Бескрылый феникс

      Мисс Бэйрд, вы конченая, беспросветная идиотка!       …именно эти слова внезапно стали словесным итеративом сегодняшнего дня. Воздух в Святом Мунго был особенно густым, будто погребальный дым, пропитанный привкусом страха и жжённой магии. Лирея быстрым шагом миновала окно, за которым смутно вырисовывались силуэты разрушенных зданий и тухло тлевших пожаров. Ей снова предстояло продираться сквозь дебри чужого провала, ворошить медицинские свитки и выпытывать у перепуганных практикантов, как можно было так бездарно застрять между мирами. Сейчас известие о старой знакомой казалось набившей оскомину неприятностью: магический госпиталь и без того слезливо оседал под землю от наплыва тех, кто уже никогда отсюда не выйдет.       Здесь, за невидимыми ревущими и сдающимися барьерами, война Грин-де-Вальда и магловского тирана слились в единый, сокрушительный поток, выплескивающийся в больничные коридоры. Стены больницы вздыхали, будто живое существо, пропуская внутрь новые порции ужаса, выбитые из магловских улиц. Целители с лицами, серыми от недосыпа и бессилия, курили пахучие пахитоски прямо в коридорах в пропитанный смрадом смерти воздух, и их дым казался единственным, что ещё поддавалось контролю. Проклятия, порожденные войной, были хищными, а раны — извращенными, и оставляли после себя не только физическую боль, а ещё и отпечатки на душе. Лирея видела их слишком много за последние годы.       Ее руки привыкли к дрожащим флаконам, к запаху обыкновенных спиртовых антисептиков и магловских анальгетиков, которые она, воровато озираясь, в первую очередь применяла где могла после диагностики. Каждая смена казалась бесконечной, выматывающей петлей, затягивающейся все туже. Крики снаружи, отголоски взрывов и сирен, сливались со стонами, доносящимися из палат.       Однако путь в эту палату казался спуском на нижний круг Преисподни. Ноги ватой проваливались вниз, словно в вязком сне, однако она всё ещё видела вокруг лимонные халаты и светлые персиковые стены, от которых уже болела голова. Дверь оказалась перед глазами слишком быстро.       — Лирея, дорогая, ну чего же ты топчешься? — запричитала подбежавшая миссис Пратт, перебирая флаконы в обеих руках, чтобы освободить хоть одну.       Лирее пришлось торопливо извиниться и открыть дверь. Пухлая медсестра с вечно охающими губами и мельтешащими руками тут же засеменила к тумбочкам, стараясь не споткнуться о чей-то забытый костыль.       — Прошлой ночью привезли ещё троих после «Тлеющего дыхания», — не унимала язык она. — Ты представляешь, бедная миссис Кинзи, она из соседнего квартала, знаешь, та, что держала лавку с пряностями? Вчера еще смеялась, а сегодня… — миссис Пратт вдруг замолчала, закашлялась, прикрыв рот рукой, и ее пухлые щеки покраснели, словно от стыда. — Я видала ее легкие… будто печка разбушевалась внутри. Целитель сказал, не выкарабкается. Бедняжка, даже не успела покаяться. А ведь скоро Рождество…       Лирея кивнула, не перебивая. Она знала миссис Кинзи. Значит, теперь она — обугленная статуя. Такая же, как другие.       — А вот этому, — миссис Пратт кивнула в сторону пациента, чьи ноги были бинтованы так плотно, что казались чужими, — вообще память подтёрли. Сказали, так будет лучше. Психика нежная, не выдержит воспоминаний…       Она снова запнулась, а взгляд Лиреи против воли метнулся к ширме слева. За покосившейся тканью, словно в страшном фильме, торчало облезлое, с редкими пучками пуха крыло. С низкой кровати свисала бледная, будто фарфоровая тонкая рука. Под этой призрачной кожей чётко виднелись ломаные линии: местами они торчали наружу, окаймляясь кровяными разводами. Миссис Пратт выронила из рук последний флакон и ахнула, её лицо приобрело нежно-салатовый оттенок.       — Боже милостивый! — прошептала она, прикрывая рот рукой. — А это что за ужас?       Лирея глубоко вздохнула, чувствуя, как слова сами сейчас сорвутся с губ, точно выстраданные.       — А это, миссис Пратт, — сказала она, глядя на перемолотое крыло, — моя личная и потому самая страшная аллегория на войну.