Язык любви - татарский

Басы ON - BTS сотрясали стены танцевальной студии. Пять девушек выкладывались по полной, их движения - резкие, точные, синхронные - были выточены сотнями повторений. - Стоп! - голос Жени, хриплый от усталости, перекрыл музыку. - Всё, всем спасибо, отдыхайте. Алёна, задержись на секунду, покажу кое-что в твоём заходе. Команда потянулась к бутылкам с водой. Саша села у зеркала, анализируя запись на телефоне. Горели растягивалась, ворча что-то невнятное. Тася, улыбаясь, болтала с кем-то по телефону. Алёна, вся сияющая даже после трёх часов изнурительной тренировки, подошла к Жене. Капельки пота сверкали на её светлых волосах, собранных в хвост. - Что там у меня? - спросила она, дыша чуть чаще. Женя, миниатюрная, но излучающая невероятную энергию, поправила футболку, сползшую с плеча. Её зелёные глаза, обычно строгие и сосредоточенные, смягчились. Она включила музыку на малой громкости, сделав вид, что показывает Алёне движение. Они стояли близко, почти касаясь друг друга. И тут Женя, бросив быстрый взгляд на остальных, тихо, но внятно начала говорить на татарском. Голос её звучал низко, с хрипотцой, но без обычной командной грубоватости. - Алёна, синең күзләрең караңгы төндәге йолдызлар кебек. (Алёна, твои глаза как звёзды в тёмной ночи.) - прозвучало первое, немного неуклюже. Алёна продолжала повторять движение, лишь чуть приподняв бровь. Женя, ободрённая её молчанием, продолжила, наращивая дерзость. - Минем йөрәгем әйләнә, әйләнә син артыңнан. Шулкадәр матурсың ки, ахырым чиге юк. (Моё сердце крутится, крутится вокруг тебя. Ты настолько красива, что сводишь с ума.) - Син минем өчен шоколадтан да татлырак. (Ты для меня слаще шоколада.) - это уже было совсем просто, даже по-детски, и Женя слегка поморщилась от собственной банальности, но остановиться не могла. - Көннәр буе сине карарга яратам, ләкин сөйләргә курыккам. (Люблю смотреть на тебя весь день, но боюсь сказать.) Она сделала паузу, глядя на профиль Алёны, на её сосредоточенное лицо. И решилась на последнее, самое прямое: - Әй, Алёна, син миңа ошадың. Беренче күренештән. Без чыга алабызмы? (Эй, Алёна, ты мне понравилась. С первого взгляда. Мы можем сходить куда-нибудь?) В этот момент Алёна закончила движение, повернулась к Жене и посмотрела на неё прямо. В её карих глазах играли весёлые искорки, а на губах танцевала сдержанная улыбка. Она наклонилась чуть ближе и так же тихо, нараспев, ответила на чувашском: - Эсӗ эпӗ тутарла ӑнланмастӑп тетӗн-и? Манăн курашка çук. Ывăл-хĕр тенин те çук. Çапла каламалла мар-ха. (Ты думаешь, я не понимаю по-татарски? У меня нет времени. И нет разницы, парень ты или девушка. Не стоит так говорить.) Она говорила мягко, даже шутливо, но её слова прозвучали как обливание ледяной водой. Женя замерла, её лицо за секунду прошло путь от надежды до полного, абсолютного шока и ужаса. Щёки мгновенно вспыхнули ярким румянцем, который даже её красные волосы не могли затмить. Алёна мило улыбнулась, похлопала Женю по плечу, как будто ничего не произошло, и пошла к своей сумке. Женя стояла как вкопанная, переваривая катастрофу. А потом, когда первая волна стыда отступила, её накрыло волной ярости. На себя, на ситуацию, на весь белый свет. Она резко развернулась к зеркалу, будто проверяя связку, и громко, на всю студию, разразилась гневной тирадой на татарском: - Ахры, ничә ул! Үлемем килде! Бөтен гомеремдә бер генә кешкә ошадым, шул да аны соккан кебек! (Охренеть, блять! Я сейчас умру! За всю жизнь один человек понравился, и я облажалась так, будто его трахнула!) - Ни өчен мин аңа чыдый алмыйм? Ул минем телләрне белә икән, әйбәт! (Почему я не могу заткнуться? Она же знает языки, блять!) Горели, услышав знакомую грубую интонацию, подняла голову: - Опять Санкилька матерится? Что случилось-то? Саша, не отрываясь от экрана, спокойно перевела: - Кажется, её постигло жестокое разочарование в любовных делах. И она в красках описывает масштаб своего провала, активно используя татарский мат. Тася фыркнула: - Да нормально всё. С Женей всегда что-то случается. Завтра будет материться на китайском. Алёна, попивая воду, наблюдала за Женей в зеркало. В её глазах не было обиды или раздражения, только лёгкая, понимающая усмешка и что-то похожее на нежность. Она поймала взгляд Жени, отражавшийся в стекле, и чуть заметно подмигнула. Женя тут же замолчала, сглотнула и отвернулась, бормоча себе под нос уже совсем тихо: - Син мине үтерәсен, Алёна. Үтерәсен. (Ты меня убьёшь, Алёна. Убьёшь.) Но в её голосе уже не было ярости. Только смущение, досада и странная, едва теплящаяся надежда. Ведь Алёна отшила её не грубо. А шутливо. И подмигнула.

***

Студия опустела, погрузившись в тишину, нарушаемую лишь гулом кондиционера. Последней ушла Горели, хлопнув дверью со словами «До завтра работяги!». Женя, всё ещё перемалывая в голове фрагменты своего эпического провала, мрачно протирала зеркало салфеткой, будто хотела стереть и своё отражение, полное глупости. Внезапный скрип двери заставил её вздрогнуть. На пороге стояла Алёна, скинувшая спортивную майку и оставшаяся в обтягивающем лоснящемся топе, через плечо была перекинута куртка. - Ты ещё тут. Хорошо, - её голос прозвучал мягко, без тени насмешки. Женя не обернулась, сосредоточившись на невидимом пятне на стекле. - Забыла что-то? - процедила она, стараясь звучать нейтрально. - Да. Забыла кое-что сказать. Женя наконец повернулась. Алёна стояла, прислонившись к косяку, её лицо было освещено неоновым светом вывески за окном. Оно казалось спокойным, но в уголках губ играла та самая неуловимая улыбка. - Ты так лихо на татарском раскатала, - начала Алёна, медленно приближаясь. - Так прямо. А я... ну, так сказать была в ахуе. И решила ответить на своём, родном. Чувашском. Чтобы уровнять шансы. Она остановилась в двух шагах. Женя чувствовала исходящее от неё тепло и запах мыла с нотками яблока. - И ответила, в общем, как дура. Потому что «Çапла каламалла мар-ха» - «не стоит так говорить» - это было не совсем про то, что ты говорила. А скорее про то, где ты говорила. При всех. На тренировке. Когда я вся уставшая и не могу как следует обработать такую важную информацию. Женя замерла, не смея дышать. - А если бы ты спросила сейчас, вот так, на пустынной станции метро в полночь, или в пустой студии после тренировки... - Алёна сделала последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Её карие глаза смотрели прямо в зелёные, без тени шутки. - То мой ответ на чувашском был бы другим. Эпĕ сана юрататăп, Женя. Пĕрремĕш кĕтĕмрен пуçласа. (Я тебя люблю, Женя. С самой первой репетиции.) Время остановилось. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мозг Жени, ещё секунду назад обрабатывавший комплекс вины и стыда, просто отключился. А потом включился снова, с перегрузкой, выдав на-гора чистую, нефильтрованную реакцию. - А-а-ахры! Ышанмыйм! Ышанмыйм, бәле! (А-а-ахренеть! Не верю! Не верю, ёб твою мать!) - сорвалось с её губ громко, эхом отразившись от стен. Она отпрыгнула назад, словно от удара током, и схватилась за голову. - Син минем белән шутыйсыңмы? Бу хакыйкатьме? Мин әле үземне атырга җыенам иде, бөтен дөньяга гына! (Ты меня разыгрываешь? Это правда? Я уже себя пристрелить собиралась, сука, на весь мир!) - её слова неслись сплошным, эмоциональным потоком, окрашенным самым сочным татарским матом. - Алёна, мин сине яратам, дип әйтәм сиңа, ипиемне ашап бетерсәм дә! (Алёна, я тебя люблю, говорю тебе, хоть тресни, блядь!) - она почти кричала, не в силах сдержать бушующий внутри ураган счастья, облегчения и дикого, безумного восторга. Алёна не моргнув глазом слушала этот взрывной монолог, её улыбка только росла, превращаясь в беззаботный, сияющий смех. Она поняла каждое второе слово, но смысл был ясен как день: чистый, искренний, неприкрытый восторг. Когда поток татарской брани начал иссякать, и Женя, наконец, замолчала, тяжело дыша и смотря на Алёну широко раскрытыми глазами полными слёз, Алёна просто закрыла оставшееся между ними расстояние. - Заткнись уже, - прошептала она по-русски, нежно касаясь губами уголка её дрожащего рта. - И покажи мне, как это - «яратам». И Женя, чей лексикон мгновенно сузился до одного-единственного, родного языка, просто обняла её, прижалась лбом к её плечу и выдохнула, уже почти без мата, но с той же бездонной нежностью: - Алёна..Мин сине... мин сине бик яратам. ( Алёна..Я тебя... я тебя очень люблю.) А потом добавила, уже совсем тихо, будто про себя, но Алёна услышала: - Әйбәт, хәзер генә дә һавага чыктым, әмма ул того. (Блядь, я только что опозорилась снова, но оно того стоило.) И это, пожалуй, была самая поэтичная и правдивая фраза за весь вечер.

***

Спустя два месяца. Их жизнь вместе оказалась такой же насыщенной, как и их совместные танцы - резкой сменой ритма, взрывной энергетикой и невероятной слаженностью. Спустя пару месяцев встреч на студийных перекурах, прогулок под дождём и ночных разговоров до хрипоты, они решили съехаться. Маленькая двушка на окраине Москвы стала их крепостью, их общим пространством, где мешковатые вещи Жени соседствовали с яркими свитерами Алёны. Однажды вечером, спустя несколько месяцев после переезда, Алёна готовила ужин, что-то напевая под чувашскую радиостанцию. Женя, закутавшись в огромный плед, сидела на подоконнике и смотрела на закат, отражавшийся в её красных волосах. - Жень, передай, пожалуйста, соль, - попросила Алёна, помешивая рагу. Женя молча встала, подошла к столу, взяла солонку. Но вместо того, чтобы просто протянуть, она обняла Алёну сзади, прижалась щекой к её спине и тихо, почти шёпотом, выдохнула на татарском: - Син минем көннам, Алёна. Килгән көнне дә, чыккан көнне дә сине уйлап калам. Җаным син. (Ты мой день, Алёна. Каждый приходящий и уходящий день я думаю о тебе. Ты моя душа.) Алёна замерла с ложкой в руке. Это было не в первый раз. Она заметила закономерность: когда Женю переполняли чувства - после ссоры, перед важным событием или просто в такие вот тихие, глубоко личные моменты - её русская речь становилась скупой, а вся нежность, вся беззащитность выливалась на родном языке. Татарский стал для Жени языком самой искренней, самой обнажённой любви. - Бу плед эчендә, синең яныңда, мин иң бәхетле. Синең тыннавың - иң матур көй. (Под этим пледом, рядом с тобой, я самая счастливая. Твоё дыхание - самая красивая мелодия.) - продолжила Женя, не отпуская её. Алёна аккуратно поставила ложку, выключила огонь и повернулась в её объятиях. Она смотрела на любимое лицо, на эти зелёные глаза, которые сейчас светились такой мягкостью, какой не видел никто на тренировках. - Я понимаю, - сказала Алёна тихо по-русски, проводя пальцем по её щеке. - Когда у тебя в груди тесно от любви, слова сами просятся наружу на том языке, на котором они родились. Там, в самом сердце. Женя кивнула, прижимаясь лбом к её лбу. - Син аңлыйсың. Һәрвакыт аңлыйсың. (Ты понимаешь. Всегда понимаешь.) - прошептала она. - Русчада ул "люблю" бик кыска. Ул җыерчык. Татарчада... анда күпер. (По-русски это "люблю" слишком коротко. Оно скомкано. По-татарски... там больше простора.) Позже, лёжа в темноте, уже почти засыпая, Алёна почувствовала, как Женя придвигается ближе, обвивает её рукой и, уже на грани сна, бормочет в её волосы сонное, липкое от усталости признание: - Йоклыйм, ләкин сине сизәм. Синең йокыңа карап калам. Син - минем йортым, Алёна. Яратам сине. (Засыпаю, но чувствую тебя. Смотрю, как ты спишь. Ты - мой дом, Алёна. Люблю тебя.) Алёна, уже не пытаясь ничего перевести, просто прижалась к ней, чувствуя, как эти тёплые, непонятные на слух, но абсолютно ясные сердцу слова обволакивают её, как тот самый плед. Она научилась понимать этот язык - язык вздохов, интонаций и той особой хрипотцы, с которой Женя говорила о самом сокровенном. Она знала, что завтра утром Женя снова будет командовать на тренировке своим хриплым голосом, возможно, снова материться по-татарски от усталости. Но здесь, в их крепости, этот же язык становился тихим, нежным гимном, который звучал только для неё. И это было прекрасней любой поэзии.