялся сквозь каждое движение, гладя его волосы, целуя плечи, руки, снова и снова возвращаясь к губам. феде отвечал, выгибался, тянулся, будто не хотел ни на секунду отпускать, отдаляться. они двигались почти беззвучно, как будто всё происходящее — продолжение того первого поцелуя, вспыхнувшего в душной раздевалке после классико. и когда из груди вырвался последний вздох феде остался в объятиях рафиньи, закрыв глаза дыхание обоих постепенно выравнивалось, а пальцы лениво, будто машинально, скользили по коже друг друга. беллоли не отпускал только крепче прижал к себе, иногда легко касаясь губами его влажных от пота волос. — ты хочешь сходить завтра со мной в кино? — хочу всё, что связано с тобой. и впервые за долгое время не нужно было ничего объяснять. хочется просто быть вместе в той любви, которой окутали друг друга.