Чернила под золотом

Прошло пять лет с того дня, когда дракон пал, а Одинокий гора снова зазвучала песнями кузнечных молотов. Пять лет, как Торин Дубощит, исцелённый от золотой болезни последним усилием воли и дружбой хоббита, сел на настоящий трон, а не на груду обломков и отчаяния. Эребор больше не походил на склеп: коридоры сияли отполированным камнем, тронный зал сверкал тысячами свечей, а Дейл, возрождённый из пепла, снова торговал мехами, вином и смехом. Фили, наследный принц под Горой, носил теперь не только клинки на поясе, но и тяжёлую цепь с сапфиром — знак своего положения. Он стал шире в плечах, его усы отросли и были тщательно ухожены, но в глазах иногда оставался мальчишеский огонь — тот самый, что когда-то заставил его вызваться в поход без дядиного благословения. Кили, младший брат, крутил роман с эльфийской целительницей из Лихолесья, что вызывало у консервативных кланов лёгкую мигрень, но Торин, сам переживший драконий бред, уже не был тем фанатиком, что прежде. «Любовь не разбирает крови», — сказал он однажды за ужином, и Фили тогда почему-то отставил свой кубок и долго смотрел в сторону библиотеки. В библиотеке всегда было тихо и пахло старой бумагой, кожей и чем-то чуть горьковатым — чернилами Ори. Юный гном, который когда-то дрожал от страха в Бильбовой норе, давно превратился в уважаемого летописца королевства. Он похудел, вытянулся (насколько гном может вытянуться), и его длинные пальцы были вечно в разноцветных кляксах. Теперь Ори носил не тётушкин плащ с чужого плеча, а тёмно-синюю мантию, как он иногда выражался: «В честь уважения роду Дурина», и его голос, прежде тихий, приобрёл спокойную твёрдость человека, который привык, что его слушают. Фили начал заходить в библиотеку случайно. В первый раз — за забытым кирасным ремнём, который якобы забыл пару дней назад. Во второй — за картой старых каменоломен. В третий раз он пришёл уже без всякого предлога, просто сел на краешек лавки и спросил: — Что пишешь? Ори поднял голову от листа. На его щеке алел отпечаток пера — видимо, чесал нос и забыл. — Летопись первого года восстановления. Глава о деталях архитектуры наших предков. — Он помолчал и добавил почти виновато: — Это очень интересно, честно. Фили улыбнулся — не той княжеской, отточенной улыбкой, которую давали приёмы с эльфийскими послами, а настоящей, кривой и тёплой. — Покажи. И Ори, смущаясь, начал водить пальцем по чертежу. Объяснял, как гномы Третьего Клана создавали новые архитектуры и добавляли что-то новое под Тронным Залом, чтобы это выглядело ещё величественнее. Фили слушал. Не притворно — по-настоящему, склонив голову, и иногда задавал странные вопросы: «А вот здесь, где поворот, они сделали добровольно или по расчёту?» Ори тогда улыбнулся — впервые за много дней — и Фили заметил, как у того меняется лицо, когда он говорит о чём-то любимом. Словно ледяная корочка спадает с горячего источника. Они стали встречаться по вечерам. Сначала раз в седмицу, потом два, потом Фили находил любой предлог. Следующая беседа затянулась до полуночи: Ори читал ему старую легенду о гноме, который влюбился в звезду, а звезда спустилась к нему в виде золотой пыли — и Фили, глядя на пыльцу от свечей в волосах летописца, подумал: «Какая же ты звезда, Ори. Только ты ещё не знаешь». Через месяц разговоры стали глубже. Ори признался, что боится потерять себя в архивах, стать только пером в чужой истории. Фили рассказал, что иногда ночью просыпается с криком — ему снится, что лезвие проходит сквозь дядю, а он не может сдвинуться с места. Ори тогда молча положил ладонь на его руку. Всего на три удара сердца. И убрал. Фили запомнил это тепло надолго.