Во всех вселенных

Любовь Намджуна к Чимину — это самое светлое и искреннее чувство. Но иногда Намджуну всё же становится нервно от того, как Чимин хватается за его ладонь и не отпускает, хотя они находятся в кафе, где много лишних глаз; как он по-хозяйски обнимает Намджуна за талию и уверенно тянет того к палатке с пунопан; как он поправляет ворот пальто Намджуна и смотрит на него с таким теплом в глазах, что это просто нельзя принять за обычную дружескую заботу. Чимину всё равно, что на них смотрят. И ещё ему не очень-то нравится концепт личного пространства. Иногда это тяжело для Намджуна, который только учится проявлять свои чувства невербально, но в этих прикосновениях — вся забота Чимина, его любовь, поэтому Намджун с благодарностью принимает всё, что тот готов ему подарить. Намджун не думает, что наступит момент, когда он сможет рассказать родителям о себе и Чимине. Он не вынесет разочарования, которое будет плескаться на дне глаз его отца. Он отведёт взгляд и сгорбит спину, лишь бы не видеть, как от страха мать приоткроет рот и обнимет себя за плечи в попытке не заплакать. Намджуну кажется, что они до последнего будут надеяться, что всё это — ложь. Он не хочет, чтобы им было за него стыдно и чтобы они — хотя бы даже и на каплю, в глубине души — начали его презирать.

***

— У нас на работе мистер Чхве, которому 53, женился. Она ему в дочери годится, ей всего 25. Это ненормально, — возмущается Намджун, пока Чимин ставит на стол кимчи. Они очень часто ужинают дома, делятся тем, что произошло за день, разговаривают часами, пока едят, пока убираются, пока умываются и корчат рожицы напротив двух зеркал в ванной, пока обнимаются под пледом перед сном. — Представь, что это мы. Тебе 53, а мне 25. И вот это уже не крипово, это история о настоящей любви, — с улыбкой отвечает Чимин. — Ага, и как это так наши интересы сошлись, что мы с тобой оказались в одних и тех же кругах общения? Как мы познакомились? — Ну, ты был бы преподавателем. Ходил бы на пары в обтягивающих твои самые красивые бёдра на свете брюках и в чёрной водолазке с высоким горлом. Ох, — Чимин мечтательно закрывает глаза, облизывая губы, а затем резко распахивает их и подмигивает Намджуну, который на него пялится. — А я был бы твоим самым лучшим студентом на потоке. Ты бы оценил мои выдающиеся знания, предложил бы написать научную работу, мы бы много времени проводили в твоём кабинете, выбирая тему и источники, а затем — вообще бы не разговаривали, пока ты быстро брал бы меня на твоём столе. Или нет, толкался бы мне в глотку после того, как я, самый хороший мальчик на свете, вставал бы на колени и одновременно хвалил и твоё умение преподавать, и твоё умение трахаться. — Чимин, — тихо вздыхает Намджун и закрывает глаза, пытаясь отогнать картинки-наваждения, появляющиеся у него в голове. Они такие яркие и красочные, что он буквально в шаге от возбуждения. — Или вот ещё, — пытается продолжить Чимин, но Намджун не даёт ему, он тут, вообще-то, пытается вывести Чимина на дискуссию и понять, насколько этичен поступок его коллеги. — Нет, это не окей, я серьёзно. Скорее всего, это кризис среднего возраста и желание доказать всем, что он ещё полон сил и энергии, но это совсем не так. А может, у него уже случилось пару осечек, и это всё — попытка решить проблему. «Может, с молодым телом всё будет иначе», — думает мистер Чхве, но проблема в его собственном теле. — Какой ты скучный иногда, а, — Чимин отворачивается, чтобы взять тарелки, и тихо бурчит себе под нос: — Как в тот раз при просмотре «Пиджака». — Я вообще-то всё прекрасно слышу! И насчёт фильма — разве нормально романтизировать чувства женщины к мужчине, путешествующему во времени, которые возникают только из-за того, что он стал той самой фигурой отца? Да на фоне её безответственной матери-алкоголички любой взрослый, проявивший хоть немного внимания и сочувствия, сразу станет важной частью жизни. Но преподносить это так, будто она всё время только его и ждёт, ищет его в каждом встречном — это что-то больное. — Как ты думаешь, в другой вселенной мы сейчас говорим об этом же? — спрашивает Чимин, который верит в фатализм, множественные вселенные и вообще влюблён в само понятие любви. — Ага, только занавески на кухне у нас жёлтого цвета. Или нет, в той вселенной у тебя что-то типа синдрома Аспергера, потому что ни один человек не может слушать песню на повторе целый день! — чуть громче, чем хотел бы, отвечает Намджун, но Чимин в ответ лишь начинает смеяться. — Ага, а ещё я там играю в хоккей за команду Канады, — всё ещё смеясь, продолжает Чимин. — Нет, подожди, лучше так: в той вселенной я режиссёр, ставлю мюзиклы. — А я исполняю все твои мечты и нахожу деньги для твоих проектов? — Нет, мне такое не подходит. Ты помогаешь с музыкой, пишешь тексты песен. И параллельно — самые чувственные письма-признания на свете, во время прочтения которых я плачу. — Эта вселенная мне нравится больше всего, — тихо произносит Намджун, чтобы не испортить магию этого момента. Он подходит ближе к Чимину, притягивает его за талию и оставляет поцелуй у краешка его губ. — Самое главное — мы вместе во всех вселенных! — Чимин с невероятной теплотой смотрит в глаза Намджуна и видит там точно такие же чувства, которые испытывает сам. — Ну, кроме одной. Там у меня ОКР, а ещё я слишком много думаю, и в итоге мы… — Нет, — перебивает его Чимин. — Не-а, во всех вселенных мы счастливы. — Хорошо, да, — отвечает ему Намджун. — Вот так-то лучше, малыш, — Чимин нежно гладит его по волосам, а Намджун немного краснеет от такого обращения. Он обожает, когда Чимин его так называет, но это всё равно заставляет ему смущаться, потому что… ну какой из него малыш? Чимин называет его то горой мускулов, то золотистым ретривером, который может от волнения разрушить половину квартиры, то малышом. Он обожает эти прозвища, но никогда не признавался Чимину в этом. Впрочем, это и не нужно. Чимин видит, какой эффект они производят на Намджуна, и совершенно бессовестно пользуется своей властью над ним. Но только тогда, когда это необходимо.

***

Иногда у Намджуна в теле — одно напряжение. В такие моменты он сжимает челюсти, ставит ступни на носочки, когда сидит, задерживает дыхание. Столько ненужных мыслей в голове, что ему даже физически становится плохо: ужасно тянет левую часть шеи. Обычно это заканчивается тем, что Чимин делает ему массаж, давая на время забыть о придуманных страхах и о физическом дискомфорте, который появляется из-за психосоматики. Но сегодня это заканчивается тем, что Чимин лежит на животе, пока Намджун толкается в него — остервенело, грубо сжимая ягодицы, будто пытаясь избавиться таким способом от своей боли. Чимин совсем не против. Чаще всего Намджун видит его миловидное личико, тонкую талию, маленькие пальчики и думает, что Чимин не выдержит такого напора, но Чимин хочет именно этого — чувствовать его силу, то, как он теряет контроль и перестаёт сдерживаться. Чимин стонет в подушку, когда Намджун подтягивает его к себе чуть ближе и меняет угол проникновения: — Пожалуйста… — язык не слушается, Чимин снова стонет, и его разум начинает плыть, заполняться густой дымкой, он понимает, что скоро кончит. — Пожалуйста «что»? — Намджун сегодня просто какая-то другая версия себя, обычно он никогда не мучает Чимина, не оттягивает его удовольствие. Чимин лихорадочно пытается придумать что-то, но это оказывается так сложно из-за пальцев, сжимающих кожу Чимина до красных отметин; из-за нежных поцелуев Намджуна в загривок, заставляющих Чимина плавиться; из-за того, что Намджун перестаёт двигаться, просто остаётся внутри. И этого всего так мало, что Чимин просто хочет уже получить своё, поэтому с его языка срывается: — Пожалуйста, папочка. И это — словно бомба. Намджун натягивается, как струна, он такого вообще не ожидал. Этот шок длится пару секунд, а затем он снова слышит такое надломленно-прекрасное «Пожалуйста» из уст Чимина, не даёт ему вновь произнести то, что заставит Намджуна позорно кончить прямо сейчас, поэтому просто снова начинает двигаться — размашисто и глубоко. Из-за этого невероятного возбуждения и раскалившейся атмосферы Чимин просовывает руку, чтобы обхватить себя, но Намджун быстро заменяет его руку на свою, ему жутко неудобно, но он игнорирует это и не забывает добавить то самое своё волшебное движение запястьем, из-за которого Чимин пачкает простыни и становится тихим-тихим, таким разрушенным. Но, когда Намджун перестаёт двигаться, чтобы не слишком стимулировать его ослабшее после оргазма тело, он всё же находит силы на не терпящее возражений «Продолжай». Намджун уже не сдерживается и тоже быстро кончает, пока его разум всё продолжает воспроизводить это такое сладкое «Пожалуйста, папочка». Оказывается, ему одинаково нравится, когда Чимин зовёт его и малышом, и папочкой.

***

Намджун пытается отпустить все мысли из головы, лежит в позе шавасаны и слушает голос тренера из видео, вещающий ему о том, как в его левой ладони зарождается тепло и как оно плавно достигает сначала предплечья, затем — плеча и ключиц, движется всё ниже, через рёбра, бёдра, икры, прямо к кончикам пальцев на ноге. Он правда пытается ни на что не отвлекаться, сосредоточиться на теле и полностью очистить свой разум, но слышит лишь то, как Чимин шебуршит на кухне, как щёлкает чайник, как штора скользит по полу из-за сквозняка, и сдаётся. Сегодня снова не удалось найти гармонию со своим телом, не удалось успокоить разум. — Тебе повезло, что я безумно тебя люблю, — облокотившись о дверной проём и смотря на милого Чимина, похожего на взлохмаченного воробушка, произносит Намджун. — Тебе повезло больше, — ничуть не стушевавшись, отвечает Чимин. А после секундного раздумья всё же добавляет: — Я правда пытался быть тише, просто захотел перекусить. Будешь что-нибудь? Намджун в ответ лишь качает головой и думает над тем, чтобы пойти в зал. Может, после пробежки его уставшее тело будет чуть послушнее, он сможет собраться и перестанет блёклой версией себя прежнего слоняться по дому в надежде, что Чимин не обратит на его плохое настроение внимания. Он всегда обращает, но надежда умирает последней, ведь так? — Где мой счастливый малыш? Тот Намджун, что смешно танцевал на любых вечеринках, был таким громким и радостным? — Чимин смотрит Намджуну в глаза, так прямо задаёт страшный вопрос, повисший между ними вот уже пару месяцев, что Намджун теряется и не знает, что ответить. Чимин подходит совсем близко и обхватывает торс Намджуна своими руками — так сильно и крепко, что Намджуну на секунду становится тяжело сделать вздох. — Ты такой умный, очаровательный, красивый, сексуальный, — Намджун в его руках чуть напрягается, не зная, как реагировать. — Я обожаю твои ямочки, которые появляются, когда мне удаётся тебя рассмешить. Я люблю то, как плавно и уверенно ты двигаешься, когда вспоминаешь, насколько ты невероятный. Я люблю то, как ты смотришь на меня, когда я что-то тебе рассказываю: ты видишь меня настоящего, вдумываешься в то, что я говорю. Намджуну кажется, что сейчас внутри него лопнет плотина. Он чувствует тепло ладоней Чимина, забравшихся к нему под футболку и поглаживающих его по спине в попытке успокоить. Возможно, сейчас он расплачется, как последний неудачник. Неужели у него на лице всё написано? Неужели он как открытая книга для Чимина, пока сам он для Намджуна — главный секрет мироздания, который он никогда не сможет разгадать? И который он будет пытаться разгадать каждый день, задавая десятки глупых и умных вопросов, лишь бы понять его и увидеть мир так, как видит его Чимин. — Что мне сделать, как тебе помочь? Пожалуйста, скажи, я всё сделаю. Намджун не может найти в себе силы произнести свои страхи вслух, поэтому он лишь сильнее вжимается в Чимина, хочет вплестись в него, стать его частью и никогда не отпускать, потому что только рядом с ним он не чувствует себя сломанным и бракованным. Ещё пару минут проходят в тишине. Немного напряжённой, но многообещающей.

***

Чимин доверяет Намджуну во всём. Он уверен, что Намджун всегда позаботится о его желаниях, будет следить за откликом его тела и сделает всё, чтобы Чимин после секса был довольным, даже пресыщенным. Чимин рвано выдыхает, когда Намджун, довольно улыбаясь, берёт его член в свою ладонь и пару раз — неспешно, дразняще медленно — ведёт пальцами по дрожащей плоти. Чимин шире расставляет бёдра, это словно немое приглашение для Намджуна, которое тот тут же принимает. — Ты так идеально смотришься между моих разведённых ног, давай же, ну, — Чимин притягивает Намджуна за волосы к себе, и тот сразу же начинает посасывать головку его члена, пальцами продолжая скользить по стволу. Чимин нетерпеливо толкается чуть глубже, и Намджун открывает рот шире, начинает дышать носом, чтобы не подавиться. Слюна стекает по подбородку, он двигается всё быстрее, собственный член упирается в штаны, и от этого даже немного больно, но в животе растекается чувство полного удовлетворения: он доставляет удовольствие Чимину, от одного этого осознания ему становится нестерпимо хорошо. Из-под отросших прядок Намджун смотрит на то, как Чимин зажмуривает глаза и лихорадочно водит пальцами по своим ключицам, задней поверхности шеи, как открывает глаза и, подняв Намджуна за подбородок, тянет выше, чтобы он лёг на него сверху. Чимин так сильно хочет его поцеловать, что выходит даже немного яростно по началу, зато потом — тягуче, это будто признание и благодарность. Это так и не произнесённое «Спасибо, что так хорошо заботишься обо мне». Намджун забывается в этом поцелуе, теряется в этих ощущениях, ему так хорошо, но при этом мало. Он хочет, чтобы Чимин к нему прикоснулся, чтобы заставил это жужжащее чувство уйти, чтобы его тело перестало ощущаться настолько раскалённым из-за желания. — Может, мне лучше связать тебя? А, малыш? — Чимин ловко меняет их местами и принимается стягивать с Намджуна штаны и бельё, а Намджун только улыбается на это. Когда их кожа соприкасается, оба шумно выдыхают. Юркие маленькие пальчики Чимина двигаются по их членам, при этом он двигает бёдрами, потому что длины пальцев не хватает, чтобы обхватить их обоих, а безумно хочется, чтобы это трение, уже сводящее с ума и Намджуна, и Чимина, ни на секунду не прекращалось. Намджун заменяет ладонь Чимина на свою, и ощущения становятся ярче: их члены так плотно прижаты друг к другу, что кажется, будто они двигаются внутри кого-то вдвоём, и Чимину плохо становится от такого сравнения. Он понимает, что скоро кончит, пытается отстраниться, но Намджун просто смотрит на него этим своим преданным щенячьим взглядом и просит его: — Нет, Чимин, не останавливайся, кончи для меня, пожалуйста. Это происходит почти сразу: сперма Чимина оказывается и на члене Намджуна, и на его животе, но он продолжает двигаться, хотя это уже скорее больно, чем приятно, пока Намджун не просит его встать на колени у кровати. — Можно я кончу тебе на лицо? Чимин с готовностью кивает, Намджун помогает его немного шатающемуся телу устроиться на мягком ковре, слегка двигая ладонью по плоти, потому что сам он тоже был чертовски близок, и теперь всё, что он хочет, — это увидеть чуть белёсые капли спермы на розоватых щеках Чимина. Чимин хватается за бёдра Намджуна для устойчивости, поднимает голову, приоткрывает рот и высовывает язык, пока Намджун быстро двигает рукой. Намджун изливается ему на лицо, Чимин берёт головку члена Намджуна в рот, двигается один раз, выпускает его, а затем пальцем смазывает сперму с правой щеки и погружает палец в рот, посасывая его, пока смотрит на Намджуна, следящего за каждым его движением. — Пойдёшь со мной в душ? — игриво зазывает его Чимин. — Самое не романтичное времяпрепровождение после секса, навязанное нам фильмами и книгами современности. — А если я скажу, что это будет снова во время секса? — Там скользко, а я неуклюжий, и… — Ну, пожалуйста, папочка, — растягивает слова Чимин. — Ты беззастенчиво пользуешься моей слабостью, — Намджун пытается сделать вид, что он недоволен тем, как Чимин пытается манипулировать им через только что осознанный кинк. — Неправда. Просто я и есть твоя слабость. Намджун ничего на это не отвечает.

***

Намджун лежит в ванне и пялится на швы на стене, они идеально ровные, почти сливаются с плиткой цвета графита. Вода приятно расслабляет уставшие после кардио мышцы. Бёдра и ягодицы горят после тренировки, но всё это терпимо. Он смотрит на Дори — рыбку вида голубой хирург — и вспоминает поход в океанариум с Чимином, его радость, когда он увидел светящихся неоном тропических рыбок, прозрачных окуней, у которых были видны все кости, и ската, величественно проплывающего прямо над ними. Намджун и сам был счастлив, словно ребёнок. Они бродили в темноте, разрезаемой лишь мягким светом из аквариумов, и чувствовали себя частью подводного мира — немного страшного, но при этом таинственного и прекрасного. Намджун купил Чимину в магазине около океанариума мягкую игрушку — косатку, с которой он любит валяться на диване в гостиной, когда они смотрят фильмы. Чуть позже, во время ужина, очаровательно раскрасневшийся после алкоголя Чимин признался, что ему никто никогда не дарил игрушек и что ему безумно приятно. Намджун почувствовал какое-то собственническое тепло, распространяющееся по всему телу: довольный и немного смущающийся Чимин — такое Намджуну удавалось видеть редко. Той ночью Чимин был особенно податливым, громким и таким одуряюще прекрасным, что Намджун, как бы ни пытался оттянуть момент, кончил слишком быстро, а затем устроился между бёдер Чимина и принялся быстро отсасывать ему, пока Чимин ёрзал на простынях в попытке остановить эту машину, но всё было бесполезно: если Намджун поставил себе цель довести Чимина, он не будет реагировать ни на эти сладкие стоны, ни на пальцы, больно оттягивающие его пряди, ни на напряжённые бёдра, порой сжимающие его голову слишком уж сильно. Намджун снова возвращается в тот вечер и чувствует, как возбуждается. Рука скользит по животу и бедру, пальцы касаются головки члена, и Намджун громко выдыхает. Ему безумно хочется, чтобы Чимин сейчас был рядом с ним, знал, что одни только воспоминания о нём доводят Намджуна до края. Он сомневается пару секунд, а затем берёт телефон и смотрит на их переписку: фото ног Намджуна из ванны с синей рыбкой на заднем плане так и висит непрочитанным. Он обхватывает свой член рукой и делает пару снимков. Ракурс не меняется, но это уже не милые фотографии, потому Намджун чувствует нетерпение. Он быстро выбирает лучший кадр и, не давая себя шанса передумать, отправляет. Всё его тело замирает в сладком ожидании. Он не двигает рукой, фокусируется на том, как быстро бьётся его сердце, как тихо становится в ванной (или это просто у него уши закладывает от всего происходящего?) На этот раз Чимин сразу же отвечает. у меня только закончилось совещание я буду минут через 20 а ты не будешь себя трогать и всё это время будешь терпеливо ждать меня, да? как самый хороший мальчик Намджун гулко сглатывает и убирает руку. Сегодня Чимин в режиме «садиста», а Намджуну, кажется, придётся заслужить каждые поцелуй и прикосновение. Скорее всего, сегодня Намджуну придётся умолять.

***

Намджун бывает излишне ревнив, хотя для этого нет причин. Чимину не нужен никто другой, все воспоминания о предыдущих парнях блёклые; Намджун ворвался в его мир и затмил их всех. Раньше Чимин ненавидел прелюдии. У одного из его любовников были нежные пальцы, он мягко касался Чимина, но Чимин чувствовал только разочарование оттого, что этого недостаточно, что он не понимает, что нужно телу Чимина. Другой слишком громко дышал Чимину на ухо, пока его шершавые пальцы касались нежной кожи, всё это больше отвлекало, чем заводило. Язык третьего был слишком коротким (Чимин бы в жизни не подумал, что это может стать проблемой). А потом в его жизни появился Намджун, и Чимин понял, что дело вовсе не в этих мелочах. Просто он не любил ни одного из них. Чимин никого не любил до Намджуна. И он не думает, что сможет когда-нибудь его разлюбить. Или полюбить кого-то другого.

***

Поезд везёт Намджуна вдоль моря; фонари у набережной освещают темную воду — волны, накатывающие на берег, — и теряются где-то в чёрном, как чернильные кляксы, небе. Люди трудились, чтобы проложить эти железнодорожные пути, наверное, оставляли своих жён и детей, чтобы работать не покладая рук и получить за свой рабский труд хотя бы жалкую мелочь. Намджун пользуется всеми благами цивилизации, видит эту красоту, может себе позволить уехать так далеко, что вокруг никто не будет знать ни его имени, ни что он из себя представляет, но от себя не убежишь. И от бессонных ночей, и от мыслей о том, насколько он несуразный, не вписывающийся в стандарты общества, — тоже. Он везёт этот груз с собой, в какие бы страны и города он ни отправился. Это ощущение иголок, которые словно втыкают в напряжённые плечи и шею, каждый раз, когда Чимин предлагает поехать в Пусан, чтобы познакомиться с его родителями, пугает Намджуна. Тело его не слушается, он сцепляет руки в замок и смиренно ждёт, когда звонкий голосок — полный радости и предвкушения — разобьётся о стену непонимания, которую с такой скрупулёзностью выстраивает Намджун. Он не готов знакомиться с родителями Чимина, не готов говорить о нём своим родителям. И, судя по навязчивым мыслям в голове, скачущим в черепной коробке, словно надоедливые кузнечики, возможно, он никогда не будет готов. Намджун начинает думать о том, что не заслуживает Чимина, а он — того отношения к себе, которое ему предлагает Намджун. Они прекрасно чувствуют себя в этом пузыре спокойствия, но дальше-то что? Чимину хочется показать целый мир, держать его за руку, уверенно идти по улицам, обхватывая руками за талию, целовать за ухом, блуждая по улочкам от музея к очередной достопримечательности, от порта с красивыми яхтами до непроходимых тропок, ведущих к горным вершинам. Но Намджун может предложить Чимину лишь себя. А разве этого может быть достаточно?

***

Чимин лежит у Намджуна на коленях, совершенно вымотанный после очередной командировки. Поставщики, станки, продукция, прибыльность, влияние производства на экологию в регионе, и всё это под щепоткой цифр, цифр, цифр, которые уже просто не помещаются в голову Чимина, заставляют его кривить губы вместо настоящей улыбки в первый день после возвращения домой. Намджун хочет заварить для Чимина успокаивающий чай, но в итоге разбивает чайник, который Чимину подарил покойный дядя, и режет палец осколком, когда пытается убрать беспорядок. Чимин устало вздыхает и отправляется к нему, ожидая увидеть взгляд побитой собаки. Чимин убирает оставшиеся осколки, пока Намджун промывает и обрабатывает рану, а затем Чимин бинтует ему руку, завязывая милейший бантик. — Прости, я знаю, что он подарил тебе этот чайник ещё при жизни, мне очень жаль, — Намджун упрямо не смотрит Чимину в глаза, тонет в ощущении всепоглощающей вины. — Мне тоже жаль, но это не конец света, — он заставляет Намджуна посмотреть ему в глаза и продолжает: — Знаешь, когда он дарил мне этот чайник и чашки для традиционной японской церемонии, он решил продемонстрировать парочку и разбил одну. Я бросился всё убирать, а он лишь ухмыльнулся и сказал, что так я точно запомню этот момент. И он был прав, Намджун. Я ценю вещи, но воспоминания о людях — это не только они. Зажим из спины никуда не уходит, но Намджун подаётся вперёд, страстно целуя Чимина, перебирая забинтованной рукой светлые прядки, пытаясь внести в это воспоминание поцелуй, полный любви, нежности и совсем немного — горечи от того, что не всё можно склеить.

***

Тяжёлый аромат эвкалипта поднимается в воздух, и Намджуну кажется, что запах закручивается в спираль, успокаивая его напряжённую нервную систему. Чимин лежит на кровати, а длинные пальцы Намджуна скользят по его плечам, лопаткам, чуть надавливают на поясницу. В этих мягких, но при этом сильных движениях рук Намджуна — очередное признание, которое вновь принадлежит лишь им двоим и не сможет покинуть стены этой квартиры. Его любовь никогда не сможет быть громкой, но Чимину, кажется, всё равно. По крайней мере, сейчас ему всего хватает. Ладонь Намджуна давит на левую часть поясницы, а локоть другой руки — на противоположную лопатку. Чимин чувствует приятное растяжение и, не сдерживаясь, стонет. Намджун ласковый, когда нужно — грубый, когда очень нужно — смущающийся и просящий любую нежность, которую усердно пытался заслужить в течение дня. Чимин любит покомандовать, ощутить свою власть над Намджуном. Эти игры заводят их обоих. Пальцы Намджуна двигаются от внутренней поверхности бёдер к ягодицам, и тело Чимина начинает гореть огнём. Пламя разгорается быстро, но на смену страсти быстро приходит какая-то неземная лёгкость: он словно парит над землёй, больше не привязан к своей физической оболочке. Намджун шепчет, чтобы Чимин сразу не вставал и не открывал глаза ещё хотя бы две минуты, и хочет оставить его в собственном мирке, но Чимин тянет руку — приглашает остаться, — и Намджун не может отказаться. Чимин думал, что сразу же уснёт: таким разнеженным и обласканным он себя чувствовал, но в итоге он лишь ворочается, обнимает Намджуна покрепче и оставляет на его лице поцелуи. — Мне казалось, что, если Ким Намджун будет трогать меня своими огромными ладонями, пока я голый лежу на нашей кровати, я смогу думать только о сексе, но это не так! — шепчет Чимин, мягко ведя своими пальцами по шее и спине Намджуна. — Я оскорблён, — отвечает Намджун, перехватывая его руки и начиная целовать кончики миниатюрных пальцев Чимина. Эта их разница в размерах всегда так завораживает Намджуна. — Нет, я имел в виду другое. Понимаешь… — Чимин пытается оправдаться, потому что звучат эти слова не то чтобы правильно. — Не каждое прикосновение должно иметь сексуальный подтекст, я понимаю, да. — Я обожаю наш секс, ты же знаешь, — говорит Чимин. Его дыхание становится глубже и реже — признак того, что он всё-таки скоро отрубится. — А я-то как обожаю, ты не представляешь, — с улыбкой произносит Намджун, перебирая пряди волос Чимина и целуя его в висок. — А помнишь, как мы трахнулись прямо на кровати Тэ и Джина, когда пришли полить их цветы, пока они были в отпуске? Забудешь такое. Джин ещё два месяца выносил ему из-за этого мозг. Оказалось, перед отъездом они поставили в квартире камеры. Чимину совершенно не обязательно знать о том, что их страсть оказалась на видео, которое почти что (Тэ клянётся, что они сразу выключили видео, когда поняли, к чему всё ведёт) увидели их друзья. После этого Намджун пару раз раздумывал: может, купить хорошую камеру, научиться выставлять свет и попросить разрешения Чимина заснять выражения его лица, когда Намджун грубо берёт его сзади, когда сам Чимин ловко объезжает бёдра Намджуна или когда дразнит его, заставляя смотреть, как он растягивает себя игрушкой, подготавливая к члену. Намджун мог бы пересматривать такие видео вечность.

***

— Как ты понял, что я гей? — Намджун отрывается от книги, очки летят на тумбочку, и сразу становится ясно, что этот вопрос возник из логической цепочки вихрей-мыслей, которую Чимин вряд ли сможет понять, даже если попытается. Может, в тексте было описание тепла или солнца, которое натолкнуло Намджуна на воспоминания о том времени, когда Намджун был подростком и часто оставался у бабушки, которая жила одна в небольшом деревянном домике с террасой. Он любил садиться прямо на дощатый пол этой террасы, свешивать длинные ноги и читать истории, уносящие его далеко от реальности. Особенно он любил делать это перед дождём: серое небо, нависающее над ним и всё ещё хорошо освещающее желтоватые страницы изданий; гром, ударяющий совсем близко, но не вызывающий страха; и какой-то особенный запах, густой и словно обещающий перемены, который запомнился Намджуну больше всего. Ещё ему очень запомнился мальчик, с которым они общались почти три года. Запомнилось то, как он решил показать трюк — что умеет ездить на велосипеде без рук, — и свалился в канаву, распоров ладонь до крови. Запомнилось то, как они вместе с Намджуном забирались в заброшенные дома и разговаривали с духами бывших владельцев, которые, они оба были в этом совершенно уверены, даже после смерти не смогли оставить свои жилища, хранящие в каждой сделанной зарубке на стене, пропахших специями ящиках на кухнях и скрипящих половицах летопись всей их жизни. Запомнилось то, как они играли в большой теннис и как эти игры чуть не стоили Намджуну переднего зуба. Запомнилось то, какой строгой была мама этого мальчика: не разрешала закрывать дверь в его комнату, если в гости приходила внучка их соседки, торгующей на рынке токпокки. К Намджуну это правило не относилось, поэтому они могли сидеть на кровати вдвоём, пока их колени соприкасались, пока Намджун изучал его выраженные скулы и засматривался на тонкие губы дольше, чем следовало бы. Кончики ушей Намджуна горели огнём, а рука его друга описывала круги на колене Намджуна. Намджуну хотелось, чтобы в такие моменты дверь была открыта, тогда бы у него не возникало этих странных картинок в голове: в них футболка друга со слишком узким горлом обычно оказывалась в дальнем уголочке комнаты, а дынная жвачка, которую он с таким упоением жевал — во рту Намджуна после немного неумелых и влажных поцелуев. Это был последний год, который они провели вместе. Вновь возвращаясь к этим воспоминаниям, Намджун понимает, что предпочёл бы всё это забыть, ведь в итоге Намджун провёл более десяти лет, пытаясь задушить эти мысли в зародыше, ненавидел их и себя из-за них — тоже, а потом осознал, что не может это контролировать, и перешёл на новый уровень — впустил в себя удушающую вину за каждого парня, что встретился ему на пути и ответил взаимностью. — Ты же знаешь о моей волшебной способности, — Чимин делает театральную паузу и смотрит на Намджуна, чьим вниманием он полностью завладел. — Пару томных взглядов, взмах волосами, и все парни вокруг меня превращаются в геев. Намджун искреннее и громко смеётся на это заявление и осознаёт, что это чистая правда. — Я полностью согласен. Иди ко мне, — зовёт его Намджун и садится удобнее, шире расставляя ноги, чтобы Чимин мог комфортно устроиться у него на коленях. Чимин обхватывает его плечи руками, оставляет пару влажных поцелуев на шее и продолжает: — Ты всегда так внимательно смотрел на меня, когда я чем-то делился, прямо взгляда не мог оторвать. — Я просто хороший собеседник! — возмущается Намджун. — Ты застывал, как каменное изваяние, от моих прикосновений. — Ты постоянно касался моих бёдер! — Все друзья так себя ведут. Намджун даже не пытается на это ничего ответить. — Все друзья кладут ладонь слишком близко к паху и продолжают дразниться, — Чимин подкрепляет свои слова действиями и улыбается, получая какое-то ненормальное удовольствие от такого Намджуна, позволяющего ему делать всё, что Чимин захочет. Они прошли долгий путь до этого момента. Чимин не сдавался этой стене, совершенно не понимающей намёков, по имени Намджун. Сначала он просто восхищался его внешностью, хотел проводить с ним ночи, несмотря на скованность и зажатость Намджуна. А потом Чимин понял, что не может и не хочет обходиться без этих посиделок до 4 утра с задушевными разговорами, которые делают его другим человеком, что-то меняют в нём — незаметно, но столь ощутимо, что он не готов от этого отказываться. Намджун стоил каждого усилия, уверения в собственной значимости, всех тех шагов, что Чимин сделал ему навстречу, чтобы стать близким ему человеком — самым близким, как часто напоминает ему Намджун.

***

Намджун идёт по городу, и всё вокруг такое знакомое: крыши зданий будто пытаются проткнуть небо; вывески тусклые, они ещё только отражают свет, а не горят фиолетовым; зелёные ветви деревьев украшают всю улицу, делая её ярче; солнце такое тёплое, оно словно согревает Намджуна изнутри. Намджун задерживает дыхание, он любит это — чувствовать себя таким живым, настоящим. Бёдра немного забились после подъёма по лестницам, ступни горят, но он ощущает лишь благодарность. Его тело способно на столь многое. Он способен. Физически. Удивительно всё то, что он может сделать, что ему дано. Он словно на миг покидает оболочку, чтобы восхититься её силой, выносливостью. Тепло проникает сквозь кожу на лице, словно впитывается в щёки, и эта пустота в груди отступает, эта ноющая тоска ненадолго уходит. Он счастлив в эти мгновения, когда в разуме не остаётся назойливых мыслей, когда ему не нужно убеждать себя, что всё в порядке, когда его затапливает любовь к этому миру и к себе самому. Он пытается запомнить всё это, чтобы в тёмные времена вернуться — или хотя бы попытаться — к этим мгновениям покоя. Он знает, что это ненадолго, оттого и ценит их больше, чем кто-либо.

***

Этот мазок на холсте — что он означает? Это вышло случайно, потому что художник смешал не те цвета, или потому что поскользнулся, и брызги оказались на полотне, или потому что домашний питомец уронил банку с водой? Или это чётко выверенная часть картины, без которой она потеряет всю свою целостность? Важно ли знать, что стоит за созданием картины или достаточно будет подойти к ней на выставке, бросить взгляд, прирасти ногами к полу и смотреть на неё неотрывно, забыв о тревогах? Есть ли какое-то правило того, как впитывать в себя искусство или можно просто им наслаждаться? Нужно найти что-то среднее? Или придумать свой способ? Намджун не знает правильного ответа на этот вопрос, но он знает, что цвет этого мазка идеально совпадает с оттенком щёк Чимина после сауны — нежно-розовым. Чимин, его улыбка, блеск в глазах, когда он смотрит на Намджуна, выпирающий зубик, светлые волосы, собранные в милый низкий хвостик, — всё это и есть любовь. Намджун бы хотел выразить свои чувства к нему в тексте, который однажды напишет, но он боится, что не существует правильных слов, способных описать любовь Намджуна и красоту Чимина. Он ищет их каждый раз, когда видит спирею и печатает письма Чимину, и каждый раз ему кажется, что их недостаточно, что он не может облечь свои чувства в строки, что это невозможно. Он каждый раз пытается и каждый раз проигрывает. Так ему кажется. Но разве само произведение искусства, которое не смогли ни придумать, ни вылепить, ни отобразить гении человечества, — его драгоценный Чимин, читающий строки и каждый раз дразнящий его за излишнюю чувствительность, Чимин, улыбающийся так искренне, что его глаза превращаются в щёлочки, — не прямое ли доказательство того, что он всё делает правильно?

***

Возможно, Намджун когда-нибудь расскажет родителям о Чимине. Или на все их попытки свести его с кем-то или узнать о его личной жизни будет отвечать так, как умеет, — злостью из-за того, что не может сказать им правду. Возможно, однажды они с Чимином переедут куда-то, где Намджун сможет не задумываясь взять его за руку или обнять, не переживая о том, что ничего не значащие в его судьбе люди о нём подумают. Возможно, ничего из этого с ним не случится. Это неважно. Важно, что он наконец может позволить себе любить без горечи и сожалений, не сомневается в искренности своих же чувств, не боится быть счастливым, любимым, настоящим. У него есть Чимин и уверенность в том, что их чувства — это самое правильное, что есть на свете.