В погоне за жизнью человека

Голова тяжёлая. Тяжёлая и больная. Перед глазами всё расплывается и мутнит, словно на свежую картину, бережно нарисованную акварелью, злостно пролили грязную воду. Плывёт всё, тают лица, высыхают губы. Или они высохли ещё давно вместе со всем внутри, как оно ощущается? Глаз застелен пеленой, словно на нём бельмо. А всё вокруг такое белое... Прожигает глаза свет свыше. Это небеса? Это тот прекрасный мир, что обещан после смерти? А что здесь тогда делают две девушки в одинаковых одеждах, что уставились на её болезненное состояние? Что им нужно? Одна из них, кажется, открывает рот. Говорит... Она говорит что-то: —Риоко, гляди! Она открывает глаза! Открывает! Кто все эти люди? Почему кареглазая девушка над ней так радуется пробуждению, будто бы в мире остались лишь единицы живых людей? Может, это геноцид всё же произошёл? В таком случае, она им не помощник. Они ведь, всё-таки, людей ищут... —Ты можешь хотя бы раз НЕ комментировать мне всё происходящее? – разозлилась, кажется, Риоко. Она уже знает одно имя здесь! Но нужно ли ей это? Не забудет ли она его сразу же, как только поднимется? Только вот, нужно найти силы, чтобы сделать это... Всё тело стало ужасно тяжёлым так, будто бы все кости стали весить в раз десять больше. Особенно череп... И всё, что в нём, естественно, тоже потяжелело. Но лучше от этого совсем не стало. Содержимое не работает так, как положено. —Слушаюсь и повинуюсь! – кивала всё ещё нависшая над слабым телом девушка. —Тимея, пожалуйста, не стоит так кричать над новенькой... – заговорила ещё одна, что также стояла, – Не думаю, что ей это нравится. —Отошли обе! – гаркнула уже женщина вдалеке, отчего двое послушались и ушли. И будто бы стало свободнее. На неё больше не смотрят. Хотя... Её никто не должен видеть вовсе. Словно она здесь вместо кого-то другого... Не ей здесь место. Открывает глаза она уже полностью, как вдруг свет становится ярче. Он сдавливает её, хочет испепелить вовсе. Пытается поднять руку. Ах, точно, кости потяжелели... Голову будет поднять ещё труднее. Хорошо, что губы не тяжёлые, и она может слабо, но излагать свои битые мысли: —Я... Где?.. И все девушки в комнате обращают на неё внимание, будто бы она – центр всего действа. Но центр, кажется, не выдерживает. Даже встать не может. Попытки разбиваются о боль в спине при падении на... Матрас? —Я помогу ей встать. – сообщила, как слышится, старшая, – Азалия, не мешайся. Но кто такая Азалия? Когда женщина произносила это, она повернулась к девушке, которую здесь назвали Тимеей... Или здесь есть те, кто пока не доступны взору? Или, возможно, это призрак, которого она вызвала и вынуждена видеть? Тянется смуглая рука взрослой женщины, ранее звавшей Азалию. Её глубочайшие карие глаза строго пялят на ту, что не может встать. Она хочет провалиться под землю с давлением этого её взгляда. —Дорогая, вставай, держи ручку. И её бледная рука сплетается с её рукой... Тепло. Похоже на материнское. Отпускать не хочется, но женщина ждёт, когда новая обитательница комнаты поднимется, и она с трудом, но делает это. Голова начинает кружиться. Проблемы с координацией выходят наружу, голова кивает чему-то или кому-то, словно ей кто-то помыкает. —Меня зовут Черген. А тебя, дочь моя, зовут пока никак. Ей не послышалось? В каком смысле её никак не зовут? У неё есть имя! Её зовут Вирсавия, так ведь? Сомнений в имени нет, прекрасно. Но есть сомнения насчёт того, где именно она находится... Кругом непонятные кровати, на которых сидят девушки, а ещё одна раковина на всех них вдалеке... И всё в белезне, словно мир покрасили... Но головы этих девушек далеко не белые. У этой Черген, например, очень тёмные и косматые волосы. А у других девушек они, конечно, посветлее... Или это свет над ними не даёт проглядеть истину? —У меня есть имя! – утверждала Вирсавия. —Не спорь с Черген, если хочешь жить. – строго сказала молоденькая девушка с достаточно милым, будто бы для сценического образа голосом, – У меня вот есть имя. Меня Риоко зовут. Огава Риоко. – и поправила локон розовых волос. —Это Белладонна. – усмехнулась Черген, указывая на Риоко, – У неё, как сказал Нарцисс, имя Риоко, но в стенах нашей палаты она навсегда Белладонна. Нарцисс? Белладонна? Она что, попала в цветочный сад? Но Черген утверждает, что это... Палата? Они в больнице? —Ты ходи и осваивайся, душа моя. – она расположила руку на плече Вирсавии, улыбаясь, – А мы с Азалией должны серьёзно поговорить насчёт её воспитания. —Меня хотя бы нормально представь, пенсия! – крикнула... Азалия? Разве её зовут не Тимея? —Какая грубая молодёжь пошла... —Меня зовут Тимея Мольнар! Запомни это имя надолго. —Помолчи, пожалуйста, меня от тебя тошнит... – выпалила Риоко. —Ох, ради тебя, моя звезда, я конечно же заткнусь! На какой временной промежуток, а? —Пока не сдохнешь. Черген увела Тимею под руку к раковине, после чего, начала говорить ей что-то и грозить пальцем. Но Вирсавия уже не слышала. Её всё ещё кружит. И во всей этой суете к ней подходит золотоглазая девушка, что стояла над ней ещё раньше, но так и не произнесла своего имени. —Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? —Меня... – начала Маккейн, – Мне... Пойдёт. Но я не понимаю, что здесь происходит. —Значит, тебя привезли на машине... —На машине?.. —Да. Ты не помнишь, что произошло? —Смутно... – она взялась за голову и стала обрывисто вспоминать, – Огонь... Там был пожар. И он... ОН был со мной. Я стояла перед ним. Он стоял передо мной. Но не так... Нет... Мы разговаривали! Но я была где-то в другом месте... Нет, моя душа была с ним, а тело везли в это место... Это больница? —Д-да?.. —Это... Это получается, что... Нет... НЕТ!.. Сердце начало бить во весь звук. Не она должна быть здесь. Они должны были госпитализировать только альтер эго. Вирсавия должна быть снаружи, а не в стенах психиатрической больницы. —КАК ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА?! – спрашивает голубоглазая, – Я ЗДЕСЬ ПО ОШИБКЕ! —Успокойся, пожалуйста, не кричи! – она закрыла уши руками, – Отсюда нет выхода. Им всё равно, по ошибке ты здесь, или нет. —Тут должен быть другой человек вместо меня! —Как бы то ни было, ты застряла тут с нами... Как тебя зовут? —Вирсавия. А ты... Гиацинт? Ирис? Лилия? —Не угадала! Я Барбара. А такими именами нас называет Черген... Меня она зовёт Анемона, Тимея у нас – Азалия, а Риоко – Белладонна. А тебе она, похоже, имени не придумала... —Интересно... Будем знакомы, значит?.. —Ага. —Кстати... А ты почему здесь? Барбара напряглась, указав на свою шею рукой. Там была заживающая странгуляционная борозда. А сама рука вся была в шрамах. —Прости, я плохо соображаю, у меня всё плывёт... —Тебя после транквилизатора так? —Наверное... Дай мне время, и я... Я постараюсь обязательно понять всё!.. Даже то, по какому диагнозу меня вписали... – сказала Вирсавия с тоской. Черген же, цокая, сказала: —У Аконит можешь спросить. Она всегда открыта к разговору. Голубоглазая огляделась по сторонам и не заметила никого, кого бы в этой палате называли Аконит. Поэтому, спросила у Барбары: —Кто это?.. —А, Аконит? Это наша санитарка, Невен! Она добрая женщина... Руки затряслись при упоминании этого имени. Вирсавия здесь на очень долгий срок. Быть не может, что всё так вышло... Нет, невозможно! Это всё сон, так не бывает! <..........> Грязные и поломанные перекладины возвышаются над двумя головами. Если правильно лечь – можно не попасть под дождь, когда он будет, ибо эти двое планировали остаться здесь на некоторое время. А дождь проникает сюда очень легко, ибо половина мельницы утеряна. Местонахождение Доминики и Ханны – мельница. Не очень далеко Энтхилл – возможное жильё преступников на данный момент времени. Там будет легко застать их врасплох! Возможно, придётся вновь устроить погром, но всё это во имя справедливости и всеобщего блага... —Ну что, осмотрелась здесь? – спросила Ханна, подходя сзади. —А?! – вскрикнула Доминика, схватившись за сердце, – Напугала... Да, осмотрелась. Неплохое пристанище! И, стой... Что это на тебе? Ефремова оглядела подругу с ног до головы. Что-то было не так... Её одежда поменялась! Бесформенная кофта сменилась майкой, что была ей влегкую больше. —Это майка Вирсавии. – напоминает детектив. —А мне без разницы! Да, она, конечно же, враг народа, убийца, но вкус у неё есть. —Тебе, на самом деле, идёт. Мне нравится. —Спасибо! Мне было важно, ну... Узнать твоё мнение, ты поняла меня. —Поняла-поняла. И, на самом деле, я очень рада, что ты разделяешь мои интересы. Мы – воплощение благородства и милосердия! В народе, где принято просто стоять и смотреть, мы идём напролом, чтобы защитить общество от потерь! —Да!.. Наверное. Ты говоришь слишком много и слишком воодушевляюще. —Думаешь, я переборщила? —Нет, просто... Такие речи обычно выплёскивают на огро-о-о-омное скопление существ. А ты сказала это только мне. —Не понимаю суть твоей претензии, но для меня главное, что ты меня слышишь. Спасибо тебе, Ханна! – она обняла её. —Ойх, тихо, опять у тебя начинается прилив любви ко всему живому! <..........> Прошлая ночь стала ночью обвинений. И сейчас, обвиняемый и обвинявший смотрит в зеркало. Уставшие глаза, поникший лик. Он не спал всю ночь. Ему было незачем спать. Всю ночь он провёл в суждении самого себя. Это было его виной, в самом деле. Нет нужды отрицать, если это правда, на которую не обижаются. И теперь, из-за его глупости и слабости – она невесть где. Тело её, понятное дело, под защитой и контролем... Если ещё остались те, кому положено было её контролировать, конечно. А душа в самом деле в неизвестности. Она растаяла на его глазах, оставив от себя лишь воспоминания и некоторые вещи в квартире. Вот, например, на стуле небрежно повисает кофта, которую она ему купила. А купил ли он ей хоть раз что-то? А мог ли он удосужиться и положить эту кофту аккуратно, а не так небрежно, как оно и есть? Не хочется даже смотреть и думать об этом. Сворачивает в другую комнату. В попытках найти источник покоя, он садится на кресло и пытается думать о хорошем... Но в голове тот пожар. Альтер эго. Её увозят прочь. Он знал, что это не Вирсавия, но лучше не становилось. Удручает то, что он знает, куда пропала альтер эго, но не знает, куда пропал её сосуд. "Сосуд"... Какое пренебрежительное утверждение. Пренебрежение превращает людей в насекомых. Мерзких, ползущих, паразитирующих, пожирающих себе подобных от недостатка пищи. Такое жалкое желание – поглощать пищу... Раньше он не ел по причине того, что еды на было, а сейчас не хотелось ничего. Ни спать, ни есть. Он избавился от этого. Тело выглядит ещё слабее. Он не может думать о хорошем. Никаким образом. Нет возможности сбежать от мыслей о вчерашней ночи. Взгляд летит на тумбу, где находится пульт от телевизора. Надо отвлечься... Но и от этого он был отвлечён. Перед глазами свои крылья гордо раскинула статуэтка южноамериканской гарпии. Выхода нет. —Вирсавия, Сильвен! – слышится знакомый голос у входной двери, отчего сам её обитатель, носящий второе имя, дёргается. К нему вышла Джоллиотте. Без приглашения. Без чего-либо ещё. —Что... Что ты здесь делаешь? —Двери закрывать надо! —И ради этого ты пришла, да? Девушка притупила взгляд, но потом вновь заговорила: —Ты слышал о вчерашнем пожаре? —Я... Да. Я был там. —О, Боже, какой ужас! Как ты себя чувствуешь? Нет повреждений? —Нет. Я в порядке. —По виду твоему не скажешь... А Вирсавия, кстати, где? Сильвен тяжело вздохнул, прикладывая руку ко лбу, будто бы проверяя температуру. Но чувствуется лишь болезненная пульсация, что так и нарастает. —Нет её со мной. —Что?! Неужели, она... Парень пожал плечами. Он не знает. —Я не знаю. Я потерял её. Может, её госпитализировали. А может, она умерла, пока машина ехала... Мне никто не скажет. Несмотря на то, что мы были близки, я остаюсь ей никем, ведь для её жизни я не сделал ничего хорошего. —Я глубоко соболезную тебе... И очень надеюсь, что ты узнаешь всю информацию. Может, поговорить с сотрудниками той больницы, куда её увезли? —Может быть... —А про то, что ты ей ничего хорошего не сделал – я не согласна. Вы были очень дороги друг другу, и продолжаете быть такими! Ваша любовь прекрасна. Такую, мне кажется, даже смерть не могла бы победить. Она бессильна! Да и, я не думаю, что она может быть мертва... Правда, сходи в больницу. —Джоллиотте... —Хм? —...Где ближайшая психиатрическая больница? —Погоди, что?.. Психиатрическая? Ты точно ничего не путаешь? —Я повторюсь... – тон стал грубее, – Где ближайшая психиатрическая больница? —Я напишу тебе адресок, подожди, пожалуйста! Принесу скоро, только жди меня, ладно? И ничего не делай с собой. Знаю я вас, безнадёжно влюблённых... Джоллиотте выпорхнула из квартиры, а Сильвен свалился на пол. Лежать, глядя на люстру. Неумолимая печаль всё ещё была в сердце. Невозможно так жить. Это уже не жизнь. Должны ли люди страдать так? Происходит ли подобное с людьми? Как называется тот диагноз, который мог бы довести Вирсавию до этого? <..........> О том же размышляла и она. Весь день пролежала на кровати... Сегодня ей не давали принимать ни таблеток, ни ещё чего. Она не участвовала в событиях, положенных психбольным. Она лежала на кровати и размышляла. Просто смотреть в потолок и ждать, когда случится чудо. —Вирсавия... – позвала Барбара, – А ты будешь подписывать письменные согласия? —А? – не поняла она. —Ну, смотри... Ты можешь подписать письменное согласие, чтобы не видеть кого-то из родственников, друзей, например... Ну, пока тут находишься. —Я не думаю, что буду. Но мне ужасно стыдно, что я здесь. Я не должна быть здесь! Не я! Барбара присела на койку к ней, на что та тоже перешла в сидячее положение. —Я вот, например, подписала письменное согласие, чтоб не видеть своего брата... Я его ненавижу. —За что, если не секрет? —Да он... Он тупой! И его друзья все. Просто... Два года назад, когда мне было четырнадцать, а ему – девятнадцать, он устроил вечеринку у нас дома, пока родители уехали на несколько дней... Его друзья напились и били друг друга, а некоторые замахивались и на меня, один даже смог ударить меня... А другой, он, ну... Он... Аргх, я не буду этого говорить! Это так мерзко, так противно! —Я понимаю, о чём ты, Барбара... Это ужасно. —Ну и, я начала испытывать отвращение к людям. Ко всем людям, ну и брату, который это всё и устроил. И мне было мерзко от себя. Я резала свою кожу, и я, конечно же, жалею, но мои шрамы не заживают... Они напоминают мне об этом. Я бы выбрала быть любым существом, но не человеком! Люди ужасны! —Не все люди ужасны... Люди – прекрасные существа, но среди них есть просто ужасные представители. —Я будто бы видела лишь ужасных. В том числе, я ненавидела и себя... И я поняла, что не умею жить. Мне слишком тягостно. Поэтому, ты видишь мою шею, и понимаешь всё... Меня вовремя спасли и доставили сюда. Первое, что я сделала – отказалась видеть брата. И он мог бы найти причину пробраться сюда, конечно же, но теперь уже нет. —С каждым разом, как ты рассказываешь, всё становится ещё страшнее... Ты в самом деле пошла на это?.. —Д-да! Я не находила выбора. —А-а-а... Почему твой брат уже не может пробраться? —Когда ко мне пришла мать, она сказала, мол: "Август мёртв.", и я— —АВГУСТ?!.. —А?! Да, Август! А ты что... Знаешь моего брата? —Если это Август Шнайдер... —Да. —Я-я-ясно... – нервно протянула Вирсавия, понимая, что сидит на одной койке с человеком, чувства которого она ранила ещё до знакомства, – Прими мои соболезнования... —Ну и я устала слышать из каждого угла слова: "Барбара, бедная, у тебя умер брат, какое горе!" и прочее лицемерие. Пока мой брат не умер, он был мудаком! А теперь все очень жалеют о его смерти так, словно он со всем миром дружил. Назови меня чёрствой, но мне не было грустно, когда Август умер. Да, это ещё одно подтверждение того, что все люди ужасны, я – самый яркий пример! —Нет! Ты не ужасна. У тебя травма, тебя серьёзно ранили события твоей жизни, да ты чуть на том свете не побыла! Но всё будет хорошо... Мы выберемся отсюда живыми и здоровыми. Хоть я и не психолог, но я готова выслушать тебя... —А что насчёт... – послышался голос Черген, подходящей к ним, – Меня? —Черген?.. —Как видишь. —Давно хотела душевной болью поделиться... Наболевшее, так сказать. Женщина без приглашения уселась на койку, потягиваясь. —Вот будь у меня возможность подписать письменное согласие – я б выбрала свою дочурку. Она не должна меня видеть. Барбара и Вирсавия глянули на неё без понимания. —Так почему вы этого не сделаете? – спросила Вирсавия. —Она может быть мертва. —Хм... – притупила взгляд Барбара, – Ты думаешь так, потому что она не приходит? Всё-таки, ты здесь дольше всех. Ах, точно, Вирсавия ведь ещё не знает! —Не знаю чего? —Я, как бы сказать... – женщина сделала голос тише, – Проваливаю все тесты, благодаря которым можно отсюда выйти. Я не хочу наружу. Я тут уже много девочек разных повидала... —Понятно... —Ну-ну, не перебивайте. Давайте без лишних вопросов. Да и, кстати, мертва она может быть не потому что я её уже несколько лет не видела, а потому что я ей ещё в детстве осложнений прибавила. —Чем? – хором задали вопрос Маккейн и Шнайдер. —Как бы сказать... – снова говорит тише, параллельно оглядывая комнату на наличие камер, – Я вшила ей инородное тело в коленку, а именно – камень. —Что за... – не на шутку испугалась голубоглазая, – Почему? —Я тоже не понимаю... Черген, на это были причины? —Естественно были! Я, по-вашему, кто? Вивисектор? – она оглядела виноватые взгляды обоих девушек, – Аргх, ладно... Ей это нужно было, чтобы выжить. —Ещё больше вопросов... – вздохнула Вирсавия, – Зачем? Как? —Ну... Нет, всё равно не поверите! —Рассказывайте, раз уж начали! —Моя дочь, она... Оборотень. Барбара, нахмурилась, услышав слова Черген, а Вирсавия была очень сильно удивлена. —Мне брата будто бы не хватало с его фантастическими рассказами об однокласснике-оборотне... – саркастично выпалила Шнайдер. —Стойте, в самом деле?!.. – всполошилась новенькая, – Она неподвластна луне, да? —Ты тоже знаешь?!.. – Черген вцепилась в плечи Вирсавии, – Откуда?! —Я-я-я знаю, да! Я знакома с одним. —Из общины? —Как вы узнали? —Интуиция. А мой любимый, он... Он был не таким. В общину его не приняли, потому что там только собаки, поэтому он скитался по городу, искал дом, там мы и познакомились, полюбили друг друга... А потом у нас дочь родилась. Он на тот момент уже умер, его подстрелили... И я поняла, что не смогу воспитывать дочь в одиночестве, учитывая то, что она родилась оборотнем. Ну и, чтобы она, если что, случайно не потеряла камень и не обратилась так, я вшила ей его. А потом её отдала семье какой-то. Надеюсь, она там живёт и чувствует себя хорошим человеком... Но я вот, чувствую вину. Я не знаю, каковы могли быть последствия от того, что я вшила ей камень в колено. —Что за бред?! – схватилась за голову Барбара, ничего не понимая. —Привыкай, доченька. —Необычный ход... – признала Вирсавия, – Получается, она не потеряет камень, поэтому сможет обратиться когда угодно? —Да. Но я лишь через время осознала, как это может быть опасно для её здоровья. —И... Вы подметили, что в общинах только собаки... Есть другие неподвластные? —Да, есть лисы. Их вообще никуда не принимают... Изгои среди изгоев. Хотя от собак они ничем не отличаются. Дискриминация, скажи? —Ещё какая. —У меня голова кипит... – продолжала Барбара, – Да быть такого не может! Я не поверю, что слова моего брата были правдой! Черген пожала плечами, улыбаясь девочке-подростку: —Ну, мы видели. И даже имели с подобными дело. Да, Вербена? Вирсавия в недоумении подняла бровь. К ней что, только что обратились? —Вербена? —Ага. Теперь это – твоё новое имя. —Поздравляю с новым именем. – улыбнулась и Барбара. Дверь в палату распахнулась. Туда вошла Невен. Или, как её назвала Черген – Аконит. Санитарка взглядом окинула помещение, чувствуя явную власть над всеми присутствующими. —Девочки, сейчас у нас ночные препараты и последний осмотр по расписанию! – объявила она, а после, кинула взгляд на старую подругу, – Вирсавушка, ты идёшь? —ЭЙ! – вскочила Риоко, – А почему её спрашивают, а нас нет?! —Да, отстаивай наши права! – поддержала Тимея. Все уставились на Вирсавию, в ожидании её ответа. И она была единственной, кто, кажется, может понять, по каким причинам такое особенное отношение именно к ней со стороны санитарки... Но всё же, она ведь достаточно оскорбительно повела себя с ней в последний раз! Ответить нужно было. А как иначе? Вирсавия сказала: —Иду. Санитарка повеселела. —Какое счастье! Пройдёмте. И она повела всех из палаты. Коридоры блестали белизной. Это, если честно, сводило с ума. Чистота должна пробуждать в людях здравый рассудок, но это будто бы и убивало его в Вирсавии. Всё слишком идеально. К ней слишком хорошо относятся для той, кто чуть не устроил поножовщину. <...> Игла. Она впивается в руку Вирсавии, а сама она болезненно шипит. Невен же, сидевшая рядом, контролируя процесс, задаёт вопрос: —Ну чего ты, уколов боишься? И скалится в улыбке. Пациентка осуждающе смотрит в её глаза, защищённые стёклами очков. —Нет. Процедура закончена. Казалось бы, сейчас Маккейн должна встать и пойти на последний осмотр, но это в её планы не входило. Должно было входить, но она почувствовала резкую неприязнь и давящее чувство в области шеи. —Невен... – обратилась она, – Могу ли я сходить в уборную? Мне нужно освежиться. И возник Николай, который, как раз, провожал в процедурную пациентов мужского пола: —Исключено. Последний осмотр совсем скоро начнётся, все пациентки должны быть там. —Коленька, ну что же ты так, а? – подавила смешок его жена, – До него ещё минут семь, успеет. —Ладно уж. Ты сможешь проконтролировать процесс у пациентов? Иначе мне нужно проводить её. —Нет-нет-нет! Я сама всё сделаю. Вирсавушка, солнышко, пойдём. – она разговаривала с ней так, словно она ребёнок, но в её тоне чувствовалось что-то недоброе. В конечном итоге, Невен довела её до женской уборной, оставшись стоять у двери. Вирсавия уставилась на своё болезненное отражение в зеркале. Стоит умыться... Она тянется к крану немного дрожащей рукой, открывает его... Почему рука дрожит? Это побочный эффект? Струя воды бьётся о раковину, а после и о её руки, а потом и о лицо... Свежо и приятно. Но когда она глядит в зеркало вновь, она видит расширенные зрачки. Они теперь ассоциируются лишь с ней. С альтер эго... —Я скучала по тебе. – слышится голос Вирсавии, хотя та даже не открывает рта. Голос в голове... Это не её мысли. —Теперь мы снова вдвоём... Зрачки пульсируют. Хочется... Просто вырвать глазные яблоки, оставив лишь две дыры, дабы не видеть этого. Или лучше будет оглушить себя, чтобы не слышать этот голос... Почему эти мысли начали приходить ей в голову?! —Заткнись! – воскликнула Вирсавия, уже открывая рот, – Не я должна быть здесь! Почему я снова в теле?! —Ах, тебе не нравится? – угрюмо отпускает голос, – Какая жалость. Я хотела, чтобы мы прошли этот болезненный путь вместе! —А я хотела, чтобы ты перестала быть больной! —Я? Перестала быть больной? Я не больная, я правильная! —Да, но я не хочу испытывать твоей правильности на себе! Ты забываешь обо всякой морали, а я... Я хочу просто быть человеком. —Людей порой ссылают в психбольницы... Ты разве не так хотела, Вирсавия? —Нет! Ты должна была вылечиться, чтобы потом, если бы мы в самом деле слились воедино – мне было хорошо... —ТЕБЕ БЫЛО ХОРОШО?! А о моих чувствах ты не подумала?! —Но тело это принадлежит мне! —Нам. —Мне. —НАМ! Тело падает на пол по произволу альтер эго. Стало легче, но дышать всё ещё несколько трудно и неприятно... В уборную вошла Невен, говоря: —Что, Вирсавушка, был интересный разговор? —Ты всё слышала?!.. —Конечно. Каждое твоё слово. И, значит, с диагнозом не ошиблись... Твои симптомы в самом деле ужасно напоминают раздвоение личности. Но не бойся, мы тебя вылечим... —ЭТО НЕ ЛЕЧИТСЯ! Это естественный процесс, который мне не нра— —Естественный процесс не должен провоцировать такие жестокие действия. —У нас всё по-другому. —Хочешь ты, или нет, а мы вылечим тебя так, что мать родная не узнает! Это наша работа. —Я бы тоже хотела, чтобы было как раньше, но это невозможно сделать таким путём— —Ох, времечко вышло! – перешла на другую тему Невен, – Пора нам идти на последний осмотр, помнишь? Вирсавия не стала спорить. Просто тягло вздохнула и пошла. Это напоминает пытку. Пытку, сопровождающуюся проклятьем.