Трисам

No comments...If you don't like porn, please close and forget this fanfiction. Малфой-Мэнор больше не был гробницей. Теперь он стал храмом, и божествами в нём были они трое. Их культ был тёмным, отточенным до безупречности и требовал ежедневных кровавых жертвоприношений на алтарь плоти. Гермиона переехала со всеми своими вещами тихо, как тень, по воле Нарциссы. Её книги встали рядом с древними гримуарами, её простые свитера висели в гардеробной меж шелковистым шипением платьев времен Салона Блэк и безупречными костюмами Люциуса. Она не заняла отдельную комнату. Она растворилась в их пространстве, стала его новой тканью, живой, дышащей, всегда тёплой. Их союз превратился в неоспоримый закон, в новый фундамент, на котором теперь покоилось поместье. Их дни выстроились в чёткий, извращённый ритм, симфонию контроля и распущенности. Нарцисса взяла под своё крыло тёмные, никогда не пересыхающие финансовые потоки семьи. Она работала за кабинетом из чёрного дерева в комнате, где пахло холодным воском, стальным пером и деньгами. Она вела переписку с цюрихскими банкирами на одном столе и рассчитывала инвестиции в контрабандные алхимические компоненты на другом. Её разум, отточенный как сталь, находил лазейки в самых крепких сейфах мира, возвращая Малфоям власть, но без прежнего блеска — тихо, под покровом полуправды и безупречной легальности. Люциус, отбыв условно-досрочное наказание и заплатив чудовищные штрафы, стал теневым консультантом для напуганных и богатых. В его кабинете снова вершились дела, но теперь царила не гордыня, а ледяная, циничная точность расчёта. Он продавал своё имя, свои связи, свой интеллект, выжимая из прошлого каждую каплю выгоды для их общего настоящего. Гермиона же устроилась в Департамент регулирования магических популяций. Ирония была густой и сладкой, как плавленый зефир. Бывшая защитница прав теперь скрупулёзно изучала миграцию кентавров и плодовитость гиппогрифов. Её острый ум разгрызал старые законы, её отчёты были так безупречны, что начальство смотрело на неё со смесью страха и уважения. Она была их легальным щитом, их самым изящным алиби, их окном в мир, который их ненавидел, но вынужден был терпеть. Но истинная суть Малфой-Мэнора просыпалась после шести. Когда три отдельные кареты увозили их по утрам в разные концы Лондона, они уже с животным нетерпением ждали мгновения, когда снова окажутся вместе. Вечерний ритуал был священнодействием. Они собирались в малой столовой при свечах. Одежда была частью церемонии — дорогой, бесшумный шёлк, кашемир, тончайшая шерсть. Нарцисса в платье цвета грозового неба, Люциус в тёмных брюках с расстёгнутым воротом рубашки, Гермиона в безупречно скроенном костюме. Они говорили мало, лишь кратко обмениваясь деловыми новостями, но взгляды их пересекались, жгучие и многообещающие, заряженные молчаливой клятвой грядущей ночи. После ужина, когда безмолвные наёмные слуги уносили посуду, они поднимались в их общие покои. И там, в самом сердце особняка, сбрасывали свои дневные маски, оставаясь лишь в одинаковых шёлковых халатах цвета запёкшейся крови — отличительный знак их нового, общего племени. Их симбиоз стал каждодневным, плотоядным ритуалом. Они могли не спать до рассвета, ублажая свои изощрённые тела, а утром, свежие и собранные, с холодными глазами, снова разъезжались по своим делам, скрывая под дорогой тканью следы укусов на бёдрах, тонкие полоски от верёвок на запястьях или лёгкую болезненность в мышцах. Эксперименты со властью и болью вошли в их быт естественно, как следующая глава откровения. Особенно это нравилось Нарциссе. Она заказывала инструменты из специальных магазинов — кожу, металл, дерево. Её любимым орудием стал страпон из чёрной кожи с насадкой из тёмного, отполированного до блеска эбенового дерева. Она обожала подчинять, наблюдать, как воля Гермионы тает под её холодным, методичным напором. Однажды ночью в библиотеке, на том самом столе, где всё началось, Нарцисса приказала Гермионе лечь на спину. Голос её был тише скрипа пергамента. — Не шевелись. Смотри на него. Люциус стоял в стороне, прислонившись к колонне, его правая рука мерно двигалась под раскрытым халатом, лаская его уже наливавшийся жаром член. Он был зрителем, судьёй и соучастником. Его тяжёлый, одобряющий взгляд скользил по фигуре жены, стянутой ремнями упряжи, и по распростёртому телу Гермионы, уже покрывавшемуся гусиной кожей. Нарцисса приблизилась. Холодный, смазанный маслом конец эбенового стержня коснулся внутренней поверхности бедра Гермионы. Та вздрогнула. Пальцы Нарциссы впились в её грудь, сжали с такой силой, что Гермиона вскрикнула, выгнув спину. Боль пронзила её, острая и чистая, и тут же перелилась в волну тёмного, стыдного наслаждения. — Нравится? — безразлично спросила Нарцисса, закручивая и без того твёрдые соски между пальцами. — Да… — выдохнула Гермиона, её глаза, полные слёз от боли, были прикованы к ледяному лицу над ней. — Тогда получай. Она вошла в неё не сразу. Мучительно медленно, растягивая этот миг, наблюдая, как глаза Гермионы закатываются, как её губы раскрываются в беззвучном стоне. А затем начала двигаться. Не яростно, как Люциус, а с ледяной, неумолимой методичностью. Каждый толчок был глубоким, выверенным, выбивающим дух. Каждое движение бёдер заставляло стол скрипеть, а Гермиону — стонать, её пальцы рвали бархатную обивку. Люциус, наблюдая, дрочил, не отрывая глаз. Вид его жены, этой ледяной королевы, безжалостно трахающей другую женщину его же инструментом, сводил его с ума. Он видел, как темнеет кожа на груди Гермионы под пальцами Нарциссы, как её тело отзывается на каждый удар судорожным вздрагиванием. И это было прекраснее любого заклинания. Но в их странном союзе не было лишь одной власти. Были ночи, когда инициатива переходила к Гермионе. Они могли валяться на огромном медвежьем меху перед камином в кухне, той самой, что помнила их первый тройной акт и была отремонтирована, но словно хранила в камне отзвуки тех стонов. В одну из таких ночей Гермиона, её глаза горели дерзким, знакомым Люциусу огнём, перевернула Нарциссу на живот. Она пристегнула к себе другой страпон, изящный, с насадкой из слоновой кости. — Моя очередь, — прошептала она, целуя позвонок за позвонком по изгибу спины Нарциссы. — Проси. Покажи, как ты умеешь просить. И Нарцисса, к собственному жгучему стыду и восторгу, просила. Её ледяное высокомерие трескалось и таяло под натиском этой грубой, маглорождённой страсти. Она стонала в мех, когда Гермиона входила в неё, её безупречные ногти царапали каменную кладку пола. Она сходила с ума от потери контроля, от ощущения, что её, неприступную, тоже можно взять, покорить, заставить кричать. И она кричала. Хрипло, без слов, когда волны оргазма накрывали её, а Гермиона, не останавливаясь, продолжала свои яростные толчки, пока та не обмякла, безвольная и мокрая. Люциус наблюдал и за этим, его возбуждение никогда не утихало в этом доме. Он мог подойти к Гермионе сзади, пока та была занята его женой, и войти в неё, создавая безумный, тройной ритм. Или мог опуститься на колени и прижаться лицом к влажному треугольнику Нарциссы, пока Гермиона трахала её, и пить её соки, смешанные со вкусом её унижения и наслаждения. Это был странный союз, сплетённый из пошлости, разврата, тонкого расчёта и чего-то ещё, чему они не решались дать имя. Это был их мир. Выстроенный, отлаженный и яростно защищаемый. Но слухи, как смрадный дым, просачивались сквозь самые толстые стены. Они долетели и до Драко Малфоя, жившего у тётки Андромеды в Хогсмиде, в нарочито простой, вымученной идиллии примирения. Он строил новую жизнь, яростно отпиливая от себя всё, что связывало с прошлым. Письмо от сына бывшего соратника отца пришло на рассвете. Оно было написано едкими, злорадными чернилами. «Похоже, твой отец нашёл гениальный способ реабилитации. Теперь у тебя, дорогой Драко, целых две матери. И одна из них — та самая грязнокровка Грейнджер. Поздравляю. Ваш дом стал настоящим борделем для извращенцев». Драко прочёл письмо. Сначала его затопила волна тошнотворного, всепоглощающего стыда. За ним пришла ярость. Белая, тихая, смертоносная. Не на отца. Даже не на Грейнджер. На мать. На Нарциссу. Как она могла? Как она могла опуститься до этого публичного, пошлого падения? До этого союза с тем, кто был символом всего, что они когда-то презирали? Он сжёг письмо, вглядываясь в пламя, пожиравшее насмешливый почерк. Но слова выжглись в его памяти. И он понял — игнорировать это больше нельзя. Ему придётся вернуться в Малфой-Мэнор. Не как сын. Как мститель. Как живое напоминание о том, кем они были, и судья тому, во что они превратились. Их устоявшийся, порочный идиллический ад ждал грозу. И грозой этой будет он. *** Поздний вечер окрасил аллеи Малфой-Мэнора в цвет сизой стали. Колеса кареты Андромеды Тонкс глухо стучали по булыжнику. Внутри царило тяжёлое молчание. Драко, бледный и подтянутый, смотрел в темноту, но видел лишь обугленные слова того письма. Андромеда, её лицо — отражение утраченной сестры, но лишённое её безумия, — смотрела на него с тревожным сочувствием. Она приехала как буфер, как голос разума, надеясь быть посредником. Никто из них не был готов к тому, что ждало за дверями. Ключ Драко, холодный и знакомый, всё ещё подходил к массивной двери. Замок щёлкнул с тихим, зловещим скрежетом, будто предупреждая. Они вошли в прихожую, погружённую в полумрак. И тут же, как физический удар, в тишину врезались звуки. Не просто стоны. А низкий, хриплый, влажный ритм, прерываемый всхлипами, шлепками плоти о плоть, металлическим позвякиванием и… голосом. Голосом Люциуса, но таким, которого Драко никогда не слышал — грубым, захлёбывающимся от похоти, лишённым всякой оболочки аристократизма. — Давай, так, сучка… глубже, прими всё… Вся грязь твоя, вся… Звук шёл из гостиной. Андромеда замерла, её глаза широко распахнулись. Драко почувствовал, как желудок сводит спазмом. Он сделал шаг, затем ещё один, ведомый каким-то саморазрушительным гипнозом. Андромеда, онемев, последовала за ним. Дверь в гостиную была распахнута настежь. И картина, открывшаяся их взорам, навсегда врезалась в сетчатку, как клеймо. Комната была освещена лишь дрожащим пламенем камина и тусклым магическим шаром, отбрасывавшим чудовищные, пляшущие тени. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом пота, дорогого масла, секса и чего-то медного, животного. В центре, на бархате, уже пропитанном потом, слюной и высохшими пятнами прошлых утех, стояла на четвереньках Нарцисса. Её поза не имела ничего общего с грацией или подчинением — это была чистая биомеханика, позиция, оптимизированная для максимального доступа и минимального сопротивления. Её спину выгнули неестественной дугой, лопатки острыми углами выпирали под кожей, а таз был грубо приподнят и отведён назад, обнажая два сжатых, блестящих от густого синтетического масла отверстия. Они пульсировали в такт её прерывистого дыхания, похожего на хрип утопленника. На Гермионе, стоявшей на коленях сзади, была закреплена не упряжь, а функциональный аппарат. К её бёдрам и лобку плотно прилегала жёсткая рама из чёрной кожи и матового пластика, к которой крепился основной инструмент. Это был не дилдо в привычном смысле. Это был массивный, рифлёный шток из полупрозрачного силикона грязно-телесного цвета, внутри которого медленно перекатывались шарики, имитирующие движение. У его основания была вращающаяся насадка с выпуклыми, стимулирующими узлами, а по всей длине шли продольные жёсткие рёбра. Он был неестественно большим, и его поверхность липла к коже, издавая при каждом движении влажный, отрывистый звук отлипания. Гермиона работала. Её лицо было красно от натуги, мышцы шеи натянуты, как канаты. Она не трахала — она загружала. Каждое движение её бёдер вперёд было резким, толчковым, рассчитанным на максимальное проникновение. Рёбра на штоке с силой продирались сквозь внутренние складки, вращающаяся насадка у основания с хрустящим, скрежещущим звуком терлась о её лобок и клитор Нарциссы, а шарики внутри булькали и давили. Гермиона держалась за рукоятки на раме, её суставы белели, и она вдалбливала инструмент в податливую плоть с методичностью отбойного молотка. При каждом обратном движении силикон с громким, хлюпающим чмоканьем выходил почти полностью, обнажая растянутое, покрасневшее влагалище, которое на мгновение оставалось открытым, пульсирующей розовой воронкой, прежде чем снова быть грубо заполненным. Люциус дополнял процесс с другой стороны. Он не просто использовал пробку. Он работал с расширителем — холодным, стальным, состоящим из нескольких лепестков, которые можно было раздвигать специальным винтом. Он уже ввёл базовую часть в анальное отверстие Нарциссы, и теперь, синхронизируясь с толчками Гермионы, он прокручивал винт. Лепестки внутри с тупым, разрывающим скрежетом раздвигались, механически растягивая мышечное кольцо до его пределов. Он смотрел не на лицо жены, а на место соединения, наблюдая, как тёмное стальное устройство исчезает в её теле, а кожа вокруг белеет от натяжения. Физика была отвратительна в своей наглядности. Тело Нарциссы больше не принадлежало ей. Оно было объектом, на который воздействовали две противоположные силы: поступательная — от Гермионы, и распирающая — от Люциуса. При каждом толчке её таз судорожно дёргался вперёд, а раздвигаемый изнутри металл заставлял всё тело непроизвольно содрогаться. Слюна и желудочный сок подступали к её горлу, вырываясь наружу тихими, булькающими спазмами. Её кисти, вцепившиеся в бархат, не сжимали ткань, а беспомощно скребли по ней, оставляя мокрые полосы и обрывки нитей. Запах в комнате стал осязаемым: едкая химическая смазка, кислый пот, тонкий, сладковато-металлический запах микротравм и подступающей тошноты. Они не видели Драко и Андромеду. Они видели только систему «инструмент-отверстие», доведённую до предельной эффективности. Их мир сузился до цикла «толчок-расширение», до хлюпающих и скрежещущих звуков, до показаний воображаемых датчиков глубины и сопротивления. Это была не страсть. Это была индустрия. Производство специфического, гротескного вида наслаждения, где тело Нарциссы было и сырьём, и конвейерной лентой, а её подавленное, захлёбывающееся хрипение — единственным, монотонным звуком работающей машины. Андромеда стояла как вкопанная. Всё её существо, вся её порядочность, весь её недавно обретённый мир содрогнулись от этого зрелища. В её глазах отразился не просто шок, а глубокое, физиологическое отвращение. Она видела не сестру. Она видела какое-то разложившееся, похотливое животное, опозорившее само понятие достоинства. Её губы побледнели, сжались. И тогда, сквозь оцепенение, прорвалось слово, тихое, но наполненное ледяным презрением, обращённое не к Люциусу или Нарциссе, а к той, кого она когда-то, в другом мире, могла уважать: — Гермиона… Не ожидала, что ты опустишься до такого… скотства. Её голос, холодный и чёткий, на секунду прорезал плотный воздух комнаты. Глаза Гермионы, блестящие от пота и экстаза, метнулись к дверям. В них мелькнуло что-то — не стыд, а скорее вызов, дерзкое, порочное торжество. Она даже не замедлила ритм. Андромеда не стала ждать ответа. Она резко развернулась и, с силой, которой от неё нельзя было ожидать, вцепилась мёртвой хваткой в локоть Драко. Он стоял, парализованный. Его лицо было пепельно-серым. В его глазах бушевала буря: неприятие, стыд, ярость, отвращение и… что-то ещё, что-то тёмное, щемящее и невыносимое, похожее на зависть к этой абсолютной, разрушительной свободе. — Пошли. Сейчас же, — прошипела Андромеда, и её тон не оставлял места для споров. Она не просто вела его — она тащила, как тряпичную куклу, к выходу, подальше от этого ада, от этого запаха, от этих звуков, которые уже навсегда останутся в их ушах. А в гостиной, освещённой адским светом камина, трисам продолжился. Их не остановило вторжение. Их не смутили взгляды. Казалось, они даже не заметили их по-настоящему. Границы их мира были настолько прочны, а реальность внутри них — настолько интенсивна, что внешнее просто перестало существовать. Люциус глубже вогнал щупальце, его рык стал громче. Нарцисса, стиснув зубы, закричала — нечеловечески, протяжно, и её тело затряслось в серии насильственных оргазмических конвульсий. Гермиона, подхваченная её спазмами, с диким воплем насадила себя на стеклянный член до конца и, содрогаясь, достигла своей кульминации, её пальцы впились в бёдра Нарциссы, оставляя новые синяки. Дверь в прихожую захлопнулась, отсекая звуки, но не образы. Андромеда, тяжело дыша, опёрлась о холодную стену. Драко стоял рядом, глядя в пустоту, его тело слегка дрожало. В карете, уносившей их прочь от Малфой-Мэнора, царила гробовая тишина, более красноречивая, чем любые слова. Они только что заглянули в бездну. И бездна, похоже, с наслаждением глядела в ответ. *** Ночь в доме Андромеды была отравлена. Драко заперся в ванной на долгие часы. Сквозь дверь доносился не стон, а тихий, яростный скрежет зубов и прерывистое, учащённое шипение его дыхания. Он не анонировал в обычном смысле. Он рукоблудствовал — яростно, с ненавистью к себе и к тем образам, что жгли его веки. Его рука двигалась не для наслаждения, а для изгнания, словно он пытался вырвать из памяти сами клетки, хранившие ту картину. Он представлял не тела, а детали: блестящий, отвратительный силикон; судорожную гримасу на лице матери; механические движения отца. И от этого его собственное, нежеланное возбуждение казалось ему самой глубокой изменой самому себе. Он кончил тихо, со спазмом отвращения, лёжа на холодном кафеле, чувствуя себя таким же грязным и использованным, как тот бархат на полу гостиной Малфоев. Андромеда не спала. В её душе кипел не стыд, а яростное, чистое отвращение и долг сестры. Она видела не разврат, а распад. Распад личности Нарциссы, распад последних призраков чести их имени. Это нельзя было оставить. Её трезвый ум требовал действий. Вразумить. Вытащить её из этой трясины, хотя бы попытаться. Ранним утром, вынудив Драко отдать ключ, она появилась у врат Малфой-Мэнора. Семь часов. В доме должна царить тишина, слуги — готовить завтрак, а хозяева — спать или читать газеты. Но едва она переступила порог прихожей, её уши, ещё полные ночной тишины, пронзили звуки. Не вечерние, полные силы, а утренние, хриплые, измотанные, но неумолимые. Всхлипы. Короткие, резкие ахи. Глухой стон, похожий на стон усталого зверя в капкане. — Неужели… они ещё не… — мысль оборвалась, не желая формулироваться. По щеке пробежала холодная мурашка отвращения. Она пошла на звук, её шаги были твёрдыми, но в груди колотилось сердце, предчувствуя неладное. Источник визгов вёл в главную спальню. Дверь была приоткрыта. Андромеда, затаив дыхание, отодвинула её. И её мир перевернулся. Воздух в спальне был спёртым, густым, пахнущим застоявшимся потом, металлом, мочой и чем-то сладко-приторным, как разлагающиеся цветы. Утренний свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, падал на сцену, делая её ещё более чёткой и оттого невыносимой. Гермиона не стояла и не лежала. Она была подвешена в центре комнаты на системе кожаных ремней и толстых, грубых верёвок, привязанных к массивным потолочным балкам. Её тело образовало неестественную «X»-образную форму: руки и ноги были разведены в стороны и подтянуты вверх, так что она висела в нескольких сантиметрах от пола, полностью обнажённая, её суставы были красными от натяжения. Её голова была запрокинута, глаза полузакрыты, из открытого рта непрерывным потоком лились нечленораздельные, хриплые вопли. Но это были не крики ужаса. Это были вопли экстаза, вырванные из самой глубины животного существа, заглушённые, утробные, от которых стыла кровь. У её промежности, на корточках, сидела Нарцисса. Она была тоже обнажена, её белые волосы спадали грязными прядями на лицо. Она не просто лизала Гермиону. Она пожирала её. Её рот был прижат к растянутому, влажному от слюны и её же соков отверстию с такой силой, что казалось, она пыталась вобрать в себя всю плоть. Её язык работал не как ласкающий орган, а как инструмент для выскребания — жёстко, быстро, глубоко, с отвратительным хлюпающим звуком. Одной рукой она грубо раздвигала половые губы, другой — яростно теребила свой собственный клитор, её бёдра судорожно дёргались. А рядом, с плеткой в руке, стоял Люциус. Он был одет только в открытый халат. Его лицо было бледным, с синяками под глазами от бессонницы, но глаза горели холодным, почти научным интересом. Он не просто бил. Он наносил удары. Длинная, тонкая, чёрная кожаная плеть с шипами на концах свистела в воздухе. Он методично, как метроном, опускал её то на спину Нарциссы, оставляя на безупречно белой коже быстро краснеющие полосы, то на живот и внутреннюю поверхность бёдер подвешенной Гермионы. Хлёсткий, мокрый звук удара по плоти сливался с её воплями в единую симфонию. После каждого удара по Гермионе её тело вздрагивало в подвешенном состоянии, а крик обрывался на высшей ноте, переходя в истеричный, захлёбывающийся смех. Самое страшное, что дошло до Андромеды ледяной волной, было выражение на лице Гермионы. Сквозь маску экстаза, в моменты, когда её глаза на миг фокусировались, в них читалась не боль, не страх. Там было бездонное, дикое, абсолютное согласие. Она не просто терпела это — она требовала этого. Её тело, её крики, её потоки слюны — всё было частью этого ритуала, в котором она была и жертвой, и жрицей. В желудке Андромеды что-то перевернулось. Горло сжал спазм. Она почувствовала, как по спине бегут мурашки, а во рту скопилась кислая, едкая слюна. Она не смогла сдержаться. Резкий, непроизвольный звук рвотного позыва вырвался из её горла, и она, схватившись за косяк двери, согнулась пополам. Её вырвало на дорогой ковёр — скудной, жёлчной струйкой, но этого было достаточно. Звук привлёк внимание. Люциус замедлил взмах плетки. Нарцисса оторвалась от Гермионы с мокрым, отрывистым звуком, оглянулась. Её губы и подбородок были блестящими от слюны и чужих выделений. В её глазах не было никаких постыдных эмоций. Было лишь раздражение, как у автора, которого отвлекли в момент наивысшего вдохновения. Гермиона, всё ещё висящая в паутине ремней, медленно опустила голову. Её взгляд, мутный от наслаждения, упал на Андромеду. И на её запёкшихся губах дрогнула слабая, победоносная улыбка. Андромеда выпрямилась, вытирая рот тыльной стороной ладони. Её лицо было зелёным от тошноты, но глаза горели холодным, абсолютным презрением. Она смотрела на сестру, на это разложившееся подобие женщины, и поняла, что вразумить здесь уже некого. Здесь была только плоть, жаждущая боли, и воля, жаждущая эту боль причинять. И её сестра сделала свой выбор. — Я пришла не туда, — хрипло произнесла Андромеда, её голос звучал чужим и далёким. — Прости за беспокойство. Я… я ухожу. Она развернулась и почти побежала по коридору, подальше от этого ада, от этого запаха, от этих глаз, в которых не осталось ничего человеческого. Она поняла, что пришла не вразумить сестру. Она пришла на её похороны. И увидела, что труп уже разлагается с наслаждением.