Раньше послезавтра

      Петер повернул голову, цепляясь взглядом за чуть большее, даже чем в купе VIP-вагона, окно. Там, за бронестеклом, чуть затонированным с бог весть какой целью, пролетали фонари, рассекая холодным, хирургическим светом ночную тьму. Поезд мерно стучал по ещё-пока-целым рельсам, а локомотив, такой смешной внешне, внутри себя нёс отсроченную смерть.       Он попытался встать, но широкая ладонь тут же вцепилась в плечо, силой опуская обратно в тёплую постель.       — Майор, мне нужно возвращаться в свой вагон. Это всё же не третий класс, они не стерпят… — Саргас цыкнул, даже не думая дослушать до конца.       — Обойдутся без тебя, — отрезал он, утягивая проводника к себе. — В конце концов, там Смит.       — Он один на два вагона, — вяло противился Петер, поудобнее устраиваясь возле широкой, пылающей жаром груди.       — Либо он справится, либо я его вышвырну на ближайшем полустанке, — мрачно пообещал майор и замолк.       Даже до войны по пути в Арньео было много вымерших — или почти вымерших — полустанков, чего уж говорить теперь, когда вся земля, стоит отойти от путей на пару сотен метров, оказывается изрыта бомбами и утыкана противопехотными минами. Если раньше темноту хоть иногда разбавлял свет из покосившихся домишек, то теперь вокруг были только фонари.       За спиной неожиданно зашевелились. Саргас, стараясь не спихнуть щуплого партнёра на пол, сел на край постели, не утруждаясь хотя бы прикрыть наготу.       Щёлкнули суставы. Майор, стиснув зубы так, что аж желваки заходили, с силой заламывал себе пальцы.       — Майор… — тихо позвал Петер. Завернувшись в тяжёлое одеяло, он подполз рядом и аккуратно погладил рассечённое шрамом плечо. Мышцы под ладонью напряглись, как от удара.       — Всё закончится послезавтра, — бросил Саргас и вдруг криво улыбнулся, искажая оскалом приятные черты лица.       Петер хотел что-то сказать, но не нашёл слов.       «И правда закончится», — он давно смирился со своей судьбой. Смирился с тем, что нужно умереть. Не ради какой-то великой цели, не ради победы или товарищей — просто умереть. Великое Государство не видит больше в нём пользы, а значит, у его жизни по их мнению отныне нет смысла. Великий Вождь не привык и не собирается сохранять жизнь тому, что не может принести пользу, а сам Петер был слишком маленьким, чтобы хоть что-то решать.       Перед глазами поплыл дым — майор опять закурил. Не то, чтобы он делал это совсем уж часто — явно не чаще самого Петера, — но проводника отчего-то раздражала эта привычка. Возможно потому, что он был такой же.       — Мы всё ещё можем попытаться… — начал Петер, хотя прекрасно знал, что ему ответят.       — Нет, — отрезал майор, затягиваясь. Петер невольно закатил глаза.       Ну что за фатализм?       — Я — может и нет, но вы — майор Великого Государства, — обтекаемо заметил он. Саргас понимал, о чём речь. — Вы обладаете такими знаниями, которые могут быть полезны Вальверде. Вам есть, чем торговать.       — А у этих есть пульт-дублёр от бомбы и полная готовность умереть ради выполнения партзадания, — саркастически фыркнул Саргас, подавляя желание плеваться. Не в своих же собственных «покоях», в конце концов. — Крысы канцелярские.       — Вы так уверены, что они готовы отдать свои жизни, чтобы забрать наши? — Петер не верил, просто не мог поверить, что есть те, кто в здравом уме готов расстаться с жизнью. Тем более ради того, чтобы отнять их у других.       — Партия подбирает таких из грязных канав, даёт им всё, о чём крысы могут только мечтать, а в ответ просит только вечной преданности. Это небольшая цена за резные шкафы и новенькие телевизоры. Да и крысы и так готовы на всё, лишь бы не возвращаться в канаву.       — У них же есть, ради чего бороться. Хотя бы ради тех же шкафов и телевизоров, — скептически ответил проводник.       — Да, и они знают, что тотчас утратят все свои «несметные богатства», стоит партии заподозрить их в неверности. Ты зря надеешься, — почти по-отечески покачал головой Саргас.       А потом вдруг согнулся, как от сильной боли, обхватил себя за плечи и зарыдал, не стесняясь Петера. Тот обнял майора, хотя давно знал, что это бессмысленно. Когда такое нападает, надо просто переждать.       — Почему, почему, я не понимаю почему, — еле разборчиво, как в бреду забормотал он, впечатывая окурок в левую руку. Потянуло палёной плотью. — Я же всё делал, как ты говоришь, почему, неужели ты больше не любишь меня?       Петер отчётливо вздрогнул от этих слов. «Любишь»… Какая поразительная глупость от того, кто только что рассуждал о слепой верности «канцелярских крыс».       — Майор, — раньше, чем успел подумать, позвал Петер. Отступать было уже некуда. Он обхватил руками чужое лицо, уже успевшее забавно и совершенно не брутально покраснеть от слёз. — Вы правда верите в любовь Вождя?       — Да! — пылко, как второклашка на построении, воскликнул Саргас, почти вскакивая на ноги. — Он любит меня!       Петер поджал губы и отвёл взгляд, не в силах смотреть на эту беззаветную, такую же слепую, как и у «крыс» преданность.       В мучительных спутанных думах прошло несколько секунд, прежде чем он поддался вперёд, мягко касаясь своими губами чужих. Майор громко вздохнул и зажался, как подросток в свой первый поцелуй. Он весь напрягся, хоть и не оттолкнул, словно они делали что-то неправильное. Петер чуть отстранился, а затем поцеловал вновь и вновь, теперь уже оставляя следы-фантомы на щеках, носу, лбу. Запустил пальцы в белые-белые, как будто ненатуральные волосы, оставляя последний, совершенно целомудренный поцелуй в чужую макушку.       — Майор, — он вновь взял его лицо в ладони, — забудьте эту глупость про любовь Вождя, которую всем нам рассказывали в школе. Это неправда. Любовь не делает больно. Того, кого любят, не убивают.       — Ты лжёшь, — прошипел Саргас, до будущих синяков вцепившись в тонкую по сравнению со своей руку Петера. Проводник привычно сжал челюсти, чтобы не закричать.       — Как вы скажете, — смиренно согласился он сквозь зубы. Спорить с Саргасом, особенно в такие моменты, было совершенно бессмысленно.       — Вождь любит меня. Я просто облажался, и он наказывает меня, — горячо зашептал майор, кусая обветренные губы.       Петер точно знал, что если сейчас спросит, как же так он «облажался», то Саргас оборвёт свою пламенную речь душевнобольного и резко замолчит, судорожно соображая, что сказать. И в конце концов обязательно придумает причину, по которой Вождь его «наказывает». Иначе и быть не могло.       — Его наказание подразумевает вашу смерть, майор, — помимо воли и здравого смысла вырвалось у Петера.       Саргас открыл рот, но ничего не смог сказать. Выражение его глаз менялось от пламенной, почти сектантской ненависти к детскому смятению и страху и обратно, не задерживаясь на чём-то одном даже пяти секунд. Он готов был убить Петера, как убивали еретиков в средних веках, а уже через мгновение вцеплялся в него взглядом, как будто смотрел на пророка, несущего истинное знание.       В ожидании потянулись минуты. Проводник молча наблюдал, как бегают глаза его майора, как он закусывает многострадальные губы, как заламывает до побеления пальцы. Наблюдал и не вмешивался, позволяя Саргасу нырнуть внутрь себя и совладать — или постараться совладать — со своими демонами.       Это всегда было тяжело, но у Петера никогда не было выбора.       — С этим нельзя ничего сделать, — в конце концов Саргас всё же пришёл в себя, снова готовый обсуждать нелёгкую судьбу ссыльных смертников. Будто и не было этих долгих, тягучих как патока минут, когда майор вдруг поверил, что Вождь добрый и может хоть кого-то любить. — Решения Великого Вождя не предполагают возможность их оспаривать.       «Он даже не знает, что решал не Вождь», — тоскливо пронеслось в голове Петера.       — Можно попробовать сбежать, — он прервал своё молчание, хотя всё ещё до дрожи в поджилках боялся нарушить хрупкое равновесие в чужой душе. — Вы вооружены, майор, и вы сильный. Можно выяснить, у кого из этих пульт, и убрать его. А потом сбежать. Запросить убежище у Вальверде и остаться там. Уехать, — проводник потянулся вперёд и переплёл свои пальцы с пальцами Саргаса, — подальше от войны. Навсегда.       — Я не предам свою страну, — с глупой упрямостью трёхлетки отрезал майор.       — Ваша страна хочет вас убить, — обречённо шептал Петер, сжимая руку Саргаса. На бледной коже проводника начали поступать синяки, резонируя с набухшими венами на ладони майора.       — Значит, так надо, — спустя минуту глухо уронил он, и Петер почти что заплакал от горькой, как пилюля, безысходности.       Всё это было бессмысленно. Саргас мог подолгу теоретизировать с Петером, они могли строить планы побега, продумывать всё до мельчайших деталей, но это навсегда останется лишь досужей болтовнёй. Саргас не готов был предать Великое Государство. Даже если Великое Государство давно предало Саргаса.       Петер вздрогнул, когда за толстой дверью раздался топот множества сапог. Видимо, терпение канцелярских крыс, позволявших ссыльным смертникам нарушать ещё один — очередной — закон Великого Государства, подошло к концу.       Похоже, всё закончится гораздо раньше, чем они думали.