Мисс Занятость

Мисс Занятость Посвящаю А. По. – Я иду долиной. На затылке – кепи! В лайковой перчатке смуглая рука! Далеко сияют розовые степи, широко синеет тихая река! – Декламировал я вполголоса смешным тоном, расхаживая из одного конца коридора в другой. Нас отпустили с урока обществознания раньше и потому наш бедовый класс сейчас расползся по стенкам в ожидании алгебры. Я, одетый в шикарный костюм английского подобия, был важен. На моей узкой переносице сидели очки, и я был похож на поэта прошлого столетия. – Кость, прекрати, а? Бесишь. – Раздалось в конце коридора у кабинета алгебры. Я провернулся вокруг своей оси, уже зная обладательницу металлического контральто. Да, именно она: шикарные волосы, ниспадающие до тонких, но крепких плеч, красивый коричневый жакет, подобранный в пору, белая, выглаженная водолазка и черные брюки. Заканчивался наряд туфлями. Мисс Занятость дала о себе знать. – Ой, да ладно тебе, я пою отменно! Тем более, это Есенин! А Есенин – это крупнейший имажинист прошлого века. Его нельзя не любить! – Ответил я в привычной шутливо-иронической манере. Мисс Занятость юмор не оценила и, переведя взгляд с навороченного телефона на меня, скривила симпатичное личико и сказала: – Ты в обществе, и должен играть по его правилам… – Аминь! – Перебил я её. Однако, внимание мое не стало концентрироваться на ней, я продолжил напевать – в этот раз, «Поэта». Только я подошел к последнему четверостишию, как зазвенел звонок, и мне пришлось возвращаться, словно кораблю из долгого похода в родную гавань, к кабинету математики. Вокруг столпились большинство ребят из нашего класса, через них проталкивались гуманитарии из параллельного. Когда бедолаги полностью покинули объект, мы наконец вошли, будто символично, за Мисс Занятостью, гордой, красивой, и возбуждающе-приятной девушкой из состоятельной, буржуйской семьи. Учительница математики, вечно печальная, но добрая и внимательная, что-то начала обсуждать с самыми ответственными девчонками своего класса, которые прошли меж нас. Потому я пошел не к ней, а за Мисс Занятость, незаметно прошмыгнувшей из дверей в коридор. Напевая «Магнолию» Вертинского, я, однако, отошел вскоре от намеченного плана, повстречавшись с коммунистом-другом. Он был парнем умным, хоть и имел в своей голове фабрику по штамповке тараканов, клопов и жуков-навозников. Он являлся ярким представителем пост-иронии, и потому к его бредовым мыслям я отношусь снисходительно. Но прозвенел звонок и мой апокриф-коммунист скрылся из коридора. Я последовал его примеру. Уроки я отсидел в своей типичной манере: ни черта не слушал, но писал стихи и прозу, время от времени поглядывая в сторону учителя. Но, пожалуй, не в этом ценность нашего повествования. Перенесемся на несколько часов вперед, хоть и наяву это невозможно. Но здесь – литература и абсурд, и мне простительна данная выходка. Уроки кончились в пол-второго. Я быстренько попрощался с парнями, оделся и пошел вслед за Мисс Занятость в сторону трамвайной остановки. По пути с ней у нас разразился жестокий диалог: – Вастанов, ты что, следишь за мной? – Спросила она, оборачиваясь. – Отстань! – Ну к черту. Гиблое дело. – Огрызнулся я. – Больно мне ты нужна. То-о-олько ра-а-а-з бы-ва-а-а-ют в жизни встре-е-ечи. – До весны еще полтора месяца, а у него уже обострение! – Возмутилась она. – Я просто люблю литературу. Дорогой дли-и-нно-о-ю! – Саркастично ответил я. Что мне бодаться с девушкой, не разбирающейся во вдохновителях Камю?! Лучше уж плыть на своей волне, нежели печалиться и сотрясать душу, принимая во внимание бесполезные возгласы определенного человека. — У меня мероприятие на рынке. Возможно, даже на одном трамвае поедем… – Ну нафиг. – Сказала она. Тут я заметил, что мы стоим на полной остановке – тут были и молодые девушки, и подростки, и старики, расположившиеся кто на ногах, кто на лавочках, обшарпанных, но когда-то красивых. Стоит описать немного природу, пока мы с Мисс Занятость ждем трамвай. Был в этот год холодный январь, как и декабрь, – термометры слетали с катушек, будто обыватели после чтения Сорокина, и показывали температуру под минус сорок градусов по Цельсию. Много снега выпало, и потому городские службы нашего маленького, обиженного на Антона Палыча Томска не особо справлялись – тут и там были заметны кучи сугробов. Зато деревья, коих по городу было не мало, радовали, покрытые снегом – в свете дня они белели, что создавало положительный градиент, а в темноте их белизны все равно не было видно. Город, старенький и архитектурный, приобретал зимой такой памфлет, что казалось очень злободневным. Вот и подошел трамвай, скрипучий, старый и настолько гнилой, что труха развевалась по воздуху. Народ повалил в рухлядь и мы с Мисс Занятость тоже. Я подал, взобравшись по ступеням, однокласснице руку, но она, гордая и избалованная, её не пожелала заметить. А я ухмыльнулся и переключил панк-рок Юры Хоя на попсу группы “Wham!” Мы доехали за пятнадцать минут. Я сошел на бывшем Доме Книги, но Мисс Занятость поехала куда-то дальше, путь её мне был неведом. Я посмотрел на Солнце и, ухмыльнувшись, поспешил в здание – до выступления у меня осталось шесть минут. Я поправил шапку, натянул на лицо самую доброжелательную улыбку, и помчался длинными шагами к черной полуокружности Фрунзенского Рынка. Через полтора часа я, одаренный пряниками, колбасой и конфетами, вышел из проклятого места. Шапку держал в кулаке, куртка была расстегнута нараспашку, обнажив мой костюм свету. Я поправился и пошел по проспекту Фрунзе. Стоит рассказать, пока я иду по длинному пути, чем я занимаюсь. Я – чтец стихов и прозы. У меня есть куратор, – старый мудрый человек, имеющий опыт работы с творческими людьми, который помогает мне пробиться в свет. Он совершенно даром ищет мероприятия, на которых мне можно выступить, и договаривается о моем номере с организаторами за какой-нибудь гонорар. Большинству руководящих более-менее адекватных конторок такая затея всегда симпатизирует – им нужно отчитаться о потраченных средствах на рекламу, на переквалификацию персонала, и мое предложение им подходит: за какой-нибудь килограмм колбасы, конфет и пряников я выступаю перед публикой, исполняя стихи собственные, давние романсы, или читая прозу. Вот так я и зарабатываю на жизнь, выходя в люди. Все лучше, чем просто сидеть на одном поганом месте. Я шел пританцовывая и в наушниках моих играли Роллинги. У меня специфичный вкус… после панк-рока может идти классика, а после стихов Пастернака – роман Пелевина. Уже разрастался светофор и перекресток с остановкой. Мимо меня проносились многочисленные автомобили – и отечественные, и корейские, и китайские, и европейские, и японские, и американские. Разные эмблемы и значки попеременно сменялись перед глазами, что начали рябить! Были и старенькие автомобили, были и дорогие новые. А злые завистники говорят, что плохо живут все в нашем демократическом свободном государстве! Живет хорошо тот, кто работает хорошо или имеет связи. Уж не знаю, что меня сподвигло открыть глаза, какой рок или Бога хотение, или совпадение, что помогло мне заметить опасность, не знаю. Но я, открыв глаза, отчетливо увидел знакомый силуэт в нескольких метрах от меня. К нему, словно в замедленной экранизации, неминуемо несся автомобиль, водитель которого уже даже тормозил, но на плохо чищенной дороге трение было низким. Я бросил пакеты, ускорился, выбежал на дорогу – светофор отсчитывал последние секунды до административного правонарушения, и оттолкнул Мисс Занятость, идущую в телефоне, на бордюр. Я, к сожалению, не удержал равновесия и налетел на нее. Машина пролетела. Шофер остановился, выглянул, – увидел, что все хорошо, и только диски сверкали. Я помог Мисс, еще не отошедшей от шока, встать. Провел ее до ближайшей лавочки и усадил. Сумочка была на месте, ничего, кажется, не сломалось в ее теле… лишь телефон… телефон лежал в снегу, разбитый от падения, на бордюре. К Мисс Занятость память начала возвращаться. Она осмотрела место, меня, после – крепко задумалась. Панически потом глянула туда, где у нее должна была быть сумка – и успокоилась, когда нашла её у себя на локоточке. Она уже видела, как я нес телефон в леопардовом чехле с кислой миной на лице. – Вот, держи. Пал в несчастном случае, в бою считай. Не подумай, – ничего с ним страшного не случилось, — экран лишь немножко потрескался, да это нестрашно – починишь в сервисе. Ты сама как? — Скороговоркою произнес я. Сейчас, когда пишу этот текст, я понимаю, что Мисс Занятость тогда мало что поняла, кроме общей сути. – Вроде ничего. Жива буду. Спасибо тебе. – Она, осмотревшись вокруг воровато, подошла и обняла меня. Я тоже обнял её, и так простояли мы, наверное, минут пять. Наконец, мы расстались, и она пошла мирно по своим делам. А я взглянул на дорогу – там, раздавленный, лежал мой левый наушник. Вот такая вот благотворительность. Верно подмечают: «благими намерениями вымощена дорога в Ад». Хотя… жизнь человека, пусть и не знающего отличился Хайнлайна от Стругацких, всяко ценнее труда партийцев-китаёз. Я пожал плечами, и встал, как ни в чем не бывало, у перехода — на противоположной стороне лежал, высыпанный из пакетов, мой гонорар, который я заработал честно. Слава Богу, что все обошлось с минимальными потерями. Аминь. …На следующий день я пришел пораньше. Во-первых, была дополнительная история, – предмет, который я сдаю на экзамене, во-вторых, после того происшествия я почти не спал, и, даже не поев, после подъема мигом поднялся в школу. Шел я по заснеженной, только выходящей из дремоты, сонной томской улице. Уже мчались по проезжей части автомобили, везущие людей на работу, учебу и службу. Сине-фиолетовый снег печально хрустел под моими ногами, сверкающий искрою на свету фонаря. Здание школы было освещено несколькими яркими белыми прожекторами, словно в дешевом кинофильме в девяностых. Я подошел к дверям заведения. Несколько секунд поглядел на вывеску, венчавшую школу определенным номером, словно рейтингом, да вошел. Поздоровался с охранником – старичком, имеющим хорошее чувство юмора, который, казалось, отвечал за атмосферу в школе. Если не его смена была – настрой в школе казался отвратителен. Охранник служил в Африке. Наверное, поэтому он так любит шутки… На первые два урока Мисс Занятость задержалась, и потому их я упоминать не стану. Мы пересеклись, когда она входила в кабинет химии – третьим уроком стоял этот предмет. Вроде красивая, вроде гордая, но смущенная и опасающаяся чего-то. Об инциденте уже знала вся школа – все ждали от Мисс Занятость публичной реакции. Школа – та же кастовая система, где правильная реакция порой важнее реального отношения. К сожалению, с Мисс Занятость произошла та же история. Она посмотрела на меня холодным взглядом, будто я сказал ей что-то лишнее. Накрашенными глазами показала на телефон, мол, жди сообщений. Я кивнул и согласился. Она написала мне, не давая никаких шансов, два маленьких сообщения в небезопасном мессенджере: «спасибо, конечно, но не думай, что это что-то изменит.» и «ничего, прошу, никому не говори о том, что было, даже если спросят. ты мне этим поможешь». Я перечитал эти строки несколько раз. Сердце мое застыло, и оттаять оно могло теперь лишь при температуре плавления корунда. Что-то, словно землетрясение, начало содрогаться в моей грудной клетке. Я ощутил пустоту, печаль, бессмысленность и отрешенность, какие видел в стихах Белого. Я взглянул на нее. Она, наверное, считала в моих глазах печаль, разочарованность и боль, – и не смогла скрыть смущения, как раньше это ей удавалось. Она отвела взгляд. И я сидел один на весь белый свет, непризнанный поэт, добродетель, верный пес, и сердце мое болело и изнывало, словно пронзенное словом, как копьем. Но я понимал: есть люди, которые, несмотря на всю свою состоятельность и самодостаточность, несмотря на все свои успехи и достижения, зависят, всё-таки, от мнения общества. Ведь именно это общество возносит их на пьедестал. Именно общество читает нарративы людям, предъявляя им определенные требования, которые такие, как Мисс Занятость, нарушить не могут — ибо в душе не уверены и боязливы. Когда я это осознал, разбирая шариковую ручку немецкого производства, улыбнулся, поняв: у нее просто другая картина мира, а у меня – мечты и зефиры в голове. Да, мне нужно просто любить, и всё. …и я сидел и был счастлив. Я знал, что жизнь прекрасной девушки сохранилась благодаря мне, а сам я имею такой длинный и витиеватый жизненный путь, что совсем уж скоро моя дорога начнет ветвиться. Пока мне не стоит сокрушаться на счет разных мнений — стоит лишь быть собой, и оставаться человеком добрым, милосердным и щедрым. Милосердным, добрым и щедрым.