Affection

Молодой господин был совершенно очаровательным. Для Флинса не было ничего проще разыгрывания карты всеобщего угодника и льстеца — еще в прошлой жизни при царском дворе Кирилл отточил этот навык до совершенства. Каждое слово, каждое движение было выверено, просчитано до мелочей: он не мог позволить застать себя врасплох сначала другим дворянам, а затем — Дикой Охоте. Поэтому Флинс увиливал, недоговаривал, растворялся в тени, а появляясь вдруг из ниоткуда — засыпал собеседника комплиментами, мастерски усыпляя чужую бдительность. Ты душишь своей похвалой, говорил Иллуги, хмурясь и будто пытаясь скинуть с плеч тяжкий груз флинсовых восторгов. Кирилла это забавляло. Ему ничего не стоило сделать комплимент другому человеку, галантно протянуть руку, сдержанно улыбнуться, рассыпаться аплодисментами: тактика безукоризненно работала в подавляющем числе ситуаций. Люди всегда были падки на лесть, на легко скатывающиеся с языка слова в красивой обертке; Флинс с удовольствием осыпал их и тем, и другим. Но Иллуги — Иллуги хотелось хвалить по-настоящему, вкладывая в свою речь то, что человечество обычно зовет душа. И Флинс хвалил, не жалея слов и периодически даже позволяя себе потрепать светлую макушку. Иллуги краснел, бледнел, вскидывал брови, морщился, в напряжении тер переносицу, пререкался — ничего не помогало. Стремление Флинса похоронить его под горой комплиментов было столь же велико, как и постоянное желание слегка подколоть, подначить. Как он доставал его своими шутками про воду и загар на кладбище! Бесил страшно, но в то же время было что-то в этих разговарах личное, родное. Будто Флинс считал Иллуги близким для себя человеком, раз позволял такие неформальности. Подобные отношения для них обоих были в новинку. Если бы кто спросил, Иллуги и сам не смог бы объяснить, как это вышло. Как смутное беспокойство за одинокого ратника, живущего среди могил, вылилось в постоянные встречи, локальные шутки, мимолетные прикосновения. — Молодой господин очень добр, — любил повторять Флинс. Иллуги каждый раз отнекивался: он не считал себя добрым. Добрые люди не бросают свой отряд умирать. Травма лежала, ласково свернувшись калачиком у его ног — уже не болела невыносимо, но ныла, то и дело впиваясь когтями, напоминая о себе. Иллуги не нужно было это напоминание: он и так знал, что он отнюдь не хороший. Вот только Кирилл был с ним не согласен. — Добрый. Очень добрый. Хороший. Замечательный, — восхищался он, склоняясь с высоты своего немалого роста и невесомо прихватывая кончиками губ тыльную сторону ладони Иллуги. Мягко гладил большим пальцем ладонную складку. Отвлекал. Заставлял поднять на себя глаза — а посмотреть было на что, и бедный командир разведывательного отряда вспыхивал лесным пожаром: Флинс был невозможен. Несносен, невыносим, невозможно хорош собой — смотрел Иллуги прямо в душу своими кошачьими глазами, гипнотизировал, завораживал. Иллуги затапливало новым чувством: ощущением себя влюбленным дурачком. Он-то искренне переживал и заботился, а Флинс — Флинс наверняка утешал его из скуки или вежливости. Вполне возможно, флиртовал так с каждым. Ему это ничего не стоит. Более того, любой в Нод-Крае был бы счастлив получить внимание от такого человека, как Кирилл Чудомирович Флинс. И пока Иллуги торговался со своим же отрицанием и отчаянием, Флинс бессовестно им любовался, не выпуская чужой руки. Молодой господин был очарователен, и ни один другой человек не занимал его мысли так же часто. Люди были ветреными, ничего не значащими, прямо как комплименты самого Флинса — они проносились мимо, и он только и успевал поклониться им напоследок. Удерживать никого из них не хотелось. Кроме Иллуги. Иллуги хотелось держать и не отпускать. Правда, последнему еще только предстояло в это поверить.