Шепот

Астарион долго и много врал себе. О том, что он не боится Касадора. О том, что личинка мозгоеда его освободила. О том, что его кошмары больше не реальны. О том, что молчаливая и закрытая Лижея годилась только на роль обманутой сладкими речами марионетки. Она казалась такой простой добычей: наивная и добродетельная, даром, что прожила на свете сто сорок лет; протягивающая руку помощи каждому на своем пути – будь он тифлингом, заточенным в клетку гоблином, лже-дьяволом или даже вампиром. С самого первого дня она раздражала и привлекала одновременно. Это было так странно: с презрением и чувством потери времени наблюдать за тем, как Лижея справляется о самочувствии чуть ли не каждого оборванца в роще, а потом – буквально через десятую свечи – стоит над Кагой угрожающей фурией, загораживая собой Арабеллу. Обходила по периметру весь лагерь, перекидывалась парой слов с каждым из союзников. Принесла Гейлу очередные магические перчатки, которые добыла с таким трудом в разрушенной деревне. Остудила воинственный пыл Лаэзель одной короткой фразой: «Разве не любой воин должен знать терпение?». Собрала вместо Карлах ее палатку, чтобы поистине горячая тифлинг не спалила все материалы к бесам. Долго слушала пространные речи Уилл о его незавидной судьбе. Поставила перед Шэдоухарт найденную в подвале аптекаря бутылку вина и что-то ей коротко сказала – что-то такое, отчего у жрицы Шар невольно улыбка на губы полезла. Подошла к самому Астариону и справилась о его самочувствии, поблагодарила за ночные дозоры. Невинно покраснесла, когда он, выученно и уверенно, растянулся в хитрой улыбке и бросил маленький комплимент ее красивым, разноцветным глазам. Светло-синий берилл и розовый танзанит – она сказала, что мать всегда считала ее глаза драгоценными камнями. И во многом была права… Добрая, тихая, сострадающая небожительница с драгоценностями вместо глаз – идеальная жертва. Астарион воспрял духом – это было слишком просто. Сколько подобных невинных овечек он уже соблазнил и заставил себя обожать? Не сосчитать… Лижея краснела от одного слова, от маленького комплимента, бросала на него осторожные взгляды, не решаясь подойти. Ну просто лакомый десерт, что так и прыгает в руки. Астарион уже сделал шаг вперед, чтобы присоединиться к ней у костра и увлечь в сладкую смесь беседы и флирта… А потом она едва не пронзила Мизору магическими иглами. Лижея была полна контрастов. Жалеющая и добродетельная к союзникам и всем убогим на своем пути. Беспощадная к тем, кто этих убогих обижал. Даже слишком беспощадная. Что-то скрывалось за этим… За этой ненавистью и злостью на Кагу, гоблинов в лагере, солдат гитьянки, что оставили после себя изуродованные трупы Кулаков. Но она никогда ничего не говорила, ничего не объясняла. И до поры до времени никто от нее этого не требовал. Астарион лгал себе. После пробуждения от очередного кошмара, когда хватка Касадора на горле ощущалась почти физически, он думал, что выбрал Лижею для своей трапезы наобум. Там, во сне, этот ублюдок… это чудовище в обличии смертного смотрело на него глазами, полными презрения, насмешки, злобы. Касадор декламировал свои «правила», и каждый звук этого отвратительного голоса вонзался под кожу острыми иглами. Это ощущалось реальным. Это было почти так же невыносимо, как в ту ночь, когда хозяин вырезал стихи на спине у отродья. Астарион кричал во сне от мучительной боли, от ужаса. Пытался убежать обратно в лес, но кровавый ошейник затягивал и так уже мертвое горло. Касадор возвышался над ним, натягивал поводок до жалобных всхлипов и смеялся. Приказывал вернуться. Астарион умолял о прощении, но ублюдок лишь расползался в ухмылке и не думал ослабевать хватку… А когда кошмар закончился, когда Астарион подскочил с лежанки с чувством заново пережитой смерти, в голове бились только эти бесовы правила. Он знал, что если продолжит их соблюдать, то так и сгинет безмолвным рабом. Куклой. Жалким отродьем. Даже личинка не поможет, если он сам через себя не переступит. И именно в этот момент его взгляд упал на Лижею. На Лижею, которая так беззаботно свернулась на спальнике около костра – ведь успела помочь всем собрать свои палатки, но лишь свою не поставила. «Да не изопьешь ты крови мыслящих существ» – эти слова пульсировали в голове, как раны на спине. Он должен был нарушить запрет. Она была для этого просто идеальна: спит так крепко и безмятежно, что наверняка даже не заметит, если он сделает все осторожно и тихо. Осознал катастрофу слишком поздно, уже в тот момент, когда, обнажив зубы, встретился глазами с ее холодными драгоценными камнями. В тот миг ее взгляд был так похож на его, что Астарион отскочил от волшебницы, словно от яркого луча солнца. Испугался, что она испепелит его в тот же миг. Но Лижея лишь поднялась осторожно и застыла на месте, не сводя с него изучающего взгляда. — Так, значит, это правда, — сказала она спокойным, слишком спокойным тоном, будто осматривала интересный артефакт. — Ты все-таки вампир. — Подожди… Ты знала?! — Астарион удивленно распахнул глаза, и все оправдания, которые он хотел на нее вывалить, застряли в горле. — Догадывалась, — коротко отозвалась волшебница. — После встречи с тем кабаном и твоей реакции на него. Вампир внутренне содрогнулся. Все же она заметила… Он не ожидал того, что во время небольшой лесной разведки, они с Лижеей наткнуться на труп животного, которое стало ему обедом прошлой ночью. Мало того, что почти не насытило после нескольких дней изнуряющих сражений, так еще и чуть не сдало Астариона с потрохами. Он пытался нацепить на лицо улыбчивую маску и рассказать ей страшную сказку о загадочном вампире, что живет в этом лесу, но все-таки она не купилась. И сейчас смотрела на него так, будто только что поймала неудачливого воришку у себя на пороге, а не опасного монстра. За те мгновения, что она молчала, Астарион успел десять раз пожалеть, что среди всего лагеря выбрал эту легкодоступную эльфийку, не подумав как следует. Но эта была наглая ложь, которую он скормил сам себе. Глубоко внутри он знал – выбрал ее, ибо уверился, что Лижея не воткнет ему кол в сердце, даже обнаружив острые клыки над своей шеей. И оказался прав. Он лгал безбожно, убеждая себя, что глазами следит за ней в каждом бою, только из-за страха потерять союзника. Придумывал себе глупые оправдания, когда выискивал в очередной сокровищнице на пути самый красивый кулон в цвет ее глаз: «Она нужна мне», «Нельзя терять доверие», «Она должна смотреть на меня с таким же восхищением, как в первую ночь…». Астарион добился своего: очаровал Лижею, покорил ее сердце и заставил упасть в свои объятия. Это было просто. Даже слишком просто. Долгое время он думал, что она и сама с ним играет: ну ведь не может столь рассудительная и осторожная женщина так просто лечь в постель с вампиром! Среди его прошлых жертв были умные люди. Подозрительные и мнительные, вокруг которых приходилось ходить месяцами и даже годами – просто потому что Касадору захотелось одного конкретного угощения. Они не спешили доверять обольстительному юноше, что улыбался так широко и искренне при каждой встрече, словно и правда был очень рад видеть. И при этом они даже не подозревали, кем Астарион был на самом деле. А Лижея все знала. И возлежала с ним в лесной чаще с таким спокойствием и умиротворением, будто это не имело никакого значения. Будто он не был сломлен, извращен ублюдочным садистом, что находил особое удовлетворение в мучениях. В тех мучениях, когда боль физически стирает твою память, личность, все прошлое, оставляя только это тело, которое отныне тебе даже не принадлежит. Тело не раба, а куклы – безвольной марионетки, обреченной исполнять чужую волю. Мучения, которые оставляют только одно – страх, боль и ярость. Но Лижея не видела в нем этих отпечатков. Еще бы – маска всегда была безупречна. Маска угодливого любовника, слегка циничного, но участливого компаньона, безупречного оратора… Она смотрела на нее и ожидаемо обманывалась. Так Астарион думал. Да вот только обманывался он сам, раз за разом одергивая растущее желание быть все ближе. Он ругал себя по утрам, когда обнаруживал в руках ткань одной из ее пижамных рубашек. Одергивал себя каждый раз, когда хотелось взять за руку – лишь бы только не навернулась с обрыва, занятая собственными мыслями. Он ненавидел себя за то, с каким трепетом заботился о ней после каждой «дегустации» ее крови. О, ее кровь… Она переливалась во рту ярким и сочным букетом, словно самое дорогое на свете вино. Быть может, дело в Плетении, что пронизывало каждую клеточку ее тела, а может – еще в чем, но… За это время Астарион успел испробовать множество тел: гоблины, кобольды, зенты, гитьянки, неудачливые абсолютисты, что попадались на пути. Лижея не возражала против того, чтобы он использовал свои зубы, как оружие. Это казалось немного странным, учитывая ее почти святой пацифизм, но Астарион не смел жаловаться и даже мог это объяснить. Она стала лидером, а значит, должна быть прагматична. И это лишь доказывало, что волшебница не совсем безнадежна. Но все равно ни один из этих вкусов не мог сравниться с ней. Возможно, это все было лишь самовнушением, но в каждой капле этой крови он чувствовал давно забытую сладость меда, терпкость дорогого алкоголя, едва ощутимую кислинку винограда в послевкусии. Такой калейдоскоп, такой восторг… Ее кровь пьянила похлеще спиртовой настойки, но при этом не жгла горло и желудок огнем, нет. Она обволакивала его давно мертвое нутро теплом жизни, привносила в него силу, мощь, чистый разум. Каждый глоток ощущался блаженством, маленьким возрождением. И стоило лишь оторваться от нежной шеи, как в голову лезла одна и та же мысль: «Касадор ее не получит. Я оставлю ее себе». Да. Оставить, присвоить, никому не позволить прикоснуться! Эта тихая волшебница никому не достанется. Он привяжет ее к себе навечно и, когда найдет способ вырвать ублюдку его мертвое сердце, она останется рядом. Не потому что захочет. А потому что не сможет иначе. Ведь это именно то, что говорили замыленные лица перед тем, как он приглашал их в особняк хозяина: «Я же не смогу без тебя!.. Но… если тебе действительно нужно уехать, позволь хотя бы попрощаться, как подобает». Какая тошнотворная наивность, что убивала в нем последнее человеколюбие и приводила сотни этих мыльных рож к смерти. Смерти такой же бесполезной и бессмысленной, как они сами. Но с Лижеей он не собирался прощаться. Ею он собирался обладать. До тех самых пор, пока у нее будет, что ему дать. Таковы были его намерения. Ложь. Все ложь до последней мысли. Это стало очевидно, когда Астарион тайком проследил за Лижеей: она вдруг посреди ночи вылезла из палатки и тенью скользнула куда-то в маленький лес на горном перевале. Вряд ли заметила, что он бодрствовал. И это только подстегнуло любопытство. А оно, в свою очередь, привело лжеца в ловушку… Астарион не мог сдвинуться с места, когда застал ее танцующей под луной. Почти в таком же платье, как тогда… С такой же легкостью в каждом движении. В свете луны, что делала ее похожей на небожительницу. В памяти немыслимым пожаром вспыхнула та самая ночь… Площадь нижнего города. Толпа ликующих людей прямо перед сценой, по которой парит в воздухе молодая эльфийка, похожая на нимфу. Она купается в овациях, в мелодии барда – словно сливается с каждой нотой, с каждым тактом. В ней – свобода. В ней – радость. В ней – беззаботное счастье. Все то, чего у него нет. Астарион наблюдает за ней уже не первый вечер. Он, словно жалкое ничтожество, обреченное на вечные муки, только и может, что наблюдать за ее полетом из тени и скрипеть зубами. Она уйдет со сцены, упадет в теплую постель, а на утро проснется и продолжит улыбаться свету своей жизни. А ему нужно привести еще одну жертву, чтобы хозяин кинул жалкую крысу в качестве поощрения и отправил спать в комнату без окон, а не бросил в псарню на растерзанию тюремщику… В этом нет справедливости. Почему ей – внимание, счастье и веселье, а ему – боль, нестерпимый голод и пытки?.. Он не может оставить это просто так. Он не может развернуться и уйти, как делал в прошлые вечера, нет… Он принесет Касадору это сладкое, невинное угощение, чтобы больше не смело напоминать о его собственной ущербности. — Стыдно признать, саэ, но вы покорили мое уже давно забывшее волнение сердце. — Отчего же стыдно? — Ну как можно! Вы столь молоды, элегантны, добры. Не пристало мне стоять на пути у ваших влюбленных взглядов в сторону изящных юношей. — И все же от этих «юношей» вы меня утянули! — смеется сладость. — Значит, на пути у моего взгляда встать хотели. — Каюсь, виновен, — Астарион тяжело вздыхает и даже мимолетно проводит ладонью по лбу – изображает абсолютный стыд и покорность. Видит – она расплывается в довольной улыбке, искренне веря, что он очарован одним ее присутствием. — Примите ли вы от злосчастного преступника этот скромный знак внимания? В его руках красуется не самый дешевый букет. Столько там было намешано цветов, но окрас их выбран не случайно: оттенки синего и розового смешивались в одно единое полотно, образуя что-то невообразимо красивое. — Вы столь любезны, — игриво улыбается сладость, принимая в изящные руки красивый букет. — Наверняка стоило немалых усилий подобрать его в двух цветах моих глаз. — Все они окупились, как только я узрел эти прекрасные глаза так близко от своих. Это было так просто. Опять же – слишком просто. Нет ничего сложного в том, чтобы обмануть и заговорить молодую барышню, жадную до чужого внимания, граничащего с раболепием. Это было очевидно и ранее – ведь она всегда принимала подарки только от тех, кто пел оды громче всех. Увлечь ее в дорогой ресторан было проще простого. Она даже не обратила внимание на то, что он ничего не ел. Все щебетала о своих выступлениях, словно и правда Птичка, как ее звали люди. Развесила прелестные ушки, слушала, как он лил в них отравленный мед. А потом… Задыхалась под ним, молила о большем. Вцеплялась ноготками в его спину и почти кричала, пока он ритмичными толчками лишал ее сил и воли на любое сопротивление. Подчинял. Заставлял себя желать все сильнее и сильнее. Это было просто. Интуитивно. Пока она металась под ним и тонула в вязком болоте наслаждений, он думал о том, что еще несколько встреч и можно будет начать ее ломать. Потихоньку. По одной изящной струне ее души за раз… Обратиться благодетелем, советчиком, защитником. Заставить поверить – он ее убережет, приласкает, вкусно накормит, подарит все, что она хочет. Она лишиться воли окончательно, впадет в зависимость, отдаст ему свое сердце, а потом… Потом он вырвет эту добродетельную наивность из ее души, заставит упасть на самое дно, ползать перед ним на коленях и умолять о внимании. Ее придется отдать Касадору на обед, ведь хозяин быстро поймет, если Астарион найдет слишком занятное развлечение. Цена за такое непомерна, но пока он верен хозяину и действует по его приказам, ничего не произойдет. Наверное. План был полностью готов в тот момент, когда она зашлась в судорогах оргазма, и Астарион впервые за много лет почувствовал настоящее предвкушение… Да вот только плану не суждено было сбыться. С рассветом эта птичка упорхнула из Ласки Шаресс и больше никогда не появлялась на площади по вечерам и ночам. От болтливых горожан он узнал, что она все еще давала представления под ярким светом солнца, а это могло значить только одно – раскусила. Может, не поняла все до конца, но… все равно больше не рискнула появиться на площади ночью. Астарион помнил, что ненавидел себя в тот момент. Прокручивал в голове весь вечер и пытался понять, где же облажался, где прокололся и дал этой сладости разглядеть свои истинные мотивы. Так и не понял. Но со всей ненавистью и болью, что принес этот провал, и с пыточной «поркой», которой подверг его Гоуди за неудачу, поклялся – он найдет эту прыткую сладость и доведет дело до конца. И вот она танцевала перед ним, с благоговением взирая на полную луну. А он даже не мог понять, как вообще можно было узнать в Лижее ту беззаботную птичку. Куда подевалась та легкость, те наивные речи и огромные глаза, что вмещали в себя целую вселенную? Наверное, потерялись где-то в ворохе ста двадцати лет, что они не виделись… Возможно, умерли вместе с ее братом, с которым она беседовала в танце, взирая на лик его богини. С тех пор ложь посыпалась, потеряла свою выверенность и правдоподобность. Обратилась в хаос. И в этом беспорядке Астарион потерялся, сам не до конца понимая, что чувствует. Что должен чувствовать. Что должен играть. Маска трещала по швам и рассыпалась в труху глубоко внутри, обнажала его уродливое, трусливое нутро, которое он даже не мог увидеть в зеркале. Нутро, изрезанное когтями Касадора, избитое плетью Гоуди, разорванное и расчленное двумя сотнями лет абсолютной черноты. Умерщвленное жестокостью, отвратительным смехом и равнодушием. Забытое вместе с прошлой жизнью. Озлобившееся вместе с ним. Там не было места тому, что пыталось родиться. Но и сопротивляться этому росту нутро не могло… — О чем ты думаешь?.. Тихий шепот ворвался в уши, выдернув вампира из омута собственных мыслей. Он дернулся от странной дрожи, что прошла по телу, и тут же обернулся, пытаясь понять, что происходит. Палатка Лижеи. Гаснущий закат. Плато с яблоками. Она сама, что лежала рядом, укрытая лишь плотным одеялом. Длинные волосы ее разметались по двум подушкам, и Лижея смотрела на Астариона внимательно, сверкая своими драгоценными камнями в огнях заходящего солнца. Точно. Он же обещал ей «второй раунд». — Разумеется, о том, насколько ты прекрасна… — Он обворожительно улыбнулся и склонился над ее лицом, оставив на пухлых губах едва заметный отпечаток. Даже если бы захотел, не смог сказать ей правду. Ведь и сам толком не мог объяснить, о чем именно думал в моменте. — Правда?.. Снова этот шепот. Он вонзался даже не в уши – долетал до маленькой точки на груди и расползался по всему телу полчищами маленьких мурашек. Не такими, как при любом сальном комплименте. При касании отвратительных пальцев, переполненных жиром или жестокой сталью. При ощущении отчаяния от распирающей боли внутри… Нет, эта дрожь чувствовалась иначе. Но как именно – Астарион не мог понять. — Разумеется, — он расплылся в улыбке. — О чем еще я могу думать, лежа с тобой в постели? Ты сегодня побила все рекорды по благотворительности, дорогая! Даже уняла мое нескончаемое раздражение от тех ловушек, расставленных на деревьях. Знаешь, твои руки определенно – часть божественного. Еще никто и никогда не делал мне такой массаж… Последнее слово Астарион выдохнул практически ей в губы, вызвав ожидаемый и желаемый эффект – Лижея тут же залилась краской, спрятав свои пухлые губки под тканью одеяла. — Я всего лишь выбрала из твоих волос ветки и уняла боль, — тихонько отозвалась она. — Как бы сильно тебе ни шла скромность, порой она переходит все границы, — наигранно разочарованно вздохнул он, как бы невзначай проводя пальцем по ее щеке. — Не скрывай своих достоинств, дорогая. Они бесконечны. — Скажешь тоже… Заведя руку за спину, Астарион с силой сжал край теплого пледа. Почему этот шепот пробирает его до костей? Она что, наложила на свой голос какие-то чары?.. Нет, глупо. Совсем не в стиле Лижеи. Эта поборница дисциплины считает, что магию нужно использовать только в крайнем случае – а в иных обстоятельствах нужно учиться обходиться своими силами. Как нетипично для волшебницы. Но очень характерно для путницы, что провела сотню лет в одиноком изгнании. — А почему ты говоришь шепотом? — Астарион склонился над ней и произнес вопрос почти заговорщицки, так же тихо и интимно. — Не хочу портить момент. — О, дорогая, что за глупости?! Как твой прелестный голосок может хоть что-то испортить? — Да прекрати ты уже… — Лижея уткнулась носом в подушку и едва ощутимо стукнуло его по плечу ладонью. Астарион на пару мгновений прикрыл глаза, ощущая, как эта тихая вибрация расползается чем-то абсолютно незнакомым по его холодному телу. Странно… В том не было болезненной дрожи, ожидание наказания или очередного унижения. Не было страха, отчаяния, не было потребности закричать или разорвать плоть говорящего на куски… Лишь странный, робкий покой. Такой незнакомый. И непонятно, откуда взявшийся. Что это с ним сегодня, интересно? Может, опьянение от крови инквизитора гитьянки еще не прошло? — Что значит «прекратить»? — Астарион усмехнулся во весь рот и мягко отстранил лицо Лижеи от мягкой ткани. Ухватил ее пальцами за подбородок, вглядываясь краснотой своих агатов в сияющие танзанит и берилл. — Ты сегодня ведь героиня дня! Едва ли мы бы выбрались из тех ясель в абсолютной целости, не найди ты вход в святилище Латандера. — Это Гейл его нашел. — Только потому что ты обратила внимание на те статуи! — фыркнул вампир. — Думаешь, наш саэ «Мистра меня покинула, я страдаю безмерно» додумался бы сам?! — Не говори так. Ему непросто, пусть он и совершил ошибку. Питаться магией ему приходится вынужденно, как и тебе – кровью. Это мучительно. — Знаешь, меньше всего на свете я хочу говорить о Гейле, — хмыкнул Астарион, особенно противным тоном выделив имя волшебника. — Особенно сейчас, когда мы с тобой лежим обнаженные. Еще более уместного момента для фразы «третий лишний» я не могу себе представить. Лижея едва слышно захихикала, но, честности ради, вампир не соврал ни в одном слове. Раздражало, что она повадилась так часто заводить разговор об этом любителе книг и пространных бесед о бывшей. Если бы она хоть раз осознала его двусмысленные предложения о «дискуссии за чаем», даже появился бы повод беспокоиться… Но нет. Нельзя позволять ей думать об этом дольше пары тресков свечи… — Лучше давай вернемся к нашей предыдущей теме… На чем мы там остановились? — Астарион мурлыкнул ей это на ухо и сгреб волшебницу в крепкие объятия – именно так, как ей нравилось. Он знал это наверняка. — На… — Ее изящное лицо тут же вспыхнуло, а шепот полился в уши медом еще слаще прежнего. — На… «втором раунде»… — Ах, точно. Как некультурно с моей стороны заставлять тебя ждать десерт столь долго. Позволь исправиться… — Подожди. — Лижея мягко положила изящные пальцы на его губы. — Я… Я бы тоже хотела к тебе прикоснуться. Можно? Астарион замер на мгновение, уставившись на волшебницу абсолютно пустым, ничего не выражающим взглядом. Она хочется прикоснуться?.. В памяти истинно мучительной вспышкой сверкнули воспоминания: когти Касадора, что сдирали кожу с его лица снова и снова, пока не оставалось сил даже кричать; жирная ладонь, давящая на поясницу; грубые руки, заламывающие плечи; несколько женских пальцев, что бродили по телу одновременно, словно муравьи под кожей; раскаленное лезвие в руках, что обратились в кости, разрезающее его от шеи до паха… Нет, абсолютно точно он больше никому не позволит к себе прикоснуться. Но очень мило с ее стороны об этом спросить. — Дорогая, ну что за глупости! — В голосе его – фальшивый мед, сладость которого скрывает яд и злобу. — После такого тяжелого дня тебе определенно нужно расслабиться. Я буквально чувствую, как ты напряжена. Дай мне позаботиться о тебе. Пальцы спали с губ, и Лижея больше ничего не сказала – лишь покорилась. Вряд ли она что-то заподозрила… Слишком устала и измождена ранами от меча инквизитора, чтобы спорить – только и всего. А Астариону это и на руку. Он опускает ее на постель из одеял, чувствуя тепло чужих губ на своих. Выверенными, выученными движениями проводит ладонями от ее шеи до самого живота, задержавшись на боках. Там – чувствительное место. Когда он касается изгиба ребер, она вздрагивает и закусывает губу в чувстве неги. Медленно возвращается к груди пальцами, обводя по кругу ареолы сосков, но не касаясь их напрямую – ей не нравится, он знает это очень хорошо. Губы ложатся на тонкую шею, но клыки Астарион оставляет при себе – он не хочет рисковать ее расположением ради мимолетного насыщения. Лучше подождать, пока она сама попросит. Язык скользит по выступающей венке на шее, и этого достаточно, чтобы Лижея сама откинула голову и, едва дыша, вцепилась ему в плечо короткими ногтями. Язык оставляет влажную дорожку на ключицах, на ложбинке меж грудей, спускается к животу… Она уже вся дрожит от предвкушения – прекрасно знает, что он собирается делать. Она любит это, даже если никогда не признается. Ее тело говорит за нее. Оно дрожит, когда язык проскальзывает в маленькую ложбинку пупка, и Лижея не выдерживает – тихо стонет. Астарион уже чувствует запах ее возбуждения… Язык скользит еще ниже, и вампир удобно устраивается между ее раскинутых ног, устраивая их на плечах. Он знает – она обожает томные ожидания и медленные муки, но вряд ли сегодня их оценит. Измождена, измучена долгой битвой и дорогой… Астарион знает, что поможет ей уснуть. Он накрывает клитор губами с аккуратной лаской, сразу втягивая чувствительную кожу в себя. Сверху раздается задушенный стон, а ноги у него на плечах разъезжаются в стороны еще сильнее, явственно намекая, что он все делает правильно. Он помнит точно, что ей особенно нравится: касается самого нежного места кончиком языка, скручивает его в кольцо вокруг, натирая с каждой секундой быстрее и быстрее. Он слышит, как дыхание у Лижеи сбивается, как она не может сдержать собственных стонов экстаза, упираясь пятками ему в плечи. Но не останавливается, лишь ускоряется, касаясь клитора почти самым кончиком языка. Ждет. Ждет тех самых слов, которые обязательно должны последовать. — Ас… Астарион… — шепчет она уже почти в забытье и тянет руки к его плечам. Этот шепот снова прилетает в уши сладким ветром, но вампир заставляет себя отбросить это неопознанное чувство. — Пожалуйста… — Что, «пожалуйста», радость моя? — Он отрывается от нее, смотря в разноцветные глаза взглядом, полным фальшивого довольства. Язык он заменяет пальцами. Холодные подушечки ложатся прямо на разгоряченное лоно, ласкают так же нежно и страстно, но без прошлого напора. Он знает – пальцы она тоже любит. Возможно, еще больше, чем язык. Заходится в немых криках, закатывает глаза и шепчет мольбы, когда он входит в нее сразу двумя. Извивается, словно змея, пока они двигаются внутри нее, наращивая амплитуду с каждым толчком. Судя по реакции, это ее самая любимая ипостась близости. Поэтому Астарион всегда оставляет ее на особенные дни. Сегодня – не такой. — Прекрати… — Лижея почти хнычет, закрыв лицо руками. — Ты же прекрасно знаешь! — Что я знаю? — Астарион делает почти невинное лицо, надавливая пальцем на чувствительную кожу под ее громкий вздох. — Милая, ты же сама не любишь эту ментальную связь… Так что тебе придется сказать, чтобы я понял… — Возьми меня… — шепчет она, глядя ему прямо в глаза, и это ощущается сладким ударом под дых. — Пожалуйста… — Вот так бы сразу. Он выпрямляет спину, возвышаясь над ней, словно бог над своей верной последовательницей. Мягко проводит раскрытой ладонью по животу и расправляет плечи, обнаруживая ее жадный взгляд на своей груди. Делает это специально – оттягивает самый главный момент, ровно так, как ей и хочется. Лижея и правда полна контрастов. Она нетерпеливая в постели, но вместе с этим очень любит, когда кто-то заставляет ее терпеть… Астарион входит в нее медленно, внимательно следя, как закатываются разноцветные глаза, как откидывается на подушку голова. Как томно раскрываются эти пухлые губы, выпуская из горла сдавленный стон. А потом – резкий толчок в податливое тело, что принимает его без единого сопротивления. Лижея захлопывает себе рот, лишь бы не вскрикнуть на весь лагерь. А вампир не дает ей и шанса себя удержать. Еще один толчок. И еще. Еще. Сначала медленно, почти мучительно, постепенно наращивая темп. Он наблюдает, как она снова теряется в омуте похоти. Как тонкие руки тянутся к нему, и он милостиво следует за ними – наклоняется, обнимает ее под спину и позволяет впиться ногтями себе в спину, не сбавляя темпа. Он мастерски имитирует собственное наслаждение – стонет ей прямо в острое ухо, едва ощутимо прикусывая его кончик. Чувствует, как она задыхается, как все тонкое тело пронзают спазмы. Точно угадывает момент – бедра замирают под разочарованную и умоляющую мольбу, а потом вонзаются в ее пах с силой и пошлым, хлюпающим звуком. А потом еще. Еще и еще. Лижея на грани. Она бьется в его руках пойманной птицей, и Астарион уже готовится сыграть для нее самый чувственный оргазм из всех возможных… — Умоляю… Астарион распахивает глаза: этот чертов шепот бьет по голове тяжелее обуха. Прямо на ухо, теплым дыханием опаляя раковину, проникает в мозг еще быстрее личинки. Взрывает голову настоящим фейерверком. Оглушает. Ослепляет. Выворачивает все мышцы наизнанку сладостной истомой. Вырывает из груди искренний вздох шока, палит внутри давно забытую вспышку блаженства… Вспышка погасла так же быстро, как и возникла, оставив вампира поистине опустошенным. Он уперся лбом в ткань подушки, почти зарылся в нее, спрятав от Лижеи распахнутые в ужасе и шоке глаза. Что это сейчас было?.. Уже успел напрочь забыть это чувство. Не испытывал его, наверное, лет двести… — Астарион?.. — робкий голос Лижеи тут же вернул в реальность и заставил сбросить с себя наваждение. — Ты в порядке?.. — Ох, дорогая, ты еще спрашиваешь?.. — Он рассмеялся утробно, приподнимаясь на локтях и почти сразу покидая ее тело – помнил, что ей не нравилась эта «сцепка послевкусия». — Ты меня с ума сводишь. Еще немного, и я точно потеряю рассудок раньше, чем личинка обратит меня в мозгоеда. У Лижеи была одна особенность, которая всегда играла вампиру на руку – у нее все эмоции обычно на лице написаны. И вот сейчас по этому внимательному выражению Астарион быстро понял – на такую глупую лесть даже она не купилась. Этот настоящий оргазм сбил с него все маски. Нет. Нет-нет-нет. Нельзя дать ей возможность подумать. Потому что если начнет думать – потом не остановится. А результат ее размышлений обычно верен просто до тошноты. — О, не смотри на меня так! — Он усмехнулся и оставил у нее на плече почти целомудренный поцелуй. — Просто прими то, что ты – самое сладкое угощение из всех, которые я мог желать. И перестань надумывать. Давай лучше тебя оботрем… Он не дал Лижее возможности хоть что-то возразить: тут же откатился на спину и достал с края одеяла стопку белой ткани. Усмехнулся, представив, как завтра она будет тщательно стирать ее в реке, пряча бордовые щеки. Еще пару дней после бурной ночи она ходила и вспоминала свой экстаз, заливаясь краснотой чуть ли не каждую свечу. Это было хорошо. Означало, что Астарион держал ее крепко в своих сетях. Он мягко прошелся тканью по всему ее телу, стирая липкий пот и влагу между ног. Когда он напоследок коснулся все еще пульсирующего лона, почувствовал холод собственного семени, медленно покидающего ее тело… Тут же одернул руку, когда Лижея едва ощутимо вздрогнула – ей не нравились прикосновения после. — Все, отдыхай, — бросил он, покрепче закутывая волшебницу в одеяло. — А ты?.. — Пойду в лес, поищу себе что-нибудь на ужин, — оскалился вампир, проводя языком по своим клыкам. — Ты, знаешь ли, дорогая, пробуждаешь нестерпимый голод. Астарион вылетел из палатки почти молниеносно. Лижея ничего не сказала, не попыталась остановить или окликнуть, но он все равно чувствовал на себе ее внимательный взгляд. Он не пошел в лес. Стоял на краю обрыва и смотрел на храм Латандера, что казался лишь маленьким зданием с такого расстояния. Думал. Не мог понять, что вообще сейчас случилось. Астариона устраивало то, что близость с Лижеей не оставляла после себя отчаяния и желания снова умереть. Это было… приемлемо. Ровно настолько, насколько возможно и нужно для исполнения собственного плана. Но что случилось сегодня? Почему так выворачивало от ее голоса? Нет, не от голоса, а от шепота... Что это такое? Откуда взялась эта дрожь, эта слабость, это блаженство, давно потерянное и забытое в веках?.. Он думал и не находил ответа. Но почему-то казалось, что где-то там, за горным перевалом и яслями он его отыщет. И далеко не факт, что ответ ему понравится…