Привет от ублюдков из кабинета №7

Кабинет директора пах старым деревом, дешёвым кофе и страхом. Запах был настолько въедливым, что, казалось, он въелся в стены за десятилетия выговоров, слёз и пустых угроз. Восемь фигур, расставленных в беспорядочном полукруге перед массивным столом, были живым воплощением того, что система считала браком. Они не смотрели друг на друга. Смотрели в пол, в окно, на потолок — куда угодно, только не на лица таких же, как они, отверженных. Единственное, что их объединяло в тот момент, — густая, почти осязаемая аура презрения. Презрения к ситуации, к директору, краснолицему и потеющему, к участковому в поношенной форме, который методично разбирал бумаги, и, прежде всего, — друг к другу. Ли Феликс, самый яркий из этой немой группы, стоял, засунув руки глубоко в карманы рваных джинсов. Его рыжие волосы, цвета потухшего костра, падали на глаза, скрывая взгляд, который был холоднее январского льда. Справа от него, плечом к плечу, как скальные образования, стояли его братья по крови, но не по рождению: Хан Джисон и Ян Чонин. Хан — с идеально прямым пробором в тёмных волосах и лицом, на котором читалась лишь скука высшей математической пробы. Чонин — младший из них, но чья тихая, сосредоточенная мощь говорила сама за себя: он был их молчаливой крепостью. Их бизнес — тонкая, опасная сеть по распространению веществ, которые школа предпочитала не называть, — строился на этой триаде: мозги, связи и тихая, непоколебимая сила. Слева от Феликса — чужаки. Хван Хёнджин, первый и самый явный. Он пах не школой и улицей, а дорогим кедровым одеколоном и деньгами. Его светлые волосы были уложены с небрежной, дорогой точностью, а кроссовки на ногах стоили больше, чем месячный доход со всего района, где крутился Феликс. Он изучал свои идеальные ногти, выражая всем видом крайнюю степень скуки и унижения от необходимости находиться здесь. Рядом с ним, чуть в стороне, затаился Ли Минхо. Его глаза, казалось, сканировали комнату не в поисках выхода, а в поисках всего, что плохо лежит, оценивая вес, стоимость и сложность изъятия. Со Чанбин, высокий и мешковатый, с руками, вечно запачканными чем-то — то краской, то сажей, — смотрел в окно, шепча что-то себе под нос, будто ведя диалог с кем-то незримым. Бан Чан, широкоплечий и мрачный, смотрел прямо на участкового, и его взгляд был вызовом. На его костяшках красовались не до конца зажившие ссадины — визитная карточка. И, наконец, Ким Сынмин. Он стоял, слегка отклонив голову, с едва уловимой, кривой ухмылкой на губах. Он не просто наблюдал. Он анализировал. Каждого. Каждую деталь. Игру страха, злости, высокомерия на их лицах. Это казалось ему куда интереснее самой причины собрания. — Ну что, — начал участковый, офицер Пак, голосом, натренированным на чтении морали заблудшим душам, — собрался у нас тут весь цветущий состав… проблематичной молодёжи. Он обвёл их взглядом, задерживаясь на каждом подольше, что не очень-то и нравилось присутствующим. — Лекции о законе и морали, я полагаю, будут пустой тратой моего и вашего времени. Вы их слышали. Игнорировали. Поэтому давайте по делу. Он взял первую папку. Звук открывающейся застёжки был громким, как выстрел. — Хван Хёнджин. Девятнадцать лет. Систематические драки, подкуп свидетелей, порча имущества… на сумму с пятью нулями. Папочка каждый раз отмазывал. Но всему есть предел. Папочке надоело, а нам — тем более. Хёнджин лишь презрительно щёлкнул языком, не удостоив офицера взглядом. — Ли Минхо. Девятнадцать. Карманные кражи, взломы, взлом школьной системы для исправления оценок за деньги. Ловкий. Очень. Но не ловкий на разоблачение. Минхо даже не пошевелился от его слов, ему было всё равно на слова человека, который для него ничего не значит. — Бан Чан. Девятнадцать. Драки, нанесение телесных повреждений. Свой кодекс чести, как я погляжу, — офицер кивнул на его кулаки. — Только вот закон он не отменяет. Чан молчал, лишь челюсть его напряглась. — Со Чанбин. Восемнадцать. Вандализм в особо циничной форме. Философские цитаты на стенах мэрии — это, конечно, оригинально. И дорого для городского бюджета. Чанбин продолжил смотреть в окно, будто не слыша. — Ким Сынмин. Семнадцать. Психологическое давление, манипуляции, доведение двух педагогов до увольнения по состоянию здоровья. Изощрённо. Мерзко. Улыбка на лице Сынмина лишь стала чуть шире. — Ян Чонин. Шестнадцать. Нападение на группу лиц с применением… бейсбольной биты. Причина — «оскорбление внешнего вида знакомого». Серьёзный аргумент. Чонин не моргнул. — Хан Джисон. Семнадцать. Несанкционированные химические опыты, создание взрывчатых и дымовых веществ. Изготовление запрещённых веществ. Школьная лаборатория — не полигон для гения. Хан вздохнул, будто услышал что-то невероятно банальное. — И, наконец, Ли Феликс. Семнадцать. Распространение, сбыт, организация. Целая мини-империя в масштабах школы и района. — Офицер Пак захлопнул папку. — Кругленький набор. По отдельности — головная боль. Вместе — мигрень на весь год. В кабинете повисла тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием директора. — Ваши родители или опекуны подписали согласие, — продолжил участковый. — Альтернатива одна — спецучреждение закрытого типа. Колония для несовершеннолетних, если говорить прямо. Но вам даётся… шанс. Дверь в кабинет открылась без стука. Вошла она. Чон Соён. Она не была похожа на уставшего школьного психолога в кардигане. Ей на вид было едва за двадцать пять. Длинные, идеально прямые чёрные волосы, безупречный строгий костюм-двойка, подчёркивающий изящную фигуру. Лицо было красивым, но в этой красоте не было ни капли мягкости. Это было лицо скульптуры, высеченной из мрамора: высокие скулы, прямой нос, тёмные, проницательные глаза, которые не сканировали, а оценивали, словно взвешивая их на невидимых весах. Она несла с собой запах не пыли и бумаг, а свежего кофе и холодной, железной решимости. Бывший кризисный менеджер, ставшая куратором не для того, чтобы лечить души, а для того, чтобы приводить их в рабочее состояние. Любой ценой. Она молча прошла к столу, кивнула участковому и директору, а затем повернулась к ним. — Меня зовут Чон Соён, — её голос был низким, чётким, без единой нотки приветливости. — С этого момента и на ближайший год я — ваш куратор. Ваш проводник, ваш надзиратель и ваш единственный шанс не сгнить в спецшколе. Её взгляд, холодный и тяжёлый, обжёг каждого. — Правила просты. Каждый понедельник — групповая сессия в кабинете номер семь. Каждая суббота — обязательные исправительные работы. Пропуск, саботаж, нарушение — немедленное отчисление и перевод по маршруту, который описал офицер Пак. Она сделала паузу, дав словам впитаться. — Ваша точка входа в эту программу — первое практическое задание. Через месяц, — она выдержала ещё одну драматическую паузу, — вы подготовите и проведёте спектакль «Спящая красавица» для младших классов этой школы. В воздухе, казалось, что-то лопнуло. Скучающее безразличие на лицах сменилось искренним, неподдельным шоком и отвращением. Хёнджин фыркнул, Феликс поднял голову, и в его ледяных глазах мелькнуло настоящее недоумение. Хан прикрыл глаза, словно от боли. Чан сжал кулаки. — Вы сведёте с ума детей, — хрипло выдавил директор. — Или они друг друга, — парировала Соён, не отводя от них взгляда. — Это не обсуждение. Это условие. Вы будете работать вместе: готовить сценарий, реквизит, костюмы, репетировать. Всё. Или ваши дела, — она кивнула на папки на столе, — уйдут дальше участкового. Всё ясно? Ответом было гробовое молчание. Но это было молчание поражения. Они попали в капкан абсурда, из которого не было немедленного выхода. Кабинет №7 оказался на удивление воздержанным. Никаких плакатов с котиками, никаких коробочек с какими-нибудь вещами. Голые стены, стол, несколько стульев и огромная маркерная доска. Он пах чистотой и антисептиком, как больничная палата. Их больничная палата. Первое «творческое» собрание началось с того, что они все упорно отказывались садиться. Стояли, как инопланетяне на чужой планете, не зная, что делать с этой нелепой ситуацией. — Ну что, принцессы и драконы, — раздался голос Сынмина. Он прислонился к стене, скрестив руки на груди, и его кривая ухмылка вернулась, наполненная новым, садистским интересом. — Надо же как-то начинать. Предлагаю распределить роли. Чтобы не тянуть. Все посмотрели на него с немым вопросом. — Я уже подумал, — продолжил Сынмин, и в его глазах заплясали огоньки. — У нас есть классический набор. Начнём с самого вкусного. Ли Феликс. Феликс медленно перевёл на него взгляд. — Ты — принцесса Аврора, — объявил Сынмин, и в кабинете кто-то подавился воздухом. Хёнджин коротко рассмеялся. — Неприкосновенная красота, — продолжил Сынмин, наслаждаясь реакцией. — Рыжие волосы, хрупкость… Идеально. И к тому же у тебя явно есть опыт в том, чтобы быть желанным объектом. Разные клиенты, так сказать. Феликс не дрогнул, только его глаза сузились до ледяных щёлочек. Хан и Чонин по обе стороны от него замерли, излучая тихую, но чёткую угрозу. — Хван Хёнджин, — Сынмин перевёл взгляд на мажора. — Ты, само собой, принц Филипп. Мажорская натура, привык брать то, что хочет. Будешь целовать принцессу без спроса. Очень в твоём духе. Хёнджин перестал улыбаться. Его взгляд стал оценивающим, но не отвергающим. Скорее… заинтересованным. — Я скромно забираю роль Малефисенты, — Сынмин сделал театральный поклон. — Интересная роль. Много власти, магия, возможность наслать проклятие просто от скуки. Близко к реальности. — Чан, — Сынмин кивнул на мрачного любителя драк. — Ты — дракон. Просто будь собой. Стой, хмурься, рычи, если что. Никакого текста учить не надо. — Чанбин. Король-отец. Выглядишь… ответственно. Меланхолично. Будешь грустить о дочери у окна. Чанбин, до этого смотревший на чистую доску, словно видел на ней уже готовый эскиз, медленно кивнул. Его это, кажется, даже устроило. — И наконец, — Сынмин обвёл взглядом троицу: Хан, Минхо, Чонин. — Вам, мои неразговорчивые друзья, достаются три феи-крёстные. Добрые волшебницы. Хан — фея Разума, пусть колдует со своими формулами. Минхо — фея Ловкости, будет незаметно подкладывать подарки. Чонин — фея… Тишины. И Силы. Защищать колыбельку. В кабинете воцарилась оглушительная тишина, которую взорвал Феликс. — Ты совсем ебанутый? — его голос был низким, шипящим, как раскалённый металл в воде. — Я не буду надевать блестящую юбку и петь про птичек. — Альтернатива — спецшкола, — парировал Сынмин, пожимая плечами. — Там юбок нет. И поют там редко. — Почему я дракон? Я не очень-то хочу играть отрицательного персонажа. — А кто? — Сынмин поднял бровь. — Феей? Принцессой? Твоя фактура, друг, кричит: «Мифическое чудовище!» — А почему я, собственно, должен быть принцем для него? — Хёнджин кивнул в сторону Феликса, и в его взгляде вспыхнул тот самый опасный, азартный огонёк. — Потому что ты единственный, кто осмелится подойти к нему для финальной… сцены, — ухмыльнулся Сынмин. — Остальные или побоятся, или не захотят этого делать. — Я не буду произносить идиотских заклинаний, — сухо заявил Хан. — Придумай свои. На основе нитрата калия, например, — невозмутимо ответил Сынмин. — Будет научно-сказочно. Минхо молча изучал Сынмина, будто вычислял слабое место в его доспехах из сарказма. Чонин просто смотрел на Феликса, ожидая его решения. Чанбин уже что-то чертил пальцем в воздухе. Споры были яростными, но абсолютно бессмысленными. Альтернатив не было. Они были в ловушке. Не закона — с ним они как-то умели справляться. Они были в ловушке абсурда, сценического позора и приказа этой ледяной кураторши, которая, они это чувствовали, не дрогнет, отправив любого из них на дно системы. Феликс, в конце концов, плюнул и отвернулся к окну, что было знаком отказа от дальнейшей борьбы. Хёнджин, поймав его взгляд в отражении стекла, усмехнулся — это была не улыбка победы, а усмешка человека, который только что увидел правила новой, странной игры. Хан сдался, махнув рукой. Чан пробурчал что-то неразборчивое, что сочли за согласие. Они стояли в кабинете №7 — мажор, дилер, гений-химик, вор, вандал-философ, любитель драк, тихоня-силач и манипулятор. Приговорённые к году исправительных работ и школьной самодеятельности. Они ненавидели это место. Они презирали друг друга. Они не знали, что через месяц этот кабинет станет их крепостью, а люди в нём — единственными, кому они смогут доверить свою сломанную, колючую жизнь. Война только начиналась. Но первая битва, битва за роли в дурацкой сказке, была проиграна всеми.