Самовнушение

***

В Снежной невероятно холодно. Дайнслейф шел сквозь метель в сторону Заполярного дворца, выполнив очередное поручение Гильдии искателей приключения и заработав им со спутницей еще немного моры. Еще на половине пути ему стало отвратно: боль в теле из-за проклятия, голова раскалывалась, температура поднялась. Удивительно для того, кто считается живым мертвецом. До Снежнограда он добрался с трудом и упал почти сразу, стоило только перешагнуть порог дворца, где Крио Архонт любезно предоставила Дайнслейфу и Люмин покои. Сумеречный меч хотел отказаться, но принцесса и слова ему вставить не дала. Лишь строго посмотрела и приказала замолчать. К своему сожалению, в спутнице он видел последнюю надежду и своего единственного друга, поэтому действительно заткнулся и с позором принял помощь Архонта. Чтобы подняться с ледяного пола и практически доползти до своих временных покоев, потребовался почти час. Ноги даже не держали. Кожу саднило от морозов, еще и проклятие бессмертия напоминало о себе. Усталость накатила и ударила со всей силы. Дайнслейф заснул моментально, стоило лишь голове коснуться подушке. Наутро ему стало еще хуже, но бывший капитан дворцовой гвардии не позволял жалеть себя. Напротив — он пытался скрыть внезапную болезнь ото всех. Сейчас время тяжелое, Тейват столкнулся с последствиями всплеска Бездны из Каэнри'ах, и ему, как человеку, который не смог выполнить свой долг, защитив народ, теперь предстояло отдуваться за соотечественников. Люмин заметила некоторую заторможенность Сумеречного меча и поинтересовалась, но в ответ получила лишь равнодушное: "я в порядке". Она не поверила. И все равно не стала докучать. Распрощавшись с Крио регионом, они направились дальше — в Мондштадт. Дайнслейф совсем разболелся после очередной ночи, проведенной в трактире по пути. И скрывать состояние уже было невозможно: выдавали кашель, пошатывания и хриплый голос. — Вернемся в Снежноград, вылечим тебя и пойдем дальше, — произнесла принцесса, буквально утягивая Сумеречного меча обратно. — Я могу продолжить путь, Люмин, нет нужды в беспокойстве. — Не спорь, пожалуйста, — с недовольством просит она. Люмин хотела как можно скорее найти брата и решение остаться в Снежнограде еще ненадолго далось ей с трудом. И все же, она чувствовала некий долг перед Дайном. Он заботился о ней, изучал то, что интересно принцессе, терпел неудобства и всегда ставил в приоритет ее, а не себя. Совсем эгоистично было бы принуждать его к путешествиям в таком состоянии. — Я в поря... — пытается доказать Дайн, когда его, обессиленного, толкают на кровать. — Люмин. — Дайнслейф. Его укутывают в три пледа и заставляют выпить противнейшее лекарство. Сумеречный меч очень винит себя, ощущает обузой, ведь если бы не он — Люмин могла бы найти брата раньше. А теперь они застряли здесь еще на лишнюю неделю. И по лицу принцессы видно, что ей от этой мысли тошно. У нее — долг, у Дайна — вина. И ее злит сопротивление Дайнслейфа. И без того винит его в задержке. Хоть, по сути, он не выбирал такой исход. Он ощущал себя бесполезным всю неделю, что болел. Из-за отсутствия должного ухода, на третий день Дайнслейф даже двигаться не мог. Люмин приходилось кормить его с ложечки и между ними витало напряжение. — Прости, пожалуйста, — одна лишь мысль о том, что единственный друг может злиться разбивала мечника. — Я не злюсь. Дайнслейф хорошо чувствовал ложь. Ему хотелось вновь ощутить искреннюю заботу. Не вот это притворство со стороны принцессы, которая на самом деле проклинает Сумеречного меча за то, что им пришлось задержаться в Снежной еще на неделю. В Каэнри'ах брат всегда заботился о нем. Появлялся лишь намек на заболевание — и Ведрфёльнир уже сидел у постели братишки. И это ощущалось совсем по-иному. Он гладил Дайна по голове, что-то рассказывал и всегда обнимал. И это при учете, что Провидец — человек нетактильный и, по большей степени, хладнокровный. Сурталоги, бывший лучший друг Дайнслейфа, тоже заботился по-настоящему. Когда Сумеречный меч не приходил на тренировки, Рыцарь Скверны шел к нему в гости с пакетом сладостей и новыми анекдотами, сплетнями. Настроение никогда не падало и выздоровление наступало быстро. Даже Рери всегда помогал, когда Сурталоги был на тренировках, а Вед — на работе. Мечник искренне ненавидит Грешников за предательство. Но с ними он правда ощущал себя нужным. Не как с Люмин, которая, по личным ощущениям, лишь пользуется им. В момент болезни восприятие обостряется. В нормальном состоянии Дайн не думает об этом, потому что ему приятно самому дарить заботу и ощущение важности, а что там до Люмин? Пусть остается безразличной. Главное, чтобы не ненавидела. И пусть Сумеречный меч говорит всем о своем презрении к брату, на четвертый день болезни, когда та достигла пика, он во сне слезно зовет его. Люмин не знает, что бы делал в такой ситуации Ведрфёльнир, ведь была знакома с ним мимолетно. И тот казался равнодушным ко всему. Принцесса просто берет Дайна за руку и сжимает ее, большим пальцем поглаживая тыльную сторону ладони. Ей правда стыдно, что она винит во всем Сумеречного меча. И в падении родины, и в задержке... но с чувствами ничего поделать не может. Нет, Люмин не ненавидит его, напротив, считает, что он ей нужен. Но ей мерзко от самой мысли, что она фактически использует его. И она проливает из-за этого слезы. А Дайн всегда пытается успокоить ее, думая, что рыдает она из-за брата. Она прекрасно видит, что он хватается за нее как за спасательный круг. Что Сумеречный меч уже не видит в ней принцессу, а видит единственного друга. Что он искренне заботится о ней, ценит, возможно даже любит... Даже сейчас, во сне, помимо имен Ведрфёльнира, Сурталоги и Рери она слышит свое. Дайн просит не уходить, зовет ее. Люмин крепче сжимает его ладонь. — Я здесь, — собственный голос дрожит. Зачем она вообще чувствует? Ей больно от того, что она не может пробудить в себе ничего, кроме жалости, по отношению к Дайну. Все мысли заняты Итэром и чертовым ощущением вины. Дайн судорожно подскакивает. Принцесса подает ему стакан воды и он выпивает залпом. Ему плохо, это ощущение сравнимо с тем же, что было в день падения Каэнри'ах — когда тот выбрался на поверхность и подвергся проклятию. Из-за болезни он слишком сентиментален. —...прости, — Дайн не знает, за что вообще извиняется. Мозгом он понимает, что не виноват ни в чем, но собственный страх остаться одиноким вынуждает его делать это. Ни с братом, ни с друзьями такого никогда не было. Даже после предательства, пока его память сохраняет хорошие воспоминания, Дайнслейф не может обвинить из в безразличии. Он просто знает, что те его действительно ценили и любили. Но с Люмин он не чувствует того же. Ему тошно, ведь Сумеречный меч осознает: она делает это, чтобы оплатить ему за собственную доброту. — Не нужно сидеть у моей постели, я могу позаботиться о себе сам, — от обиды слова звучат грубо. — Как скажешь, — у нее тоже обида. И на саму себя, и на Дайна, за то что тот не стал подыгрывать. И все же, когда тот опять засыпает — она возвращается. Пытается убедить себя в том, что делает это не из выгоды и не из чувства вины. А потому что хочет сблизиться. Помочь. Когда Дайнслейф поправился — ей уже удалось внушить себе желаемое. А вот Сумеречный меч понимает все. Но болезнь уже отступила, а с ней и сентиментальность. Поэтому он продолжает притворяться, что верит ей. Убеждать себя в том, что они друзья. Хотя бы для того, чтобы не сгинуть от одиночества.