Атмосфера глубоких страданий

Перед самыми соревнованиями Вонсуль говорит: «у меня проблема…», – с видом, будто вот-вот умрет. У нее в доме – женская половина. У нее есть спортивная юбка – и ничего другого спортивного под низ – и она с неприязненным и строгим видом отводит глаза, когда с ней заговаривает преподаватель вместо преподавательницы. У нее рукава не выше локтей, а декольте не ниже ключиц, а рубашки – всегда под горло – и все они были изготовлены у нее дома. У нее нерасплетающаяся коса, а на лице смесь вины и стыда – у нее проблема, и аж читается желание живот распороть, чтобы честь очистить. И конечно проблема не в этом. И заплыть – она не сможет. Мунсу слушает, как она мнется, с готовностью то ли рассмеяться, то ли стукнуть ее за очередную принесенную из отчего дома муть, но проблема оказывается прозаичней – и такая же драматически нерешаемая как для уроженки отчего дома. Но Мунсу смеется: «Так у тебя…», – когда ей то ли стыдливо, то ли сердито затыкают рот в пустой раздевалке: «эй!». И умиленно-жалеючи, готовая ухмыльнуться, и усмехнуться, и позу принять до ужаса довольную – Вонсуль это ненавидит, – гладит ее по щеке, треплет челку и по лицу, размазывая скуксенное выражение, и дергает ее в туалет. Наблюдая, каким ужасом постепенно наполняется лицо Вонсуль. – А точно… – Не заметят, – усмехается Мунсу, потому что Вонсуль точно хотела спросить, «можно» ли. Мунсу, конечно, ей запрещенное всегда разрешает. Конечно на свой страх и риск. Но даже зная, что пиздюли получать самой, Вонсуль ответственность за свое грехорпадение передать рада. На этот раз – тоже можно. И она – с чистой совестью абсолютно – дает стянуть с себя юбку, рейтузы вместо колготок… и хлопковые труселя, в худших бабушкиных традициях по мнению Мунсу, с, в еще более худших традициях, громоздкой прокладкой из какой-то пакли. Раздвигает ноги, между которых пристально смотрит Мунсу. Между которых кровь протирает недоступно-роскошной для быта Вонсуль хлопчато-бумажной салфеткой, потом скручивает до какого-то целлофанового щелчка тампон, и… Мунсу вставляет палец и тампон проталкивается куда-то в душу под непроизвольное "уффф..." сквозь зубы Вонсуль. Мунсу ржёт и шлёпает по трясущейся от стресса ноге, мол, это ещё не самое страшное, что ЕЙ предстоит, под "ЕЙ" конечно кокетливо имея в виду пушистую подружку подружки, от чего Вонсуль сверху еще и то ли корежит, то ли уже трясет. И выходит из кабинки. Через сорок минут плавания Вонсуль снова подходит, чуть-не плача и говорит, что кажется сейчас достанет его с маткой. Мунсу со скептично-кривым лицом наверное минуту думает, что та шутит, потом закатывает глаза, снова ведёт ее к кабинке, стягивает ужасный хлопковый купальник, садит на унитаз, разводит ноги и несмотря на жалобный скулеж в Вонсуль же закрытые губы, выдергивает тампон за нитку секунды за три. У Вонсуль снова трясутся ноги и она чуть не плачет от облегчения. – Сложно – потому что он сухой. Подольше бы поносила, и вылетел бы со свистом, – ждёт, пока Вонсуль кивнет, закручивает тампон в туалетную бумагу и выбрасывает свёрток в корзину. Тянется к гигеенической коробке за унитазом. Чуть подумав, достает прокладку и сует Вонсуль в руки. Она смотрит с такой благодарностью, что от тупизма ситуации, в которой Вонсуль зачем-то остается, Мунсу плохеет. Смотрит на Вонсуль в ожидании несколько секунд, та отвечает: –...порядок, – и возвращается домой по запарке с натуреллой, прилепленной к панталонам, шорох при снятии которой замечает бабка, потом мамка, после чего ее, конечно, как обычно порят, что укрепляет ее в решении все-таки начать их тайно носить. И не трогает ничего, кроме прокладок, до случайной шутки Мунсу про мастурбацию, после которой Вонсуль впервые пробует вставить в себя что-то сама, чтобы забыть об этом, как о страшном сне, до съезда из дома со скандалом из-за впервые надетых джинс.