очень простая штука.
24 января 2026 г., 22:56
я ненавижу свое официальное среднее имя — марлен. мама рассказывала, что оно имеет французское происхождение и образовано от слияния имен магдалена и мария, а еще оно абсолютно, совершенно точно не подходит такому человеку, как я. но маме это было не важно: я всегда был для них с отцом не более чем пластилиновым персонажем, построенным их руками в фарфоровую куколку, в ходячего идеала. и эта роль действительно преследовала меня всю жизнь. в конце концов, быть единственным ребенком — расти с осознанием, что у вас нет никакого права разочаровать своих идеальных родителей. вам нельзя ничего: ошибаться, страдать, показывать свои слабости. вам, в общем-то, даже умереть нельзя. вы обязаны носить глупое вычурное имя, чтобы доказывать окружающим какие у вас интеллигентные и креативные родители, и как вам повезло быть таким особенным, золотым ребенком. хотя, по правде, мои родители — бестолковые неудачники, строящие из себя что-то значимое для этой проклятой земли.
вот так подобные им и воспитывают нарциссов. но об этом я когда-нибудь расскажу в следующей записи, что будет жить лишь в моей голове.
когда я представляю человека с таким именем перед глазами из той же невидимой глины, из коей меня лепили родители, строятся две бездушные куклы: первая — это пышного телосложения женщина за сорок, с короткими белокурыми волосами, всегда подкрученными винтажного стиля локоны, забрызганные слоями дешевого лака. такая женщина по молодости выступала в бурлеске, тонируясь старым автобронзантом. она носит безвкусный грязный макияж, подчеркивая губы плешивой красной помадой и веки голубоватыми тенями, заключительным штрихом заклеивая глаза гигантскими паучьими ресницами. скорее всего, она до сих пор ищет внимания в мужчинах помоложе, не сумев принять тот факт, что она уже давно не молодая обольстительница, крутящаяся в облегающем боди на сцене. вторая глиняная куколка — тощий аристократик-гей, лет двадцати, с идеально уложенными волосами и в такой же идеально выглаженной малиновой рубашечке. по утрам он ходит на деловые встречи в качестве неприметного секретаря и всегда держит спину ровно, а плечи поддельно-гордо расправленными. он носит бабочки и лакированные ботинки, а по вечерам ходит на пустые свидания с мужчинами за пятьдесят и надевает кружевные лифчики с каблуками. только такие образы возникают в моей голове, когда я вспоминаю это сраное слащавое и пошлое имя.
в общем, я стараюсь не распространяться о нем. единственный человек, знающий о моем среднем имени, разумеется, помимо моих бестолковых родителей-снобов, давших мне его, это мой муж джеффри. мой любимый, слабый, нежный, глупый и жестокий мальчик.
брак, чтоб вы знали, очень забавная и злая штука, особенно если вы уже давно выросли из сладкого медового месяца и прочей сопливой херни. я, в общем-то, не рассчитывал, что знание о моей ненависти к этому идиотскому пошлому прозвищу не понадобится гадкому змею, чтобы действовать мне на нервы; каждый раз, когда мы ругаемся, он, глядя мутными от постоянного употребления кофеина глазами, холодно шипит заветное «марлен». в такие моменты мы стоим друг напротив друга и молча смотрим в упор так, будто всегда были заклятыми врагами, а я совершенно внезапно только что об этом узнал. брак, чтоб вы знали, это постепенно остывающее блюдо, что оставляет тебе вместо аромата теплых ингредиентов перед глазами лишь размытые годы из песка и вечно стонет в сердце отчаянной тоской.
мой мальчик джеффри родом из многодетной семьи, в отличии от меня. я всегда замечал, как он с детской завистью смотрит на фотографии в доме моих родителей, где мы обнимаемся на фоне саграды фамилии в барселоне — только втроем, они и я. джеффри всегда было больно каждый раз приходить в дом моих родителей и смотреть на нашу маленькую, скромную общину, в которой внимание всю жизнь было направлено лишь на меня одного. ходячего идеала, золотого сыночка. что уж сказать о джеффри: многодетная семья — рассадник мелочной ревности. и это было причиной почему даже во взрослом возрасте мой мальчик никак не мог избавиться от привычки соревноваться, бороться за место под солнцем и бесконечно доказывать значимость своего существования, даже если доказывать было больше некому: его любимая холодная мать умерла в тюрьме, отец ушел, когда джеффу было семь. так что мой маленький джеффри — экспериментатор. но сам он не любит обыденность, не любит стандарты и, как бы нереалистично это ни звучало, ненавидит скуку. он надевает строгие деловые костюмы вместе с расписными, яркими и неуместными галстуками, наблюдая за реакцией строгих деловых людей в таких же строгих деловых костюмах вокруг. он записывает ангельские числа, увидев их на циферблате, себе на запястья гелиевыми ручками, а потом составляет из них бессмысленные последовательности в своем ежедневнике, сам не зная, зачем. он не любит зрительный контакт и всегда ищет возможности ненавязчиво перевести взгляд собеседника на что-то другое, чтобы не казаться неловким фриком. он не любит зрительный контакт, но по утрам мы все равно трахаемся перед зеркалом: и оба смотрим ему в глаза. джеффри ненавидит красный цвет, не носит его в одежде, не использует в интерьере, не любит красный цвет даже в еде. красный цвет — цвет его матери.
мой джеффри смешивает опиоидные анальгетики, обезболивающие и морфин для того, чтобы проверить на себе их эффекты, а потом несколько раз в день теряет сознание, злится на меня без причины, в психозах боится выйти из дома, до неконтролируемой дрожи замерзает в нашей квартире в жару и пытается убить себя. я всегда был готов привязать своего маленького джеффри к кровати цепями и самостоятельно заботиться о нем, перекрыв ему доступ ко всему, что сам не одобрю, лишь бы он перестал ставить на себе эти отвратительные эксперименты. иногда он ест на протяжении какого-то времени только один продукт: однажды он ел один лишь рис целую неделю, дойдя в итоге до серьезной степени истощения. в тот период он терял сознание как минимум три раза; я устал считать в какой-то момент. никакими манипуляциями, скандалами, обманами, угрозами и вымаливаниями я не мог заставить его перестать. клянусь, я был готов усыпить его и ввести трубку через горло, чтобы доставлять блядскую еду в его блядский желудок хотя бы таким путем. как больной, но любимой собаке, которой бесчеловечный хозяин отказывается делать эвтаназию, чтобы наконец закончить её страдания.
мой джеффри кусает десна, когда работает. я знаю это, потому что каждый раз, когда мы жадно и влюбленно целуемся, на моем языке остается острый привкус теплого железа. периодически я мысленно усмехаюсь: вот он, мой любимый, слабый, нежный, глупый и жестокий мальчик, состоящий целиком из лезвий.
иногда мне хотелось запустить пальцы в его мягкие черные кудри, как я обычно делаю, когда он приходит после тяжелого дня на работе, ложится в постель и прижимается к моей груди, еле слышно всхлипывая от поедающей его усталости и отвращения к самому себе. мне хотелось запустить пальцы в его мягкие черные кудри, как я обычно делаю, когда он закрывает чудесные оливковые глаза, принимая со мной горячую ванную поздними вечерами, доверчиво укладывая голову на мою шею. господи, как же сильно мне хотелось запустить пальцы в его мягкие черные кудри и держать эту идеальную прелестную голову под водой как можно дольше.
мой джеффри отличается тем, что постоянно чем-то занимается. ему никогда не бывает скучно с самим собой, поскольку все его свободное время уходит на бесконечную учебу чему-то новому или совершенствованию старого. он обладает блестящим ненасытным интеллектом и жадной любознательностью. помню, как на новогодние праздники мы отправились в ниццу, где он совершенно сразил меня на повал, рассыпаясь нежными певчими трелями разговорного французского, который за несколько месяцев тайком выучил. я знал, что точно так же втайне он ненавидел и французский язык, и ниццу.
признаюсь, что меня всегда крайне сильно обижала его привычка умалчивать о своих делах и не ставить меня в известность. стоит отметить, что мои чувства были вызваны не такой сильной жаждой контроля, (которой я, признаюсь, обладаю). просто я действительно хотел знать как можно больше о его интересах, ибо все, связанное с моим джеффри, до сих пор вызывает у меня щенячье обожание, неутолимый восторг и желание. но зачастую у меня создаются ощущение, что у него есть особая жизнь, которую он окружил плотным коконом, где для меня нет места.
когда нам двоим кажется, что «мы» скоро закончимся, мы просто ложимся спать пораньше, и я обнимаю его, а он ластится ко мне, уязвимо и доверчиво. мы ложимся спать в руках друг друга так, словно нам все еще по двадцать и мы впервые засыпаем вместе. я знаю, что он любит меня так, как его научила мать, как научил отец. и старается любить меня так, как учу его я. знаю, что он любит меня так сильно, как только может. он знает, что я люблю его так сильно, как не любил никого на этой проклятой земле. но каждый день я ощущаю, как горящие ободы нашей любви нежно лижут ледяные воды.
и я знаю, что наша любовь кончается ничем.
возможно, было бы гораздо проще, если бы мое среднее имя даровало мне жизнь пышного телосложения женщины за сорок, носящей грязный макияж, мастурбирующей по ночам на свое прошлое в бурлеске. возможно, было бы гораздо проще, если бы это имя даровало мне жизнь тощего аристократика-гея, каждый день лгущего жене и по вечерам после работы надевающего кружевные лифчики и каблуки. было бы гораздо проще, если бы я никогда не встречал своего любимого, слабого, нежного, глупого и жестокого мальчика.
такая вот она, наша любовь. очень простая штука.
