ojou-sama

      Когда Тодзи уснул и проснулся на полу военкомата, то все сразу понял.       Когда Тодзи понял, что попал в Силы самообороны, то понял, что отец не шутит.       Когда Тодзи прошел поступление, то попал на курсы молодого бойца. Дисциплина, устав, отработка поклонов, бег, полосы препятствий, строевая подготовка, доведенная до автоматизма.       Когда Тодзи впервые попробовал многодневный марш на сто километров, отец действительно понял, почему насильно отправил его в армию. В этом марше ведется самая жестокая война — не с сержантами, а с самим собой. С той частью себя, которая хотела рухнуть на обочину с воспоминаниями о хаотичной свободе, которая привела его сюда.       Его определили в сухопутные войска.       Три года службы родине. Оттачивание духа, силы, мужества. Так отец думал, что сын окрепнет и станет истинным мужчиной, обзаведется ответственностью и… чувствами. Тодзи был крайне, крайне тяжелым ребенком и подростком, и отец без сына решил, что превратит его в ходячую гордость и сталь.       Тодзи отслужил три года и уволился, получив на руки солидное выходное пособие — первую в жизни крупную сумму, заработанную не кривыми схемами, а потом и кровью. Три года службы исказили всю его жизнь до службы, словно стирая серой краской, показывая только ту, где есть строгая система и выковка характера. Тодзи понял, что армия ему по душе.       Дорога в офицерский состав была для него закрыта: требовалось высшее образование, та самая формальная корочка, которой у этого отточенного системой человека не было. Хочешь быть тем, кто строит по струнке и имеет больше привилегий — иди в университет.       За три года у него были отпускные, но их не проводил в родном городе. Разъезжал по стране, спускал в пабах и клубах, иногда даже в казино и на девушек. Тратил, в принципе, деньги на то же самое, что тратил и до армии, кроме одного — трава, которой редко, но баловался. Запретный плод всегда сладок.       Первый курс университета представляет собой не просто учебу и новые предметы, но и учебу в гражданской жизни. Тодзи уже не неуправляемый подросток.       Отец, возможно, ждал, что сын вернется смиренным, но вернулся закаленным и гораздо более опасным.       Тодзи отслужил три года и поступил в университет.       Рюкзак запиханный учебниками, а не камнями.       Свободная форма, а не по уставу.       Столовая еда на выбор, а не армейская похлебка.       Родной дом, а не казарма.       Когда она увидела его, то тут же одернула подругу:       — Это новенький?       Секо замечает подозрительного черноволосого парня в дальнем углу лекционной комнаты. Широкие плечи, послушно сидит слушает преподавателя. Секо — не совсем душа компании и не стремится знать весь университет, но его точно видит впервые.       — Похоже, что да, но куратор ничего не говорила о переводе.       — Заочник, может?       — Или тотальный прогульщик.

***

      Сатору была чужой в собственной семье — не изгой, а иная порода. В то время как клан Годжо дышал исключительно семейной славой, акциями, слияниями и поглощениями, ее интересовало другое. Родители могли себе позволить ежемесячно слетать на Мальдивы, живя в бунгало на воде, и дважды в день брать сеансы массажа у специалиста из Кении. Их целью было занять в этом мире положение номер один, и они отчаянно пытались привить эту амбицию дочери. Сатору, впрочем, любила отца и мать, но презирала их окружение — всех этих подхалимов и снобов, чья ложь была настолько жирной, что ее можно было потрогать.       Ее таскали на все, что имело отношение к бизнесу: рауты, собеседования с важными людьми, неформальные деловые ужины. Особенно она ненавидела взгляд своего крестного, самого близкого друга отца. Смотрел на нее не как на крестницу, а как на предмет вожделения — ее идеальные светлые волосы, голубые глаза и улыбку, которую она оттачивала годами. Приходилось делать вид, что не замечаешь, лишь бы не создавать сложностей.       В глазах всех она была достойной наследницей, красивой и принципиальной. Так думала даже мать, стоически сносившая ксенофобные и просто хамские выходки отца. Высшее образование в ее мире было не выбором, а приказом. Без диплома престижного университета нет статуса и признания. Для Сатору учеба была не просто красивым нижним бельем, которое никто не видит, но дает уверенность, а формой, которую приказано носить.       В свои восемнадцать лет Сатору хотела бы поехать в Диснейленд, но отец приказал действовать по-другому — поэтому в свои восемнадцать лет Сатору сидит в лекционной в университете. Ее с первых дней хотели забрать в старосты группы, потому что ее куратор знает, из чьей семьи она происходит и что ответственности в ней больше, чем во всем университете, но она отказалась. Идет на красный диплом не ради себя, а чтобы отъебались и больше не притрагивались.       Впервые заметила Тодзи на вводном семинаре, как позже сказала Секо. Слушал профессора, смотрел в его сторону и даже что-то записывал, но после занятия не задержался и ни с кем не поздоровался. Просто ушел. Высокий, в черной кожаной куртке в тон своим волосам. После семинара, спустя три дня, не видела его ни разу. Его лица так и не разглядела.       Сатору всю ночь писала химию, потому что она хочет получить по всем предметам автомат и ни разу не появиться на сессии. До пары осталось пятнадцать минут, стоит с Секо на остановке на перекуре. Сама Сатору не курит: пробовала, но поняла, что это не ее привычка и стиль жизни — вечно просить стрельнуть и сидеть с взбухшими веками от желания никотина. Хотя, она поспала всего три часа и выглядит не лучше.       — Ты сделала все задания? — спрашивает Секо, делая затяжку. Сатору утвердительно кивает. — Дай списать. Я решила все отложить на сегодняшнюю ночь, но… внезапно уснула.       — А ты успеешь? У нас пятнадцать минут до пары.       — Что успею, то и спишу. Мне хотя бы шестьдесят баллов получить.       Сатору раскрывает свой любимый черный шоппер и отдает Секо тетрадь с заданиями, и она садится на лавочку на остановке, начиная фотографировать нужные ей страницы. Все равно ее фамилия не самая первая в списке, так что, успеет списать все, что в силе.       — Есть сигарета?       Сатору оборачивается — он стоит рядом, в той самой черной кожаной куртке, руки глубоко в карманах. Впервые она видит его лицо так близко, не через несколько рядов в аудитории: густые черные ресницы, глубокие зеленые глаза, бледную кожу без следов акне и тонкий шрам у уголка рта, придающий лицу не столько брутальность, сколько загадочную незавершенность. Взгляд у него тяжелый, мутный — будто только вышел из долгого караула.       Воу. Воу, блять.       — Не курю.       — Держи.       Секо протягивает ему сигарету, сидя на скамье — и Тодзи подходит к ней, перехватывая сигарету. Сам себе подкуривает зажигалкой Zippo.       — Спасибо.       — Ты новенький, да? — спросила Секо, смотря на него снизу вверх. — Середина года, переводы — редкость.       — Не перевод. Просто поздно записался.       Тодзи медленно, со вкусом вдохнул дым дешевой сигареты, но ни слова не сказал про ее материальное положение. Взгляд скользнул по Секо в бежевом пальто, а затем остановился на блондинке. Прямая осанка, дорогой неброский свитер, холодные как лед глаза, что оценивающе его рассматривали. Так на людей и мир смотрит только один человек, которого он знает на гражданке.       На мгновение завис, делая затяжку больше, чем хотел.       — Давно не виделись.       Сатору слегка хмурит брови, пытаясь понять, почему она должна была его узнать.       — Мы знакомы?       Тодзи на этом моменте фыркает.       — Тодзи. Твоя нянька из прошлого.       Сатору на этом моменте замирает.       — Ты шутишь.       Нет, нихуя.       Сатору узнает его через секунду после озвученного имени. Не лезет ни страстно обниматься, ни страстно целоваться об неожиданной встречи. В его голосе нет радости — обычная констатация факта, что, да, нянчился, да, бывало, что платили за это, если не было настроения, да, не всегда хотел с ней сидеть. И, да, бля, Годжо сейчас в тихом шоке, в кого Зенин превратился, — он тоже нехило удивлен, как из напыщенного подростка превратилась в симпатичную девушку.       Наступила тяжелая пауза. Секо смотрела на них, словно на внезапно начавшийся спектакль, в репликах которого она ничего не понимала.       Сатору удивляется, нет, просто в ахуе.       — Значит, вы… детские друзья? — осторожно вставила Секо.       — Типа того, — Сатору усмехается от удивления. — Где ты был? Твоя семья… ничего о тебе не говорила.       Он бы рассказал, но не при посторонних. Годжо замечает по глазам, что он не хочет объясняться, делая глубокие, быстрые затяжки, слишком быстро раскуривая сигарету. В детстве он курил медленнее.       Докуривает и кидает фильтр в ноги, придавливая жесткой подошвой армейского ботинка.       — Увидимся, одзе-сама.       Тодзи молча покидает их тошнотворную компанию, оставляя вопрос без ответа. За три года в нем изменилось многое.       — И что это было?       Она резко вздыхает, как будто всплывая на поверхность.       — Потом объясню.

***

      Годжо еще несколько дней пыталась отойти от того, что видела перед собой. Старший сын семьи Зенинов, самые близкие друзья ее отца и матери. Большое состояние, династия, власть, связи и умение обращаться с этим, но не с собственными детьми. Тодзи старше на четыре года, а впервые познакомились, когда ей было пять, ему — девять: отцы взяли своих детей на званый ужин в большой дворец близкой подруги, которая удачно вышла замуж за консула. Впрочем, их детство было относительно здоровым и веселым, если не считать ужасные характеры отцов, что не давали продыху.       Тодзи приходилось с ней сидеть не потому, что старший Годжо жадничал на няньке, а потому что таким способом пытались сдружить собственных детей, но только Тодзи никогда не был дружелюбен и имел проблемные привычки. В такие дни, когда подрабатывал няней, он, по крайней мере, не вел мутные дела, что могли опозорить его фамилию, не курил траву, не трахал все, что движется, но и был полезным — сидел с Сатору и ничего больше не делал. Старший Зенин мог, конечно, предлагать сестер-близняшек, но с самого начала часто сидел Тодзи и знал к ней подход.       Сатору тянулась к Тодзи по одной причине: общался матами и смешно шутил. И как-то подсунул попробовать сигарету, отчего закашлялась на целую минуту.       Пропадает из поля зрения на три дня. Связывается с своим отцом, объявляя о Тодзи. Тот отвечает сухо: пропадал, потому что его папаша устал от его характера и отправил в армию. Контрактная служба на три года. Стал выше, набрал мышечную массу и возмужал. От того колючего подростка не осталось и следа. Армия, видимо, повлияла на его сущность.       На его энергетику и мысли.       Видеть его вот так, посреди учебного года… крайне странно и удивительно. Снег на Бали не так удивляет.       — Не хочешь сегодня поужинать вместе?       Сатору повернула голову — задает вопрос Гето Сугуру, бойфренд. Вместе три месяца. Много правильных, выверенных ухаживаний: букеты не броские, но отборные, ужины в ресторанах, подобранные под ее вкус, дозированная ласка. Сугуру не спешил, действуя ровно так, как она того желала: сначала — неоспоримые доказательства преданности и интереса, затем — постепенный доступ ко всему остальному.       Очевидно, доказал. Очевидно, получил доступ.       — Я не против, а куда хочешь пойти?       — Я знаю один ресторанчик, но он скрыт, ни на одной карте не обозначен. Мне подсказали и сказали, что там довольно вкусно и сытно. Или у тебя сегодня тренировка?       — Не пойду на нее, раз уж на ужин зовешь.       Сугуру фыркает.       — Я не обижусь, если ты не пойдешь со мной на ужин. Не сегодня, так завтра.       — Я тебе уже все сказала. Бронируй столик.       С ним не стыдно быть, нет. Она знает точно, что она у него одна и никаких запасок нет. А если и были, то сейчас рыдают по нему.       Не лезет в ее семью, не пытается выдернуть из нее, не ограничивает. Он знает, с какой девушкой встречается, и, понимает, что, если Сатору что-то хочет, то обязательно это получит. Влюбился в нее с первого взгляда, как увидел в начале года в коридоре с черным шоппером.       Но, даже с наличием парня под рукой, Годжо ловит себя на том, что в огромной лекционной ищет Тодзи. Его голову, волосы, кожаную куртку. С ним нужно поговорить, может, выпить пиво, обменяться номерами, чтобы больше так не терялись.       Годжо закрывает глаза. С каких пор правоведение, которое так любит, стало душить?       Годжо не курит, но порой жизнь подкидывает такое, что обзавестись новой привычкой будет полезно, в первую очередь, для ментального здоровья.       Нужно будет дома доделать долги, если будет время.       Годжо открывает глаза:       — Нравится?       Годжо смотрит в тарелку: курица карри. Вкусно, сладко, сытно. И десертик.       — Да, все вкусно. Великолепное место.       Месту ноль из десяти: лампа на стене прямо в глаза бьет. Лучше бы на тренировку пошла.       Позже, в машине на заднем сиденье на парковке, Сугуру отменно, с привычной серьезной тщательностью, трахает ее. Она кончила, запрокинув голову на кожаный подголовник, глядя в темный потолок, и в момент пика почему-то вспомнила зеленые, мутные глаза, смотревшие на нее сквозь сигаретный дым.       Сатору думает, что это, наверное, неприемлемо, впиваясь ногтями в плечи Сугуру.

***

      Новая миссия «не выделяться» сложнее, чем кажется. Он не выглядел старым, но в нем была непривычная для университета сдержанная плотность, будто выточили из более тяжелого материала.       Его окружали взгляды. Улавливал обрывки мыслей, словно читая их в микромимике лиц:       «А нахуя он ходит в армейских ботинках? Они же жмут»       «Он случаем не хочет устроить скулшутинг?»       «Блять, я теку с него, милая, посмотри только на эти плечи»       Тодзи не претило это все — наоборот. Ему нравится энергетика здесь и то, что он встретил Сатору. Всегда приятно видеть знакомые лица, где не ждешь.       Красивые знакомые лица.       — Почему ты мне не сказал про Сатору?       — А я должен был?       — Ты знал, что она учится в этом университете. Хотя бы ее появление не было бы для меня такой новостью.       Наоя скривил такую гримасу, что только чудом у него в руках не материализовался рвотный пакет. Для него Сатору Годжо всегда была чем-то вроде бездомной, но чистокровной собаки — внешне ухоженной, но от которой несет гнилым мусорным баком чужой роскоши. Вся семья Зенинов ее знала, конечно. Нельзя не знать дочь главного друга, но любить или уважать — не обязаны. В глазах Наои она была концентрированным олицетворением всего, что презирал: зазнавшийся, зажравшийся снобизм на папиных деньгах. Ее единственное предназначение в его картине мира сводилось к двум позициям: стоять на коленях и говорить «да, сэр», или лежать в колено-локтевой и говорить «да, сэр».       «Да, Наоя, мне нравится смотреть на тебя сверху»       Наоя отрывается от просмотра окна в машине, поворачивая голову к рядом сидящему брату.       — Что, снова понянчиться хочешь?       — Нет.       — Поэтому я ничего про нее тебе не сказал.       — Столько лет прошло, а ты все еще мечтаешь в нее присунуть.       Наоя в моменте встрепенулся и помотал отрицательно головой:       — Блять, это худшее, что я слышал за сегодня! — эмоционально бросил руки на колени. — У нее уже есть парень, я, что, похож на того, кто любит доедать?       — Парень? — изогнул бровь.       — Блять, да, — фыркает. — Патлатый ублюдок-старшак, Сугуру, вроде. Я бы ему каждый день дарил шампунь для волос и расчески.

***

      На лекции Тодзи сел сзади, прямо за ней, через два ряда. Он не слушал преподавателя по макроэкономики, а разглядывал ее блондинистую макушку и Сугуру, который сидел рядом с ней. Длинные черные волосы, оттенок почти как у Тодзи, но ухоженные, мягко ниспадающие. Часть собрана в небрежный, но точный пучок, часть рассыпана по плечам. Широкая спина под дорогим, но неброским свитером. Полная, абсолютная концентрация на лекторе. Сугуру не вел себя как влюбленный паж, а как партнер. Тодзи не нужно было никаких подтверждений, что рядом с ней сидит ебырь.       Его взгляд скользнул по спине Сугуру, ища зацепки. Идеальная осанка, но не солдатская. Тодзи неосознанно всех мужчин оценивает через призму солдата.       Когда пары закончились, Тодзи задержался, медленно укладывая вещи. Слышал, как Сатору что-то говорит Сугуру, и слышал его короткий ответ «я в курилке».       В опустевшей аудитории остались они двое. Звук захлопнувшейся двери эхом отозвался в тишине. Сатору уселась рядом с ним, не позволяя выйти.       — Наши отцы созвонились по поводу нас, и мне рассказали, что тебя упекли в армию на три года, — заявила без прелюдий, смотря ему в лицо. — Меня попросили помочь тебе адаптироваться, если у тебя есть сложности. У тебя ведь их нет, верно?       При свете ламп ее синие глаза казались ледяными кристаллами. Черная тушь, красивые ровные стрелки на верхнем веке и карандаш на нижнем, подчеркивая линию ресниц. Нет даже веснушек.       — Да, есть, дергаюсь и бьюсь об стены, нападаю на студентов и жру детей.       — Думаю, я с этим справлюсь. Но, если серьезно, то что, ты, блять, натворил?       Он не стал уточнять, что: кража денег на темные дела, зависимость от казино, редкое покуривание травки и отсутствие ответственности за свои действия. Агрессивное безделье, которое чуть не свело его с ума. Видел, как она обрабатывает эту информацию, ее взгляд стал еще пристальнее.       — Пиво пьешь?       — Мне от него плохо.       — Я знаю бар, где есть меню даже для таких, как ты. Сегодня в восемь у ворот, проведу.       — Я не давала согласия.       — А ты и не отказываешься.

***

      Бар был именно таким, каким он обещал: тесным, темным, без лишних глаз и ушей.       — То есть… Ты думаешь, что в последнюю ночь тебе подсыпали снотворное, и поэтому ты не проснулся, когда тебя перенесли в военкомат?       — Именно.       — Жестко. Батя даже выбора не оставил.       Тодзи медленно вращал стакан с пивом на барной стойке, оставляя мокрые круги на дереве. Сатору выглядела почти обычно для этого бара, если не считать необычную внешность, миллионные счета, нелюбовь к грязному и любовь к светскому. Возможно, Сугуру сделал из нее человека достойного земных удовольствий и ему стоит пожать руку, раз уж сидит с ним за липкой деревянной стойкой и ждет чесночные гренки.       Тодзи точно знал, что испытывает теплые, но не родственные эмоции. Она все еще была Сатору Годжо со своим скверным характером, который могла показывать. При большом желании может довести до слез.       — По мне не было видно, что мне нужно перевоспитание?       — Как по мне — нет. Ты, конечно, специфичный, но смешной. Я не лезла в вашу семью, потому что не хочу раздражать лишний раз отца, — сделала паузу, пальцы сжали ножку бокала от молочного коктейля. — Мне, конечно, приходилось посещать рауты и видеть того же Наою, но он не вызывает ни одной светлой эмоции.       — Ты его бесишь.       — По нему не скажешь.       — Молчит?       — Ну, по крайней мере, делает колкие замечания, но не оскорбляет.       — Значит, хочет тебя.       Сатору поморщилась.       — Это отвратительно.       — Мир отвратителен, одзе-сама.       Сатору не будет говорить за кличку. Просто не будет.       — Ты прям совсем… изменился.       Тодзи делает глоток пива и думает, что, наверное, армия не только перековала его и перевоспитала, но и сделала хуже.       — Полный обрыв старых связей, меньше трачу в казино, совсем бросил траву.       — Ты курил траву? — удивленно.       — Ты только что об этом узнала?       — Я вообще об этом не знала, Тодзи.       — Сатору, — медленно поднял на нее взгляд, и в его зеленых глазах плескалась мутная смесь цинизма. — Я по большей части сидел с тобой обкуренным.       Тишина после этих слов была густой и тяжелой. Детство с ним, которое в ее памяти было окрашено в странные, волшебные оттенки непредсказуемости, вдруг оказалось проявлением чужого химического кошмара. Впрочем, она всегда тянулась к нему, даже если уснул на диване: она любила Тодзи по-своему, как друга, что видел, как она росла.       — То есть, те случаи, когда ты ржешь со всей хуйни не просто потому, что тебе очень весело со мной?       — Над тобой было прикольно издеваться.       — Очевидно, — закатывает глаза. — А зависания в окно?       — Тоже.       — Я до сих пор не пробовала траву, — тихо сказала Сатору, разглядывая сливки. — Боюсь, что спалят.       — Папа или бойфренд? — спросил он, уже зная ответ.       — Оба, скорее всего. Не хочу проблем, — делает глоток коктейля. Стоически проигнорировала, откуда он уже знает про Сугуру. — Как тебе университет?       — Все другое, но пойдет. Нужно время, чтобы полностью адаптироваться к обычной жизни. Запиши свой номер, чтобы при вопросе ты могла показать мой контакт.       — Не потому, что ты очень хочешь со мной общаться?       — Это на первом месте.       Тодзи молча достает свой старый телефон, еще из армии, и кладет перед ней. Сатору молча записывает свой телефон и добавляет в контакты во все возможные мессенджеры, отправив первое сообщение, чтобы смог сразу найти. В какой-то момент понял, что засматривается на нее. На тонкие крашенные в бесцветный блеск губы, на пунцовые щеки от алкоголя, в красивые голубые глаза, которые всю жизнь выделяются в ее внешности и являются ее визитной карточкой. Стройная, высокая, немного стервозная, но не с теми, кого считает «своими».       Тодзи нравятся высокие девушки.       Сатору передает обратно побитый жизнью телефон рыжим маникюром — Тодзи перехватывает телефон, задевая ее палец.       Тодзи нравятся нежные руки.       — Используй только в крайнем случае и удаляй историю.       — Я не идиотка.       Сатору поворачивает голову и в какой-то момент понимает, что Тодзи, сидящий в кожаной куртке, не оставляет места алкоголю. Ни в мозгах, ни в крови, ни в лимфе.       В одно движение допивает свой коктейль.       — Спасибо за вечер, — Сатору ищет в шоппере свой телефон. — Но мне уже пора. Мне еще долги наверстать нужно.       — Я закажу тебе такси.       Тодзи понял: вся армейская дисциплина идет по пизде.

***

      Сатору поняла: во время секса с Сугуру она думает не о нем.       Сатору поняла: когда Сугуру сзади, она думает не о нем.       Нет, не о нем, и это, сука, ужасно пугает.       Не то, что она думает не о нем, нет, а о том, кто в мыслях. Кто появляется в университете раз в пару дней, ведь у него дохуища льгот; кто возмужал, кто стал шире, выше, холоднее, но не рациональнее. Чьи армейские ботинки, возможно, с легкостью наступят ей на лицо, стоит только попросить; чей армейский нож с легкостью разрежет ее брендовое красное белье.       Годжо понимает, что, возможно, это действительно все абсолютно недопустимо, но когда член Сугуру входит с правильным углом, то навязчивое желание растворяется в жидкостях тела как витаминный коктейль из капельницы.       Как Heckler направлен не в сторону, а на нее.       Пальцами сжимает край стола.       Как Heckler умоляет оказаться в ее глотке, вызывая желание выйти из кожи вон.       Бойфренд ахуетительно двигается сзади, до того прекрасно, что не смыкается рот. Белые волосы растеклись по плечам и спине, но не закрывая идеальную фигуру и перекаты лопаток.       Как танто скользит по коже, но не ранит.       С умной колонки играет музыка, но она не в силе перебить шлепки бедер о задницу.       — Тебе нравится?       — Не останавливайся.       Он всегда волнуется, все ли ей нравится. Сугуру слишком, слишком хороший парень, тот, с кем и рай в шалаше. Не сделает лишнего, не спросит ужасного, все прихоти выполняет. Одним словом — зайка. Солнышко. Корзиночка.       Сатору думает не о том, что Сугуру ускорился — думает о том, как он сжимает ее шею до посинения.       Как блядская армейская форма… заставляет выть и грызть металл.       Сатору думает о том, что, наверное, Тодзи ахуетительно трахается.

***

      — Ты с ним разговаривала?       — Сидели в баре, вспомнили о детстве и немного поговорили о родителях.       — Так он… правда твой друг детства?       — Да, просто… у него очень специфические родители. И в армию отправили на перевоспитание, но, как я вижу, ему даже там понравилось. Просто… так внезапно встретились спустя стольких лет молчания.       Она чувствовала, как легко и правдоподобно лгут губы. Это был навык, отточенный годами светских раутов. Никакой наркотической правды, никаких намеков на заговоры или опасное притяжение. Просто нейтральная, слегка скучная история о «трудном парне из прошлого».       — Он выглядит так, будто армия выпила из него всю душу и оставила только оболочку, — Секо мечтательно вздохнула. — Но страшненькую.       — Ты что? Он вполне себе симпатичный.       — Именно поэтому мы с тобой из-за парня никогда не поругаемся.       Сатору тихо смеется. Сугуру бы не смеялся: достаточно ревнив, собственник, не любит конкуренцию и восприимчив к Сатору, как курс доллара на изменения в мире.       Сатору ради интереса обернулась, сидит ли он сзади — через два ряда, откинувшись на стуле, сидел и смотрел прямо на нее. Не на Секо, не на преподавателя, а прямо на нее. Тяжелый, красноречивый взгляд зеленых глаз. В правой руке держал электронную сигарету, видимо, пар пускает под парту. Почти стал здешним студентом.       Блять. Он наверняка тоже чувствует это.       Секо обернулась в ответ — Тодзи мельком перевел взгляд на нее.       — Стремный.       Секо одернула Сатору и заставила обернуться хотя бы не на себя, а на преподавателя.       После пары, Тодзи никого не стал ждать, потому что никотиновая зависимость его не заставляет ждать. Отправляется на курилку через двор, где обычно зависают студенты для перекура и подкуривает себе нормальные сигареты, а не ту блевотню, что ему давала Секо. В следующий раз стоит угостить ее в ответ, чтобы поняла разницу и хотя бы немного пожалела свои легкие.       — Есть сигарета?       Тодзи косит взгляд — Сугуру. Длинные волосы были идеально убраны, лицо — спокойное, но в глазах читалась та же самая холодная оценка, что и у Тодзи. Не урод, не смазлив. Да и волосы мытые. Вкус у Годжо присутствует.       — У всех дурная привычка — стрелять сигареты?       — Не у всех есть деньги или время сходить в магазин.       Тодзи хотел спиздануть, что в первом случае очень помогает работа, но не стал, и молча протянул пачку, давая Сугуру сигарету и подкуривая зажигалкой Zippo.       — Спасибо, — сделал небольшую затяжку, не кашлянул, но по легкому напряжению вокруг глаз было видно — не его. — Крепкие.       — Настоящие, — поправил Тодзи, снова затягиваясь. Когда же ты, сучка, перейдешь к сути?       Не заставил себя ждать:       — Ты новенький. Зенин, да? — спросил он, как будто только что вспомнил.       — Тодзи.       — Как тебя перевели посреди года?       — Никто не переводил.       — Вот ты где!       Гето оборачивается и замечает свою наилюбимейшую девушку, которая тут же обнимает со спины и целует в щеку, и замечает в последний момент, что он курит с Тодзи. Его лицо выглядело бледным в окружении дыма, но зеленые глаза найдут цель в любой ситуации.       Нет. Нет-нет. Прямо сейчас она видит Сугуру и Тодзи перед собой. С первым трахается и встречается, а второго видит почти впервые и фантазирует о нем чаще, чем о Сугуру до первого их секса.       То, как Тодзи делает затяжку, во второй раз у Сатору вызывает колебания в ментальной системе. Этот армейский ублюдок даже сексуально курит… А вот Сугуру, судя по всему, недостаточно сексуально.       — Прости, я тут… знакомился, — голос Сугуру вырвал ее из омута самоосуждения. Развернулся, и его рука легла на ее плечо, властно и защищающе, неосознанно — или осознанно — показывая Тодзи, чья девушка перед ним.       — Ничего страшного. Тодзи полезно пройти акклиматизацию как можно скорее.       — Вы уже знакомы?       — Да, стрелял сигарету у Секо, — и на это Сугуру перевел взгляд на Тодзи, будто бы напоминая ему недавнюю речь. — На этот раз вкусные, Тодзи?       — На этот раз свои.       Сугуру, казалось, на секунду задумался, оценивая этот ответ. Потом его рука на плече Сатору слегка сжалась, притягивая ее еще ближе к себе.       — Рад, что разобрались, — сказал он, и в его голосе появились нотки итога, будто он ставил точку в этом неловком эпизоде. Бросил бычок под каблук, втирая в асфальт. — Пойдем, солнышко, а то про обед забудем.       — Да, сейчас, секунду, мне нужно кое-что передать Тодзи от декана.       Декан ничего не передает через студентов, тем более через нее. Очевидно, Сугуру этого не знал.       Сугуру отходит на расстояние, и Сатору тут же подбегает к Тодзи. Похуистично раскуривает сигарету, а она приближается к нему впритык, чтобы Сугуру ничего не услышал:       — Мой отец устраивает ужин и зовет твоего отца, ты придешь?       — А ты хочешь, чтобы я там был?       Сатору на секунду зависла, а потом поняла все. Абсолютно все, что было между ними прямо здесь, в ебучей курилке между дворов.       — В пятницу. В восемь.       Тодзи смотрел, как она уходит, как Сугуру хватает ее за локоть и почти волочет прочь.       Она могла разрушить планы, сломать дисциплину и заставить совершать глупости.       И, похоже, он только что заставил ее совершить первую. А сам, возможно, совершил вторую.

***

      Когда наступил вечер пятницы, Сатору стояла перед зеркалом в своем номере в главном доме, поправляя складки на идеальном шелковом черном платье от Иссэй Миякэ, и думала, что, наверное, даже скучала по таким временам. По тем редким моментам в детстве и ранней юности, когда обе семьи объединялись для показного единства. Огромный стол из темного дерева, сияющий хрусталем Хоя и антикварным серебром; изысканная еда, к которой почти не прикасались; реки виски и бордо, служившие не для веселья, а для смазки в механизме переговоров; люди. Все эти люди в безупречных костюмах и платьях, чьи улыбки были остры, как танто, а слова — усыпаны скрытыми шипами комплиментов. Весь этот театр притворства, где главным соревнованием было не качество вина или остроумие тостов, а демонстрация: у кого больше денег, власти и, в конечном счете, хер.       Вздохнула, нанося последний слой матовой помады. Сегодня вечером спектакль в их поместье будет особенным.       Спустилась вниз, в гостиную, уже наполнявшуюся тихим гулом голосов. Ее отец стоял у камина с бокалом виски, уже ведя размеренную беседу с Наоей. Оба улыбались. Улыбки были одинаково холодными и натянутыми. Ее мать, изящная и отстраненная, как всегда, парила между гостями, излучая безмятежность, которую Сатору всегда считала высшей формой лицемерия.       Их было немного — только самые близкие — или самые нужные — деловые партнеры, пара родственников. Сугуру, как и предполагалось, отсутствовал — его не сочли частью «семейного» круга: отец и мать не воспринимают его, как достойного.       Окинула взглядом главную комнату — в главные двери входит он.       В военной, сука, блять, форме.       Не потому что хотел потешить свое эго, а потому что среди гостей был его двоюродный дед, ветеран Дзиэйтай, и отец очень любезно попросил надеть форму, чтобы произвести впечатление и выразить уважение. Попросил так, что отказаться было равносильно публичному плевку в лицо. Тодзи выбрал путь наименьшего сопротивления, но и наименьшего достоинства — он явился в полной камуфляжной сухопутной форме с фуражкой на голове.       Сатору почувствовала, как у нее подкашиваются ноги.       — Тодзи-кун! Тебе эта форма так к лицу, — начал отец Сатору, подзывая его к себе. — Прям мужчина, прям защитник нашей родины.       Тодзи остановился перед ним и отдал короткий уставной поклон.       — Здесь будет мой двоюродный дед, и отец попросил прийти в форме, я не мог отказывать.       — Все верно, все абсолютно верно! Не каждый из мужчин пойдет в армию в нашей стране, — гордо говорит отец Сатору. — В нашей стране не так уж много мужчин, способных на такое! Немного позже подойди ко мне, нужно поговорить. Сейчас я с твоим отцом пойду за бар.       Оба патриарха удалились, их силуэты растворились в темном проеме, и в образовавшуюся между Сатору и Тодзи пустоту тут же вплыл, словно акула, учуявшая кровь, Наоя. Был одет в вычурный, идеально сидящий костюм от Kiton, отглаженный до состояния зеркала. Дорогой. Бесполезно прекрасный. Идеальная копия своего отца и живое воплощение деловой акулы, чья среда — ковровые покрытия, а не палубы кораблей.       — Сегодня выглядишь поистине прекрасно, Сатору-сан, — начал лаконично, держа бокал шампанского так, будто не бокал, а скипетр. Его взгляд, холодный и оценивающий, как луч рентгена, медленно скользнул по линии ее платья, задержавшись на декольте. — Правда, вырез мог бы быть и поскромнее, но в целом… приемлемо.       — Спасибо за скверный комплимент, Наоя, я так скучала по ним.       — Я всегда хочу, чтобы ты была лучше, чем есть.       — Зато, знаешь, — Сатору понимает, как нужно с Наоей играть, особенно, когда на это все смотрит Тодзи на расстоянии вытянутой руки, и становится перед Наоей впритык, укладывая ручки ему на плечи. — Ты просто потрясно выглядишь в этом костюме, который тебе шили на заказ. Ты прям сияешь, выделяешься из толпы, а твои волосы… Как часто ты их красишь? Какой краской? Мне очень нравится, как ты выглядишь, прям жених.       Годжо приближается еще ближе и целует его в щеку, не оставляя следа от помады. Тодзи от сцены на секунду разул глаза, тщательно наблюдая за братом. Сейчас он должен в истерике залезть в стиральную машинку. В наступившей тишине, длившейся всего две секунды, но показавшейся вечностью, Сатору мягко отстранилась, сохраняя на лице невинную улыбку.       — Что ты задумала, Сатору? — спросил тихо. Голос потерял бархатистость, в нем зазвучало холодное предостережение.       — Ничего, просто восхищаюсь тобой! — кивнула в сторону, где стоял Тодзи, не отводя взгляда от Наои. — Видишь? Твой брат, например, в своей форме… он не сияет. Он просто есть. И в этом есть своя… сила, а ты… ты сияешь. Но иногда кажется, что под этим сиянием просто… ебаная гниль, которая из тебя не выйдет даже в гробу.       Наоя засмеялся лучезарно. Блять, он ее обожает. Или ненавидит. Или просто хочет выебать до невменоза.       — Хорошего вечера, Наоя, я скоро подойду к тебе, составлю компанию.       — Блять, я надеюсь, что нет.       Наоя развернулся, уворачиваясь от ее рук, сделал глоток шампанского и покинул ее душную, невероятную компанию. Тодзи остался наблюдать за этим цирком, который устроила, и она перевела взгляд на него, глубоко выдыхая. Поправляет нервно прическу, нервно улыбается, нервно смотрит на него.       — Он правда, походу, хочет меня трахнуть, — говорит она.       — Я же говорил.       Успокаивается и смотрит на него уже спокойно, или, по крайней мере, как может: армейская форма-камуфляж, черные армейские ботинки. Ремень с бляхой, погоны. Черные волосы, падающие на брови и ресницы, глухая ухмылка и шрам в углу рта. Напряжение, вожделение, слабость.       — Насчет декольте я бы поспорил, — намекает он, и Сатору смотрит на свое декольте, не понимая. — Все прекрасно.       — А тебе идет форма, — улыбается она. — Прям… супер.       — Даже не знаю, комплимент или нет.       — А ты хочешь продолжать служить?       — Думаю, да, но не сейчас.       — Папа не переживает про твою адаптацию?       — Я ему сказал, что мне ты помогаешь и твоя странная подружка с дешевыми сигаретами. Ему похуй, а спросил для вида, когда в компании инвесторов сидел.       Они стояли в тишине, но это уже была не неловкая тишина. Это было молчание, наполненное невысказанным.       Она смотрела на его губы, на тот самый шрам. Официантка предлагает шампанское и апельсиновый сок: первое берет он, а второе она. Он наблюдал, как алое пятно помады отпечаталось на хрустальном краю ее бокала.       Они разделились, растворившись в разных потоках вечера. Тодзи оказался в эпицентре внимания пожилых родственников — теток, дядь и их почтенного круга. Стоял, слегка склонив голову, слушая восторженные речи. Комплименты липли к нему, как конфетти, но он принимал их с тем же безразличием, с каким принимал когда-то похвалу сержанта за хорошую сборку-разборку автомата.       Сатору, тем временем, примкнула к компании сестер-близняшек Зениных. Болтали о последних коллекциях, о курортах, о том, кто из друзей родителей на ком женился и, главное, — кто, сколько и кому изменяет. Улыбалась, кивала, изредка вставляла остроумную реплику, заставлявшую их смеяться, распивала сок. Ее красная помада сверкала на губах, когда она подносила бокал, но ее взгляд, острый и отстраненный, иногда блуждал по залу, бессознательно выискивая камуфляжную форму среди темных костюмов.       Посередине вечера, когда уже не можешь физически ни с кем разговаривать, выходит во внутренний двор и садится на каменные ступеньки. Аккуратные дорожки, подсвеченные встроенными в землю светильниками, стриженные кусты, и в центре небольшой площадки — древний, тщательно выращенный бонсай на низком столике. Миниатюрное дерево, столетие рабства и ухода, чтобы стать идеальным, застывшим символом контроля. Только она, бонсай, сок, природа.       Шорох гравия заставил вздрогнуть. Обернулась, ожидая увидеть Наою, отца или, что хуже, свою мать с очередным «долгом», но в тени арки, ведущей из сада, стоял Тодзи. Закуривал. Его форма была едва различима в темноте, шорох и кончик сигареты спалили. Видимо, сбежал от давящей толпы и старых хуев.       — Если бы не горящая сигарета, то тебя вообще не заметить! — кричит ему, на что Тодзи реагирует через затяжку:       — На то и создан камуфляж, одзе-сама.       — Почему я у тебя одзе-сама? Я не веду себя как дерьмо с людьми!       — Сейчас, наверное, нет, но когда ты была помладше…       — Да ну?       — Ты устроила истерику, что отец тебя посадил не в бизнес-класс, а в эконом. На рейсе в Париж. Тебе было лет десять, наверное, — затянулся, и его плечи слегка задрожали от скрытого смеха. — Орала так, что стюардессы в панике бегали. Я сидел через ряд и смеялся до слез.       — Пиздец… — прошептала она, закрыв лицо руками. — Ты помнишь. И ты смеялся.       — Такое грех забыть.       Тодзи выходит из тени и садится рядом с ней на ступеньку. Нагло делает глоток ее сока, припадая губами там, где след ее помады. Он ей доверяет и позволяет себе пить из одного стакана.       Сатору опустила руки и тоже рассмеялась — тихо, смущенно, но по-настоящему.       — Я была ужасным ребенком.       Утвердительно кивает.       — Я больше не такая, честно.       Отрицательно вертит головой.       — Откуда знаешь?       — Я издеваюсь. Но эти слезы я на всю жизнь запомнил.       Годжо мягко улыбается.       — Как дед? Атаковал рассказами?       — Заебал, — Тодзи почти докурил сигарету, когда не прошло и минуты. — Поэтому я тут.       — Ты сколько выпил?       — Три бокала, но я будто уже протрезвел.       Докуривает сигарету, тушит кончик о ступеньку и бросает куда-то в траву.       Допивает ее сок до дна, оставляя бокал.       Сатору поворачивает голову — нянька из детства смотрит в душу на нулевом расстоянии.       Сатору правильно поправляет блондинистую челку — нянька правильно все расценивает и притягивает в поцелуй, встречаясь с мягкими, напомаженными красными губами.       Закрывают глаза, наклоняют головы в стороны, дыхание в унисон. Тодзи кладет руку ей на талию, притягивая к себе — Годжо властно хватает за воротник армейской формы — о боже — и углубляет поцелуй до невозможного, где поцелуй перерастает в манию сожрать с губами и языком.       Сигаретный смрад не чувствовался. Было то, что нельзя рассказывать детям: солоновато-сладкий вкус из-за шампанского, железный привкус дисциплины и что-то дикое, первобытное, что обжигает сильнее любого алкоголя; тяжелое, живое дыхание через нос, которое смешивалось с ее и обжигало напалмом. Ее окутывал не сигаретный дым, а факт, что прямо сейчас страстно целуется с Тодзи. Тот, кто в отполированном мире был реальным, неотполированным.       Тодзи целовал с той же мерой, что и она, и его поцелуй не был приторным или мягким. Целовал тяжело, утверждающе, агрессивно. Рука на талии тяжелела, ощущая бархат платья, и притягивает еще ближе, впритык, вдавливая снобу к себе, стирая границу между кожей, тканью, бляхой ремня и морали. Звуки дома растворились и превратились в гул. Существовали только они: каменные ступени под ногами, холодный воздух, обжигающий щеки, и этот поцелуй, который был одновременно и взрывом, и причастием, и точкой невозврата.       Годжо в страсти на секунду отрывается от его губ, чтобы инициировать поцелуй сбоку. Когда уже похуй, что не в губы попадаешь.       Оторвались друг от друга одновременно, как по команде. Дышали часто, сбивчиво. Глаза были распахнуты, полные шока, осознания и неутоленного голода.       Тодзи смотрел на ее губы, размазанные его поцелуем. Помада теперь была и на его губах, как кровавое клеймо. Сатору чувствовала: сердце колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.       Сатору слюнявит большой палец и проводит по губам Тодзи, пытаясь стереть губную помаду, но, в один момент резко, как солдат, перехватывает ее запястье, жестко уводит руку на верхнюю ступень и притягивает к себе, чтобы уткнуться в белую, тонкую, как крыло бабочки, шею. Пахнет каким-то французским ароматом, который слышит впервые в своей жизни. Из дамских губ вырывается сдавленный стон, рука погружается в волосы на затылке то ли в желании оттянуть, то ли прижать со всей силы. Взгляд падает на форму и, да, боже, это действительно срывает крышу. Это тотальная, непростительная ошибка, но, если о ней никто не узнает, то ошибкой будет только для двоих.       Тодзи целует ее шею, второй рукой заползает под подол.       Слова попросту излишне. Они оба понимают, что делают.       Тодзи резко отрывается от нее, переводя дух и дыхание. Губная помада размазалась тинтом по его губам.       — Почему ты меня не останавливаешь?       Годжо не с первого раза понимает, почему он это спрашивает.       — Потому что, видимо, мне не мешает наличие отношений, — говорит она на расстоянии ресниц. — И мне дурно, что я это делаю с тобой, но я не хочу останавливаться.       Раз такое дело, то Тодзи знает, где в ее фамильном поместье есть спальня. Они оказываются в ней через три минуты. Дверь изнутри не закрывается.       Поцелуй перерастает во что-то абсолютно неадекватное: хватает ее за блондинистые волосы в кулак силой, будто за это ему дадут медаль, и страстно целует с языком, удаляя все возможные ориентиры. Сатору руками хватает форму, будто нуждается в ней, как в чем-то жизненно необходимом. Тодзи пихает ее к комоду, отчего ударяется задницей, и следом ведет на кровать с итальянским комплектом белья, который сейчас нагло будет испорчен их телами. Годжо оказывается первой на кровати, усаживаясь на ортопедический матрас, и разрывает поцелуй, полностью наблюдая Тодзи в, сука, армейской форме перед собой. Волосы растрепаны.       Камуфляж, ремень, начищенные сапоги. Лицо с размазанной ее помадой, глаза, горящие мутным, хищным огнем. Воплощение всего неправильного, запретного, чужеродного в ее мире.       Расстегнул пряжку ремня, не срывая взгляда. Металлический щелчок прозвучал в тишине комнаты.       Ошибка превращалась в катастрофу. А катастрофа, когда ее принимают вдвоем, на удивление, начинала походить на свободу.       — Не снимай форму.       Тодзи даже не удивился этой просьбе.       Когда ремень летит на пол как срыв всех знаков стоп, Тодзи полностью ложится на кровать, с ботинками, и сверху располагается Годжо на уровне колен, чтобы сделать так — вытащить чужой член — то есть, не своего парня, — взять в рот и начинать отсасывать чужой хер — то есть, не своего парня, — о котором, сука, грезила, и который прямо сейчас, сука, в ее рту, и которому она делает прекрасные отработанные манипуляции. Это выглядит как курортный роман, что забудется по приезду в родной город. Сатору сосет с упоением, страстью, голодом, будто по-настоящему жрет член не своего парня, будто за отсос ей будет миллион долларов на счету чаевых. Слюни, сопли, слезы, хват у основания, язык на уздечке и головке — Тодзи постанывает, наблюдая в мраке, как сама Годжо отсасывает ему, а не своему парню. Она наверняка использует те же приемы, что и на Сугуру. Голова двигается вверх-вниз, ощущения захватывают тело в оковы.       Он хватает ее за волосы сбоку, тянет в сторону. На стволе остается губная помада, показывая, насколько глубоко Сатору может брать. Талант этот, видимо, идет не из детства.       Он не совсем понимает, что он хочет сильнее: минет от нее, поцелуи или жаркий секс, за который дадут расстрел.       Тодзи мало что понимает на текущий момент.       Ведь Годжо сосет так, как ему не сосали в увале девочки.       Возможно, дело в том, что случайные девочки — не Сатору Годжо.       «Тодзи, ты вообще задумываешься о своем будущем? Кем станешь, кем хочешь быть… Не вечно же у папки деньги сосать»       Возможно, дело в том, что Сатору Годжо — не просто девочка.       «Ебать ты умная. В пятом классе уже учат как парить мужикам мозги?»       Возможно, дело в том, что…       «Бесишься, что хоть кто-то про тебя интересуется?»       — Блять. Блять.       …девочка из детства — уже не девочка.       Сатору отрывается от члена как от леденца с размазанным ебалом и улыбается ему. Заползает выше, тянется в поцелуй — Тодзи целует так, что стукаются зубами. Рукой впивается в задницу, задирая черное платье и ощущая прекрасную нежную кожу, на которой с особой отдачей будут пухнуть шлепки. Любые манипуляции моментально отразятся на коже и будут напоминать о себе.       И намекнут ее парню.       Тодзи не снимает бархатное платье и лезет рукой под подол, кидая Сатору спиной на матрас, самому укладываясь рядом на бок, слегка нависая над ней. Отодвигает ластовицу в сторону и проникает в нее двумя пальцами. Годжо расплывается как масло от раскаленной сковородке. На ее лице нет ничего рационального — только краснота, желание, аддикция и похоть. Два пальца делают прекрасные движения, просто ахуетительные, от которых невозможно держать рот закрытым. Она хватается за него, как утопающая — ее руки впиваются ему в шею, в плечи, притягивая его ближе, ближе, пока он не уткнется лицом в ее блондинистые волосы, в пахнущие дорогим шампунем. Она сама прижимается лицом к стыку его плеча и шеи, к грубой ткани формы, которая пахнет не стиральным порошком, а металлом, потом, кожей и чем-то неуловимо мужским, солдатским. Это уже не парфюмерная химия. В ней мокро до безобразия, ею можно отрадить все их блядское поместье до скрипа.       В нее бы влез весь револьвер.       Тодзи накрывает: быстро, по-солдатски, спускается коленями на пол, хватает Годжо за ляжки и тянет к своему лицу. Сатору теряет связь с мозгом, когда шершавый язык правильно скользит по складкам.       Заносчивые девочки, оказывается, очень вкусно стонут.              Тодзи чувствует это — как она течет вокруг его пальцев, сжимается, дергается. Ее дыхание становится еще более хриплым. Сатору в неге хватает солдата за тонкие волосы на макушке, явно намекая: где родился — там и пригодился.       Влажный язык проходит по клитору. Пальцы двигаются в ней. Второй рукой держит за бедро, перекинув ногу себе за спину.       Это не может быть реальностью: Сатору смотрит вниз и падает обратно. Реальность. И эта камуфляжная реальность выбивает все предохранители: она чувствует, как волна оргазма вот-вот накроет ее тело с ног до головы.       Сатору кончает от пальцев и языка. От вспышки впивается ногтями в простынь над головой второй рукой.       Руку с волос переместила на плечо, в волне оргазма сжимая ткань. Она вытерпит все издевательства. Макияж глаз с трудом остается на месте. Помада по всем губам и не только на лице.       Смотрит на ее лицо, искаженное наслаждением, болью и стыдом, и пожирает это зрелище. Его грех, который он совершает с полным осознанием и без тени раскаяния.       — Блять, Тодзи, это… блять. Даже не знала, что ты так умеешь… — выстанывает Сатору, впиваясь оранжевым маникюром в форму.       — Научился.       Ее тело обмякло до правильного состояния — это когда Зенин без труда поставил ее раком, расставляя коленки шире своей коленкой и выгибая ее поясницу так, что от вида сзади можно треснуть как лобовое стекло от прямого столкновения с столбом.       До такой степени, что внутри черепа звенит, а в члене сжимается все.       До такой степени, что она ничего не противопоставит.       Тодзи обильно сплевывает на член и входит в нее без резинки и смазки. Ее душевное и физическое состояния позволяют трахать без доппингов. Их взаимоотношения позволяют чувствовать друг друга полностью и везде.       Первое движение в Сатору вызывает у Тодзи желание вскрыть ей горло или выстрелить в упор.       Каждый толчок, каждое движение бедер, каждый стон, хрип, мольба — все это между ними, заполняя всю пустоту. Она чувствует, как он двигается, с каким желанием и наваждением. Смотрит на то, как их тела соединяются, на то, как ее мокрая, покорная плоть принимает его снова и снова. Это вид, от которого подписывают капитуляцию.       Вид ее сзади разъебывает не только Тодзи, но и Наою.       Ведь то, что он видит через щель двери — невозможно назвать миражом.       Годжо поправляет волосы, что лезут в рот из-за толчков, и оглядывается через левый бок — Тодзи берет грубо, собственнически, жадно, страстно, глубоко и жестко, а темнота и освещение двора из окна не скроют камуфляжную форму. Тодзи выставляет одну ногу на кровать, чтобы максимально глубоко в нее входить. Армейские ботинки отполированы. Годжо двигает бедрами, на что Тодзи громко шлепает по заднице.       — Выгнись.       Ох. Боже. Сатору выгибается, падая на локти, но он тут же выгибает левую руку ей за спину, чтобы видеть ее расплавленное, красное лицо и растертую помаду по губам, которая отпечаталась у него на губах.       Если бы девочка повернула голову вправо, то ясно увидела бы, что в пламенном экстазе их давно не двое.       Сейчас не об этом.       О том, что нянька доставляет девчонке реальное удовольствие. Женское удовольствие. То самое, о котором пишут книги и ходят к психиатру и тратят сотни тысяч долларов.       Наоя не отрывает взгляд.       Тодзи тяжело дышит носом — задница Годжо бьется о камуфляж, стоя раком.       Наоя сжимает себе запястье, чтобы прийти в себя.       Тодзи глубоко входит в нее — блондинистые патлы теряют укладку от амплитуды.       — Не хочешь задуматься, почему?       Наоя жмурится.       Тодзи все ближе, все отчетливей, все прекрасней. Хватает за волосы, как непослушную дрянь, как отбитого от рук солдата, тянет на себя, вынуждая смотреть в потолок. Черное платье сползло до поясничных ямочек. Она заслуживает ровно то, что с ней происходит.       Наое перехватывает дыхание.       Тодзи кусает ее за шею, кончая до последней блядской капли в нее. До последней судороги. До последнего толчка эйфории и скачка гормонов.       — Нет.       Наоя забирает у официантки четыре бокала шампанского.       

***

             Через три недели Тодзи понимает, что заебался быть на гражданке.       Третья пара подходит к концу. Сует вейп в карман. Больше не хочется курить — хочется, чтобы эта пара поскорее закончилась.       Через два ряда, как всегда, сидит Сатору. Часть волос собрана в крабик, другая — распущена. Рядом сидит Сугуру, снова отвлекая ее от политологии.       Тодзи наблюдает. Видит, как Сатору слегка кивает в ответ на слова Сугуру, но ее взгляд не фокусируется на тексте. Скользит куда-то в пространство перед собой, пустой и отстраненный. Видит, как бойфренд кладет руку ей на спинку стула — не на плечо, а именно на стул, — властно обозначая свое присутствие, свою территорию. Жест такой же выверенный и правильный, как и все в нем. Через какое время правильность его девушки разрушится как карточный домик?       Тодзи закидывает в себя две жвачки. Это даже не ревность к ее персоне, не жалость или желание завладеть. Тодзи испытывает к ней иные, совсем странные чувства.       Ведь Сатору становится жвачкой, которую жует уже третью неделю подряд. В частности — у нее в спальне фамильного дома, куда попадает через окно.       Которую помнит еще шесть лет назад.       — Слышишь, у тебя есть сигарета?       Тодзи поворачивает голову — к нему подсаживается Секо, которая, видимо, проспала всю пару. Выглядит помято. Молча достает пачку, трясет, и одна сигарета выскальзывает ей на ладонь.       — Так она же последняя. Тебе есть что курить? — удивляется Секо солдатской щедрости.       — У меня есть деньги купить новые.       — Неужели большое выходное пособие? — Тодзи кивает. — Ты тут надолго? — Тодзи незнаюче пожимает плечами. Секо сразу понимает, что не очень хочет диалога. — Ясно. Спасибо.       Секо молча садится рядом, кладет сигарету за ухо и втыкает в телефон. Мельком осматривает ее. Не в его вкусе.       Третья пара кончается.       Через три недели Сатору понимает, что она ничего по этому поводу не чувствует. Ни вины, ни желания расстаться.       Когда третья пара кончается, то садится с Сугуру в его машину и едет к нему, потому что начались выходные, а они всегда стараются выходные проводить вместе.       Приезжают к нему. Все, как всегда: несет ее сумку, поднимаются на лифте, открывает дверь своей безупречной, стерильной квартиры в стиле минимализм. Все на своих местах. Все предсказуемо.       — Мой папа хочет после зимней сессии собраться все вместе и отпраздновать успешное окончание сессии, думаю, это хороший способ вам познакомиться. Все рассказываю о тебе, а лично не знаком, — говорит она, разуваясь. — Надеюсь, ты не откажешься, потому что мой отец итак тебя недолюбливает.       — Я и не думал отказываться. Мне интересно на это все посмотреть.       — Ты умрешь от духоты в комнате.       — Думаю, это будет увлекательно.       

***

      Прошел месяц. Сигу — зимняя сессия — осталась позади, закрытая с характерным для Годжо совершенством. Все экзамены сданы на «S» и «A», консультации пройдены, и теперь можно было перевести дух. Если бы не ужин.       Угощенье соответствовало моменту: дичь, добытая Наоей лично в его любимых охотничьих угодьях в Хоккайдо, и редкое испанское вино, которое должно было подчеркнуть изысканный, космополитичный вкус хозяина.       — Ты… что?       Тодзи изгибает бровь, сидя за массивным дубовым столом, уставленным хрусталем и серебром.              — Я не собирался оставаться здесь навечно.       Сатору смотрела на него и точно не могла понять, в чем истина такого решения: то ли то самое чувство долга, которое им прививают каждый день, то ли обычная жизнь, что стала непривычной. Будто просто поглядел на пыльный музей по скуке.       Он ей об этом не говорил и даже не намекал, пока курил в ее постели после жаркого секса, но решил озвучить при всех на ужине. Выбросил эту новость, как гранату, чтобы посмотреть на реакцию; чтобы увидеть, как дрогнет идеальная маска, когда ее личная, тайная вселенная внезапно станет достоянием всех этих посторонних глаз. Чтобы проверить, что в ней перевесит: шок, боль, гнев или то самое ледяное самообладание снобы, которая даже рыдать на похоронах отца не будет.       Свет от традиционной, но безумно дорогой люстры в стиле «ва-модерн» мягко падал на лакированную поверхность стола из японского ореха. Воздух пах сладковато-пряным соусом для оленины, дорогим табаком и скрытым напряжением. Сатору сидела в идеально скроенном платье-кимоно современного кроя из темно-синего шелкового крепа, ее белые волосы были убраны в строгую, но элегантную прическу. Рядом — Сугуру. Его присутствие было обязательным условием ее отца: «если уж коибото избран, пусть показывает, что умеет себя вести в сэйдзи сабану нашей семьи». Сугуру держался безукоризненно, ведя с матерью Сатору неторопливую беседу о влиянии западного модернизма на японскую архитектуру семидесятых. И, очевидно, прознал, кем Тодзи является не только по существу, но и для ее семьи. Теперь в нем души не чает, раз это друг детства.       Сквозь эту идеальную картину, между Сатору и Тодзи, сидевшими друг напротив друга, словно проходила невидимая, натянутая струна. Даже рассадка за столом демонстрирует, что они все еще напротив, но не вместе.       Каждый его взгляд, каждый жест руки, подносящей палочки ко рту, заставлял ее внутренне вздрагивать. Был одет в темный, отлично сидящий костюм, но сидел в нем, как в чужой форме, — плечи слишком свободные, взгляд отсутствующий, будто отмечающий точки выхода в помещении. Рядом с ним, как тень и надзиратель в одном лице, сидел Наоя.       — Ох, Сатору, крошка моя, только не плачь, — Наоя наливал себе и брату вино, голос звучал как вилкой по доске. — Твоя любимая нянька снова подписала контракт на три года, так что, место в университете ей сохранится. Ты еще пригодишься для реадаптации.       Гето заметно напрягся, но был осведомлен, что Наоя — вылитый кусок собачьего дерьма и на него не стоит обращать внимание.       — Тодзи, сын мой, — начал отец, разрезая мясо, — в целом доволен временем, что здесь? Я думаю, Сатору тебе очень помогла.       Тодзи на секунду расценил слова отца не так, как надо, и метнул взгляд с него на нее. Да, помогла. Особенно изгибами тела и оргазмами. Ну, и тем, что за деньги делала ему все для сессии.       — Да. Помогла, — начал он, никак не показывая эмоций: ни лицом, ни телом. — Сделала все, что было в ее силах.       — Рад слышать, — закончил мысль отец. — И очень горжусь тобой, что смог закрыть сессию.       — Думаю, вам даже нужно было спустя столько времени увидеться, — смеется мать Годжо. — Вы ведь с детства знакомы. История почти как в сказке… не разлей вода.       Сатору и Тодзи одинаково сглотнули слюну.       — Да, все, как в сказке, мама. Мы теперь точно не потеряемся.       Наоя умоляет себя не заржать в голос и запрокидывает в себя вино.       — Так, куда намерен вернуться? — влез Гето.       — В Дзиэйтай. Подписал новый контракт. Подразделение специального назначения.       — Дед подсказал?       — Да.       Тодзи смотрел прямо на нее. Через вазы с икебаной, через дымящиеся пиалы, через всю эту тщательно срежиссированную пьесу.       Наоя издал короткий, сухой звук, похожий на шипение.       — Сатору-чан, расскажи мне, как ты сессию-то закончила? Должно быть, блестяще, как всегда!       Голос мамы Тодзи был сладким, как амэ, а взгляд — острым, как булавка. Она искусно переводила фокус, предлагая безопасную, социально одобряемую тему: успехи дочери их главных деловых партнеров. Мать была мастером таких маневров, живым щитом для семейных скандалов. Наоя, отпивая вкусное красное сухое вино, наблюдал за этой маленькой пьесой с циничной усмешкой в уголках губ. Его взгляд скользнул от двух болтающих женщин к Сугуру, который сидел рядом с Сатору, безупречный и спокойный, будто высеченный из льда.       Незаметно пихает брата локтем, не сводя глаз с патлатого.       — Я знаю, что ты ебал ее сзади.       Тодзи не моргнул. Не стал спрашивать, откуда Наоя знает.       — Ты спросил разрешения у ее парня? — Наоя говорит тихо, пряча губы за переполненным бокалом вина, но его глаза горят холодным, хищным восторгом. — Или ему нормально, что его безупречную девушку трахает грязный солдат?       Тодзи поворачивается к нему полностью. Теперь они смотрят друг на друга в упор, и стол, полный еды и людей, словно проваливается в бездну. Существуют только они двое и тайна, которая пахнет ее духами, ее слюной и его собственным потом.       — Хотя, задам вопрос по-другому: тебе заебись трахать ту, с которой нянчился?       Наоя произносит это с притворным, ядовитым любопытством. Наносит удар ниже пояса — не в физическое, а в самое уязвимое: в связь, которая была до всей этой грязи, в прошлое, которое должно было оставаться чистым.       — Заебись, — это не тот ответ, который Наоя ожидал, но тоже ему понравился. — Ревнуешь, что не первый это сделал?       — Я похож на того, кто будет доедать? — выученная фраза. — Мне не к чему ревновать. Посмотри на нее, — Тодзи берет бокал вина и смотрит, как бы невзначай. — Идеальная. Красивая. Ухоженная. С правильным парнем, с которым не стыдно прийти на кадзан-но энкай и распивать вино с олениной. На нее приятно смотреть, она как картина, как вечный огонь. Но трогать бы ее я не стал… Я не ебу тех, кого нянчил с девяти лет.       — Я ее не нянчил.       — Тусовался, зависал, смотрел за ней — как угодно. Она выросла у тебя на глазах, а в конце так вообще трахнул.       Тодзи медленно выдыхает. Смотрит на нож. Слишком тупой. В бедро не войдет.       — Как ты увидел?       Наоя давит улыбку на все лицо, смотря на Сугуру:       — В этой спальне поломан замок.       Наоя переводит взгляд на брата:       — Армия точно не пошла тебе на пользу, если ты додумался до этого. Но, знаешь, не сказал бы, что я ревную или завидую. Мне определенно понравилось то, что я увидел.       Тодзи молча смотрит на брата. Не несколько секунд, а дольше — достаточно, чтобы даже фальшивая улыбка брата начала съезжать с лица, уступая место легкому раздражению. Взгляд Тодзи пуст, в нем нет ни гнева, ни паники, ни даже презрения. Он просто констатирует факт: факт того, что Наоя знает. Факт того, что он, Тодзи, не будет это отрицать. И факт того, что этот разговор сейчас для него — лишь досадный шум, помеха в оценке обстановки. Брат не проболтается, нет. Он хоть и мразь редкостная, но характер отца — деловой и клиентоориентированный.       Сатору внезапно встает со стола, отлучаясь, судя по всему, в туалет.       — Ладно, — отвечает Наоя на призрачный вопрос. — Я молчу. Не хочу проснуться от ножевого ранения.       Наоя не отводит взгляд. В его глазах вспыхивает что-то дикое, неприкрытое — не желание обладать Сатору, а желание обладать ее унижением. Обладать ее истинным, непарадным лицом. Обладать чем-то, чего у него никогда не было и никогда не будет — ключом к ее настоящему «я».       Тодзи все читает по взгляду. И специально закуривает за столом, чтобы его выгнали — дешевый предлог выйти из-за стола и увидеть ее, сидящую на ступеньке, ведущую на второй этаж поместья.       Взгляды пересекаются моментально.       — Я знаю, о чем ты думаешь, — не тушит сигарету, жестикулируя рукой с ней. — Что я подписал контракт из-за тебя.       — Нет? — пожимает плечами.       — Нет. Ты ведь не моя девушка, чтобы я переживал о том, что ты мне можешь изменить, пока я на службе, — укол, на что Сатору фыркает.       — В армии за твой характер как часто тебя наказывают?       — Уже реже.       — Терпила или прогресс?       Тодзи усмехается. Только она, по его памяти, из девушек, так многогранно может слать его нахуй, не говоря об этом прямо. Поэтому и соглашался с ней сидеть, поэтому даже иногда за деньги.       — Армия, Сатору.       Тодзи делает глубокие затяжки, с армейской привычкой быстро скуривая сверток. Делает размеренные шаги к ней, но не садится рядом — напротив встает. Прекрасные голубые глаза сначала видят ноги в костюмных брюках, потом пах, потом сигарету, которую протягивает Тодзи.       «Сатору, затянись со мной. Говорят, у девушек от этого сиськи растут»       Годжо глубоко выдыхает. Берет в тонкие пальцы сигарету, преподносит к губам. Тодзи помечает: как не шло, так и не идет ей привычка курить.       «А если нет?»       Вдыхает едкий дым.       «Ну, вот и узнаем»       И выдыхает.       Тодзи улыбается, когда улыбается она. Их ошибка стала катастрофой для троих, если не четверых.       Он не расскажет о брате, нет.       — Как думаешь: мы конченные из-за обстоятельств или генетики?       — Тодзи, какая уже, блять, разница?