Лютый

Когда наливаешь молоко в кофе, оно белой изморозью растекается по тёмной поверхности напитка, постепенно с ним сливаясь. Всё равно, что иней, заковавший стекло ранним утром после крепкого морозца. Подпирая голову холодной ладонью, Кавех бездумно размешивал сахар и глядел на мерцающие в полумраке искрящиеся дендриты на окне. Нагретая кипятком ложка билась о покоцанные стенки пузатой кружки — подарок Аль-Хайтама на вынужденное новоселье, — и этот звук наполнял сонное сознание чем-то сродни домашнего уюта. Казалось, сейчас учёный зайдёт на кухню, потреплет неудачливого архитектора по макушке и примется заваривать чай, предварительно вымыв френч-пресс на два раза, потому что «руки тебе оторвать надо, всё равно их надлежащим образом не используешь». Кавех взаправду бывал неряшлив. Когда на него нападало вдохновение, эта его черта характера лишь усиливалась: смятые листы с чертежами валялись во всех углах, чернила изредка пачкали стены (благо, те отмывались водой), а готовые чертежи сохли на всех горизонтальных поверхностях, которые архитектор считал «своими». Но что поделать? Замки, что столетья стоят, не строят, спустя рукава. Да и честь ему дороже чего бы то ни было — особенно душевного здоровья Аль-Хайтама. Наверное, именно поэтому Кавех согласился уехать в эту блядскую командировку, длительностью в целую вечность, несмотря на то, что учёный его отговаривал. — Незачем тебе в Снежную ехать, — ровным голосом проговорил Аль-Хайтам, не отрываясь от очередной книжки, едва архитектор замолк. — Люмин говорила, война близко. Повремени… Сделав глоток кофе, архитектор поперхнулся. Неприятная горечь осела на языке, вынуждая его подорваться с места, чтобы налить себе воды. Она здесь какая-то сухая и кислая, как будто бы сразу же кипячёная; сколько не выпей — жажду не утолишь. То ли дело вода в Сумеру — сладкая и мягкая. Избавившись от противного привкуса во рту, Кавех взял со стола кружку и вылил кофе в раковину, после чего полез в шуфлядку, чтобы вытащить оттуда жестянку с травами — Тигнари выдал ему десяток-другой сборов, чтобы архитектору «все морозы были нипочём». За окном незнакомые пейзажи, в чемодане — тонны непривычно тёплой одежды, а в душе — неумолкающая вьюга. Что-то похожее Кавеху довелось испытать, когда умер отец, после — когда мать решила вновь выйти замуж, а ещё — когда стены Алькасар-Сарая рухнули. Отвечая на очередное назойливое сообщение Аль-Хайтама — «одевайся теплее, не забывай про шарф и перчатки», — архитектор подумал, что уехать его вынудил вовсе не проект, за который ему обещали баснословные по меркам Сумеру деньги. Всё дело в пустоте в груди: её ни общению с друзьями, ни алкоголю, ни редким объятиям учёного заполнить не удавалось. То было томление по дальним странствиям. Или, что вероятнее всего, очередная попытка убежать от себя.