Форма крыши

По ночам он подолгу смотрит на шпили крыши императорского дворца. Сохраняет бессмысленную традицию глупой, человеческой привычкой, не приносящей ничего, кроме глухого раздражения и всепоглощающего разочарования, едким ядом разливающимся по телу вместе с холодом травы, на которую он опускается. Думает о том, как глупо тратит собственное время, и сдерживает смех, рвущийся из глотки и способный перебудить половину стражников, накрывая наигранным весельем всеобъемлющую пустоту, неумолимо подгрызавшую края его души. Он смотрит на крышу дворца, во тьме пытаясь различить её форму. С утра Аджитэ снова сталкивается с Вон Сулем в коридоре, привычно давя из себя невинную улыбку, и физически чувствует чужое напряжение, будоражащим огнем пробегавшим по коже. Хваран проходит мимо, окидывая коротким, незаинтересованным взглядом, и он отвечает вежливым кивком, выжидая символические секунды, чтобы последовать за ним. Солнце режет глаза, что за время в этом мире никак не привыкают ко свету, оттого Аджитэ отрешённо смотрит под ноги. Утренняя роса покрывает зелень прохладой, не сошедшей с ночи, и перед взором вновь расплываются звёзды, кружившиеся над ним всю ночь. В отсутствии Мун Су им обоим, за исключением не самых значительных императорских поручений, делать практически нечего. Аджитэ наблюдает за Вон Сулем, в одиночестве метавшимся по дворцу и его окрестностям запертым в клетке диким животным, и его самого хватает на неделю. Ему скучно, а Вон Суль кажется подходящей целью как минимум на период относительного затишья в Чюсине, и Аджитэ не видит смысла отказывать в удовлетворении своих потребностей себе же. Наблюдает совсем недолго, прежде чем приблизиться, осторожно, как к загнанному в угол зверю. Вон Суль всегда такое впечатление и оставлял, и его взгляд, утопающий в отчаянии и восхищении, которым он беспрестанно провожал Мун Су, в Аджитэ вызывал особое наслаждение. До того момента он почти не встречается с ним лично, и воспринимать хварана самостоятельной личностью задача сложная даже для него. Аджитэ приходит к компромиссу с самим собой, думая, что наверное он, всё-таки, прав, и Вон Суля отдельной личностью попросту не существует. Смотреть на него так становится легче, и вовсе не потому, что ему хочется на корню задушить иррациональный страх, пускающий в груди предательскую паутину. Не будет Мун Су, не будет и Вон Суля, и это не та угроза, которую следует бояться. Он думает об этом, когда ночами лежит на примятой листве до тех пор, пока мороз от остывшей земли не проникнет в позвоночник, где прячутся чудом спасённые крылья. Ночь отвечает ему шелестом ветра и мягким мерцанием луны, окутавшей ласковым светом изгибы дворцового силуэта. Аджитэ всматривается в него до боли в глазах, копящейся в глубине черепной коробки, и утром, прячась под видом дел, ищет Вон Суля. Он зовёт его в беседку лишь на пятый день ненавязчивых встреч в коридоре, когда ограничение себя короткими, будничными диалогами надоедает. — Мне доставили новый чай. Заграничный. Не откажешь в компании? Аджитэ думает, что улыбайся кто то ему так, как он улыбается Вон Сулю – наигранно-заискивающе и тошнотворно невинно, – его бы вывернуло, и даже пожрать наглеца желания б не возникло. Оттого смех, зарождающийся в глубине диафрагмы, подавить становится сложнее, когда он видит, что Вон Суль действительно ведётся. Смотрит всего несколько секунд с сомнением, окидывает оценивающим взглядом снизу вверх, пока не сталкивается с его глазами, которыми Аджитэ беззлобно и омерзительно дружелюбно блестит из-за стекла, а затем медленно кивает. Так, словно его зовут на казнь. Аджитэ знает, что так и есть. Он вползает в чужое доверие, огражденное стенами, куда более высокими чем шпили дворцовой крыши, неспешно и осторожно. Почти ласково, раздвигает выстроенную годами оборону, обнажая всю суть, держащую чужой образ, и точно знает, что увидит там Мун Су. Ему не нужно торопиться – времени у них полно, а спугнуть добычу совсем уж не хочется. Аджитэ старается не думать о причинах, вынуждавших его из раза в раз столь настойчиво, почти трепетно и с жгучим охотничьим азартом преследовать Вон Суля. Принимать правду, жестокую для самого себя, не хочется, а пылающий огнем в груди адреналин от разрывания мягкими речами чужого сознания ощущается слишком приятно. В их первые встречи он почти ничего не спрашивает. Аджитэ умеет заполнять собой пространство, и с Вон Сулем это кажется необходимостью. Того слишком мало в принципе, и понимание чужого страха перед собой же вынуждает его говорить. Не то, чтобы это когда то было проблемой. Аджитэ умел вливать свой яд прямо в душу, осторожно разбирая её на кусочки, и процессу не мешали никакие обстоятельства. Даже если речь шла о совместном чаепитии в отдаленной беседке императорского сада. — Знаешь, я раньше не любил сюда приходить, — он не сохраняет зрительный контакт дольше, чем на пару мгновений, двигается неспешно и плавно, с достаточной частотой, чтобы Вон Суль не чувствовал слишком сильно заострённый на себе фокус внимания. Осматривается по сторонам, поправляет свешивающиеся из горшка цветочные лозы, крутит в ладонях чашу, с которой почти не пьет, и поднимает голову на чужие глаза лишь раз в три минуты. Отсчитывает в уме, не давая установиться регулярности, и всё также говорит почти без умолку. — Не хотелось тратить время попусту, всё же, дела...сам понимаешь. Но тут красиво, — Аджитэ подцепляет кончиками пальцев упавший на край невысокого стола лепесток, откладывает в сторону и с почти робкой улыбкой посматривает на отрешённо ведящего плечами Вон Суля. Его взгляд устремлен почти сквозь него. Меньше, чем в первую их встречу. — Этот чай...похож на тот, что любил мой брат. Когда Вон Суль впервые говорит о чем-то своём, сердце Аджитэ трепетно сжимается от восторга и чего то, что подозрительно-холодно проходится по самой глуби его сознания. Как обрывок воспоминания, что никак не удается вытянуть наружу, погребенный навеки под тоннами прожитого опыта, и оставшийся лишь следом смутной, неразличимой тревоги. — У тебя есть брат? Я не знал, — он подпирает голову ладонями, и впервые смотрит на Вон Суля целенаправленно и прямо. Все также улыбается той улыбкой, от которой тошнит самого себя, и радуется, что не видит этого со стороны. Отставленная в сторону кружка мягко согревает предплечье сквозь тонкую ткань ханбока, но по телу неумолимо расползается изморозь, отдаваясь покалыванием вдоль позвоночника. Аджитэ намеренно смотрит в глаза Вон Сулю и отбрасывает опасения в сторону, и от одного допущения мысли, что он может испытывать пред ним страх, отзывается резкой болью унижения под ребрами. Что-то внутри отчаянно скребётся на подкорке молчаливым предостережением. Его эго сдавливает его до тех пор, пока то не замолкает. Бояться Вон Суля унизительно и глупо, и Аджитэ в этом убеждает себя настолько, что сомнения растворяются под натиском собственных слащавых речей, текущих в чужой разум с каждым выпитым глотком. Вон Суль даже не человек – Аджитэ в нем его не видит, – а бесполезное, слепое дополнение к Мун Су, которого демон в любом случае растворит на уровне основ самого мироздания. До тех пор с Вон Сулем можно делать все, что угодно, и тем самым Аджитэ уговаривает свой разум и гнетущие его сомнения, что неумолимым грузом падают на больную гордость. Потому что на самом деле они совсем не похожи. И Вон Сулю, с его слепой преданностью и дурной верностью, что из раза в раз заставит его бросаться в бой, подставляя за Мун Су собственное горло, никогда не стать тем, кем Аджитэ сделал себя. Он думает об этом, пока возит по кругу полупустую чашку в ожидании ответа, и погружается в пучины самообмана глубже, едва не пропуская мимо чужие слова. — Был, — Вон Суль коротко смотрит в глаза, отворачиваясь к шелестящей под ветром листве, изучая с преувеличенной внимательностью, — старший. Отвечает так сжато и нехотя, что Аджитэ даже не нужно думать, чтобы понять всю суть. Он улыбается чуть шире. — У меня тоже был. Не совсем брат, но... — сердце на мгновение пронизывает болезненным уколом опасения, и Аджитэ секундно колеблется, вновь окидывая взглядом Вон Суля – всё такого же слабого, бесполезно-безвольного и абсолютно не представляющего угрозы. Он по прежнему ему не ровня, и демон заставляет себя утопить в очередном глотке терпкой жидкости своё неуместное беспокойство. — Человек, которого я считал старшим братом. Мы были довольно близки. Его голос непринуждённый и небрежный ровно настолько, сколько нужно Вон Сулю, чтобы вернуть на него фокус. По едва уловимому напряжению чужих запястий Аджитэ с ядовитым наслаждением подмечает точность своего удара. — Вы не общаетесь сейчас? — Давно потеряли связь, — он опускает голову, давая темным волосам накрыть тенью глаза, и радуется, что за стеклом не различить истинных эмоций. Злится на себя за чрезмерную искренность, что сейчас ощущается болезненно чужеродно и неправильно, но искоса глядит на Вон Суля, убеждаясь вновь. Тот всё та же пустая оболочка, прикованная к отсутствующему сейчас Мун Су, и Аджитэ продолжает говорить, не дожидаясь вопросов, — его изгнали из семьи. Не знаю, что с ним сейчас. Вон Суль вздрагивает – так незаметно, что можно было принять за вздох, и Аджитэ аккуратно касается его сознания просто чтобы удостовериться. Отчаяние, взорвавшееся волнами, затапливающими его собственный разум, пахнущее болью и тоской, прочно переплетенными с бесконечным сожалением и страхом, что ощущаются на вкус ещё горше злосчастного чая кажутся Аджитэ самым сладким ароматом. — За что? — вопрос озвучен мучительно тихо, почти неслышно, и демон думает пару секунд, стоит ли вообще отвечать, акцентировав внимание на чем то, что даже звучит незначительно. Для Вон Суля это важно, и что самое страшное, для него тоже, и в этом он не признается даже сам себе. — Пошел против семьи. Плохо, да? — по лицу расползается печальная улыбка, а между лопаток следы от крыльев начинают гореть огнём, когда сердце само ускоряет ход. Аджитэ не думает, прежде чем продолжить говорить – если позволит себе эту роскошь, замолкнет и сменит тактику. Он всё равно сумеет пробраться едким газом сквозь прорехи в обороне в уязвимый мозг, отравляя остатки контроля, но глупый, садистски-мазохистский азарт колет лёгкие, шепча о попытке риска, и Аджитэ старается не думать, когда поддается. — Я не ожидал от него. Знаешь, он мне однажды сказал очень хорошую фразу, — Аджитэ едва не роняет чашку, и осмотрительно отставляет в сторону. Руки нужно чем то занять, чтобы не пялить на Вон Суля в упор – ещё ни раз за все их встречи тот не слушал его столь внимательно, и больше всего Аджитэ не хочет его спугнуть. Ковырять его приятно и увлекательно, но жгучее нетерпение не даёт покоя, а ущемленная чем-то гордость ежечасно скулит между костями, заставляя вливать в чужие уши всё больше зловещей отравы. Аджитэ хочет что-то доказать и Вон Сулю, не знающему о незримом конфликте, и самому себе. — Иногда, с учётом тех или иных обстоятельств... можно предугадать, какие последствия будут у твоих действий. Неточно, конечно. Как например... — он неопределенно машет рукой к стенам дворца, окольцевавших сад также, как Вон Суль запер свою же душу в почитании Мун Су, — если смотреть на здание, ты не определишь его точную высоту, но сможешь различить форму крыши. В глазах Вон Суля Аджитэ видит прикрытое непониманием глупое осознание, и давит хищную ухмылку, сменяя ее робким смешком. — Возможно, глупо звучит, — добавляет он, потупив взгляд, — я тоже сначала и не понял. Ты не можешь знать, каким будет твой путь, но можно предположить о его завершении. И если ты видишь форму крыши... может, тебе не нужно знать высоту здания. Один раз Аджитэ решается спросить напрямую, глядя в глаза Вон Суля с нахально-дружелюбной улыбкой: — Что ты будешь делать, если генерал Мун Су не вернётся? — Ждать, — отвечают ему незамедлительно и без сомнений, настолько уверенно, что от злости у него сводит зубы. Аджитэ видит, сколько в Вон Суле пустоты, тщетно пытавшуюся заполняться Мун Су, и его тошнит от злобы, разъедавшей его самого. Он совершенно искренне презирает Вон Суля, и настолько же отчаянно не желает видеть в нем себя. Ведь в отличие от него, Аджитэ находит в себе силы разорвать порочный круг контрактной зависимости. Он свободен от плена, от цепей, сковывающих крылья, он свободен от Мун Су, и он медленно, с наслаждением ломает Вон Суля, убеждая кусачую тревогу своим превосходством. — Зачем ждать, увязая в отчаянии, когда можно увидеть новую надежду? — он смелеет под вечер, подступая ближе, и собирает на пальцы непросохшую кровь с плаща хварана, задрав голову, чтобы взглянуть прямо в глаза, уже не боясь, что цель сорвётся с крючка. В этом теле приходится смотреть снизу вверх, и восторг тянет холодом в низу живота от столь жестокой иронии. Аджитэ знает, кто на самом деле выше. — Я буду твоей надеждой, — шепчет он, прильнув к чужому уху, и повторяет те же слова, когда Вон Суль наконец покорно опускается перед ним на колени. Прокручивает произошедшее перед глазами раз за разом, воспроизводя волнующие образы, пока вновь и вновь ложится на траву. Смотрит на звёзды, мигавшие из под темного силуэта дворца, и наслаждается каждой секундой своего триумфа, насмерть задушив беспокойство, с каждым днём продавливая чужую волю, и без того слабую, под себя. В душе ликует и празднует победу, которую он уже одержал, пусть ещё и не отправив Мун Су в заслуженное путешествие на тот свет. Потому что Аджитэ действительно оказывается сильнее. Заполнив пустую оболочку своими амбициями и желаниями, находит в себе силы оторваться от того, кто опутал его сетями зависимости, и становится по настоящему свободным, и удовольствие от получения этому доказательства опьяняет больше любого алкоголя. Он всё ещё выше, и всё ещё не видит форму. Когда собственные крылья распадаются сотнями перьев, разлетающимися по жестокому ветру, Аджитэ всё ещё не хочет думать, что крышу мог видеть ничтожный Вон Суль.