Трисам

Ванная в поместье Малфоев была просторной, как хорошая гостиная, и вся отделана чёрным мрамором, отчего пар от горячей воды казался особенно густым и молочным. Гермиона стояла под мощными струями душа, широко расставив свои гладкие, загорелые ноги. Струи, ударяя в мрамор и её кожу, наполняли комнату шумом водопада. Она водила насадкой душа вдоль внутренней поверхности бёдер, направляя тёплую пульсирующую струю прямо на свою промежность, чувствуя, как приятное напряжение растекается от клитора к низу живота. Она закинула голову, позволяя воде омывать шею и грудь, когда дверь бесшумно открылась. — Как спалось, моя дикарка? — в воздухе, наполненном паром, прозвучал сладкий, знакомый голос. Люциус, уже одетый в утренний шёлковый костюм цвета сливок, стоял в дверном проёме. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по её мокрому телу, задерживаясь на изгибе талии, на темных завитках волос между ног, нагрубевших розовых сосках, выступавших из-под струй воды. Он не спеша снял сорочку, бросив её на пол, и приблизился. — Хорошо, — задыхаясь от воды и его внезапного появления, ответила Гермиона, но не прикрылась. Ей нравилось, как он смотрит. Как владелец смотрит на свою собственность. В этом была своя, извращённая безопасность. — Вижу, — он протянул руки, обхватив её мокрые плечи своими длинными пальцами. Его прикосновение было твёрдым, властным. Большие пальцы впились в мышцы у основания её шеи, заставляя её выгнуться. — Уже приводишь себя в порядок для нового дня? Или для меня? Не дожидаясь ответа, он сбросил брюки и, полностью обнажённый, шагнул в объятия воды и пара. Его тело, поджарое и сильное для его лет, с чёткой сединой на груди, прижалось к её спине. Он плюхнулся в заполненную ванну, увлекая её за собой, и вода хлынула через край. — Давай, иди ко мне, — его шепот был горячим в её мокрое ухо, пока его руки скользили по её животу к груди. Он повернул её лицом к себе и захватил её губы в жёсткий, требовательный поцелуй. Его язык тут же проник в её рот, влажный и настойчивый. — Покажи, как ты хочешь меня. Скажи. — Я хочу… — начала она, но он перебил её, ущипнув оба её соска между большими и указательными пальцами, — не резко, но достаточно сильно, чтобы по её телу пробежала волна острого, сладкого боли удовольствия. Она вскрикнула в его рот. — Не словами, — прошипел он, отпуская её грудь и опуская одну руку между её ног. Его пальцы легко нашли её влажный, распухший от воды и возбуждения клитор. — Вот так. Твоё тело никогда не лжёт, Гермиона. Он начал водить пальцем по её чувствительному бугорку, сначала медленно, затем быстрее, а другой рукой притянул её ещё ближе, чтобы она могла чувствовать его стоящий, твёрдый как камень член, прижатый к её животу. Она застонала, её бедра начали двигаться в такт его пальцам. Она была готова. Более чем. — Лу… Люциус, пожалуйста… — «Пожалуйста» что, милая? — он дразнил её, не останавливая движений руки, но и не давая того, чего она жаждала. — Войди в меня. Сейчас же. Его низкий смешок прозвучал у неё над ухом. Он поднял её, будто она не весила ничего, и посадил себе на бёдра, спиной к его груди. Вода вспенилась вокруг них. Одной рукой он раздвинул её половые губы, обнажив вход, а другой направил свой член. — На, получай, — просто сказал он и одним мощным, без прелюдий толчком вошёл в неё до самого основания. Гермиона вскрикнула, её голова откинулась на его плечо. Он заполнил её полностью, растягивая, принося ту самую боль-наслаждение, которая сводила её с ума. Его руки снова впились в её бёдра, и он начал двигать её вверх-вниз по своему колу, задавая быстрый, неумолимый ритм. Фрикции были грубыми, влажными, шумными. Звук их тел, шлёпающих о воду, её стонов, его тяжёлого дыхания — всё это смешалось с гулом воды из душа. — Вот так, моя грязная, маленькая маглорожденная шлюха, — рычал он ей в ухо, вбиваясь в неё с каждым толчком всё глубже. — Ты это обожаешь. Обожаешь, когда с тобой так обращаются. Признайся. Она не могла говорить. Она могла только стонать, её руки вцепились в края ванны. Одной рукой она нащупала свой клитор и начала тереть его в такт его яростным толчкам. Это было слишком, это было животно, и она уже была на грани. — Кончай, — приказал он, ускоряясь, его живот шлёпался о её ягодицы. — Кончай на моём члене. Сейчас. Его приказ, его полный контроль сработали как спусковой крючок. Волна оргазма накрыла её с такой силой, что её тело затряслось, а внутренние мышцы судорожно сжали его член. Она кричала, беззвучно, захлёбываясь паром и наслаждением. Чувствуя её пульсации, Люциус издал низкий стон и, с силой вдавив её на себя, замер. Горячие толчки его спермы выстрелили в неё, наполняя её, и он прорычал что-то нечленораздельное прямо в её мокрые волосы. Они так и сидели несколько минут, дыша на разрыв, в остывающей воде, смешанной с их соками. Его руки расслабились, скользя по её животу. Именно тогда, пока её тело ещё трепетало остаточными конвульсиями, а разум был затуманен, к ней вернулась её мысль. Смелая, безумная. — Я хочу её, — выдохнула она, почти неосознанно. — М-м? — он лениво провёл губами по её шее. — Нарциссу. Я хочу… нас троих. Люциус замер. Затем его грудь заходила ходуном от беззвучного смеха. — Боги, ты неисправима. Я только что трахнул тебя до потери пульса, а ты уже строчишь новые планы. — Он повернул её лицо к себе, его глаза блестели азартом и… одобрением. — Да она ханжа и пуританин. Она уже не трахалась хрен знает сколько после того, как родила Драко. Не думаю, что она вообще помнит, как это. Хотя… — его взгляд стал задумчивым. — Конечно, я не сомневаюсь, что моя снежная королева ходок налево, но вот по девушкам… не слышал. Холодна, как могила. — Ты не пробовал растопить лёд, — тихо сказала Гермиона, её пальцы слегка поцарапали его волосатую грудь. — А я хочу попробовать. Люциус рассматривал её с неподдельным интересом, как учёный рассматривает интересный эксперимент. — Если хочешь, говори с ней сама. Моё благословение, — он погладил её по волосам, прижимая к себе. В его голосе сквозило снисходительное любопытство владельца, которому предлагают новую забаву для его зверинца. — Я не против такого… зрелища. Но готовься к поражению, дорогая. Её сердце, если оно у неё есть, давно превратилось в алмаз. *** Библиотека встретила её ледяным молчанием. Гермиона, одетая в простое платье из зелёного шёлка, которое Люциус купил ей на прошлой неделе, чувствовала, как её кожа под тканью горит от утренних воспоминаний и предвкушения. Она ждала десять минут, прежде чем услышала лёгкий шорох. Нарцисса появилась из-за стеллажей, словно материализовалась из теней. Она была в платье цвета серебряного инея, облегающем её идеальную фигуру, как перчатка. Её волосы были убраны в безупречную, но невыносимо сложную причёску. Она остановилась, увидев Гермиону, и её лицо не выразило ничего, кроме лёгкого, холодного удивления. — Мисс Грейнджер. Вы затерялись? Покои моего мужа в восточном крыле. — Я знаю, где его покои, — твёрдо сказала Гермиона. Она сделала шаг вперёд, и её взгляд упал на руки Нарциссы. Длинные, белые пальцы с безупречным маникюром сжимали старый фолиант так, что костяшки побелели. Она нервничает, — с внезапной ясностью поняла Гермиона. Или злится. Или и то, и другое. — Я пришла поговорить о том, что вы видели, — продолжила Гермиона, опустив глаза на высокий вырез платья Нарциссы, где на безупречно гладкой коже виднелась едва заметная пульсация вены на шее. — Я вижу многое, — голос Нарциссы был ровным, но в нём проскальзывала сталь. — В основном то, что мне не хотелось бы видеть. Вы думаете, у меня нет глаз? Или чувств? — Я думаю, у вас есть и то, и другое, — выдохнула Гермиона. Она приблизилась ещё на шаг, нарушая личное пространство аристократки. Теперь она чувствовала её запах — мороз, белые лилии и что-то горькое, полынное. — И я думаю, вы скрываете их под метровым слоем льда. Мне интересно, что под ним. Нарцисса не отступила. Её ледяные глаза вспыхнули. — Вам интересно? Вы, девочка, которая приходит в мой дом, спит с моим мужем в моей ванне, и вам интересно, что я чувствую? Это наглость, граничащая с идиотизмом. — Это не наглость. Это предложение, — Гермиона почувствовала, как адреналин ударяет в кровь. Она вспомнила приказ Люциуса, его руки на её бёдрах. Она вспомнила её собственный крик. И она использовала это. — Вы прячетесь. От него. От себя. Я вижу, как вы смотрите. Не на меня. На нас. Вам… интересно. И вам больно. Я предлагаю заменить боль на что-то другое. — На что? На ваши дешёвые ласки? На его снисходительное внимание, подаренное, как милостыня? — ядовито спросила Нарцисса, но её дыхание участилось. Её взгляд упал на губы Гермионы, затем, против её воли, скользнул вниз, к вырезу платья, где виднелась ложбинка между грудями. — Нет, — прошептала Гермиона. Она медленно подняла руку, давая той время отпрянуть, отшвырнуть её. Но Нарцисса замерла, как олень перед светом фар. Гермиона коснулась кончиками пальцев тыльной стороны её руки, той, что сжимала книгу. Кожа была холодной и невероятно мягкой. — На внимание. Настоящее. Моё к вам. Ваше ко мне. Без него. Или… с ним. Но на наших условиях. Чтобы мы решали, что нам нравится. Нарцисса вздрогнула от прикосновения, но не отдернула руку. Её губы слегка приоткрылись. Она, казалось, боролась сама с собой, её горло сглотнуло. — Вы… предлагаете заговор, — наконец выдавила она, и в её голосе прозвучала не только ярость, но и хрипотца, которую Гермиона никогда раньше не слышала. — Заговор, чтобы унизить его? Или чтобы унизить меня? — Чтобы почувствовать, — настаивала Гермиона. Её пальцы скользнули по холодной коже к запястью, нащупывая бешено бьющуюся пульсацию. — Вы не каменная. Вы дрожите. Это было последней каплей. Нарцисса резко вырвала руку, как от ожога. Она отшатнулась на пару шагов, её грудь высоко вздымалась под серебряным шёлком. В её глазах бушевала буря — ярость, унижение, страх… и неистовое, дикое любопытство. — Вон, — прошипела она, но без прежней силы. Её взгляд был прикован к губам Гермионы. — Вон из моей библиотеки. И если вы хоть слово скажете ему об этом… разговоре… — Я не скажу, — спокойно ответила Гермиона. Она понимала язык тела. Отказ был, но он был слабым. Дверь не захлопнута, а приоткрыта на щелочку. — Но я вернусь. Когда вы решите, что замёрзли достаточно. Она развернулась и вышла, чувствуя на своей спине жгучий, неотрывный взгляд. Она знала, что Нарцисса смотрит. Смотрит на то, как шёлк обтягивает её бёдра при ходьбе. Смотрит и думает. *** Вечером за ужином напряжение в столовой висело осязаемо, как туман над болотом. Люциус, явно довольный собой и миром, поливал утку красным соусом. — Ну что, моя предприимчивая? — он отпил вина, его глаза весело блестели. — Ты ещё не отморозила себе все самые интересные места, пытаясь растолковать моей жене преимущества групповых развлечений? Гермиона, сидевшая напротив Нарциссы, поймала её взгляд. Та ела суп, поднося ложку ко рту с механической точностью, но её глаза были прикованы к Гермионе. Не к Люциусу. К ней. — Мы… обменялись мнениями, — сказала Гермиона, натирая ногой его голень под столом. Она видела, как зрачки Нарциссы слегка расширились, когда её нога коснулась Люциуса. Она видит. Она знает. — И? — Люциус положил руку ей на колено, его большой палец начал медленное, развратное движение вверх по внутренней стороне бедра, прямо под столом, на виду у его жены. — Моя снежная королева выразила желание присоединиться к нашему… тёплому кружку? — Она сказала, что я наивна, — ответила Гермиона, слегка раздвигая ноги под столом, поощряя его руку. Её дыхание участилось. — Наивность лечится опытом, — прошептал Люциус, его пальцы нашли край её бикини под платьем и скользнули под него. Гермиона вздохнула. — Представь её здесь. Её холодные руки на твоей горячей коже. Её губы… Боги, я бы заплатил, чтобы увидеть, как ты заставишь её открыть рот для чего-то кроме язвительных комментариев. Его палец коснулся её уже влажных, чувствительных от дневных воспоминаний складок. Она подалась вперёд, опершись локтями о стол, чтобы скрыть выражение лица. Её глаза снова встретились с глазами Нарциссы. И тогда произошло то, чего она ждала. Нарцисса медленно, с преувеличенной негой, опустила ложку. Она взяла свою хрустальную рюмку с белым вином, поднесла её к губам и отпила, задерживая глоток. Её ледяной взгляд был прикован к лицу Гермионы, к её полуприкрытым глазам, к слегка приоткрытому рту. Нарцисса видела всё: и руку мужа под скатертью, и её ответную дрожь. Затем Нарцисса кончиком языка, медленно, намеренно показательно, убрала с нижней губы каплю вина. Это было движение невероятной, животной чувственности, столь контрастирующее с её ледяной маской. И в её глазах, наконец, было не просто любопытство. Там было желание. Смутное, яростное, испуганное, но желание. И вызов. Люциус, увлечённый своей игрой под столом, ничего не заметил. Но Гермиона заметила. И она поняла, что игра только началась. И что самая сложная, самая опасная и самая сладкая часть — впереди. Она удержала взгляд Нарциссы, позволив ей видеть, как её лицо искажается от нарастающего наслаждения от прикосновений её мужа. Она показывала ей. Делилась. А Нарцисса… принимала. Молча. Не отводя глаз. И в этом молчаливом обмене, в этом треугольнике взглядов и скрытых прикосновений, родилось что-то новое. Что-то порочное, невероятное и неудержимо затягивающее.