Девяносто девять причин

К тринадцати годам Макс выиграл почти всё, куда ни подавайся. Трофеи стояли на полке в его комнате, поблёскивая, словно острые маленькие солнца. Медали лежали в коробках. Его имя красовалось на ламинированных протоколах — всегда на первой строке. Иногда, если он закрывал глаза на прогревочном круге, он уже слышал голос комментатора в динамиках: «Макс Ферстаппен вырывается в лидеры», — и тогда он позволял себе лёгкую, едва заметную улыбку. Он не был высокомерным. Не злорадствовал. Отец бы не позволил. Но всё же Макс был хорош. Он знал, что хорош. Его руки были быстрыми и точными. Инстинкты — острыми. А самое главное — у него была дисциплина. Уже в десять лет это была его сила. Пока другие ребята носились по паддоку на сахарной взвинченности, Макс сидел со своим механиком, разбирал данные, запоминал траектории, составлял списки того, что нужно улучшить. Он дал себе слово, что будет побеждать.  И потому, когда победа ускользает от него в самый первый раз, он лишь ошеломлённо замирает — до злости даже не доходит. Это летний чемпионат, региональные соревнования в Италии. Где-то слишком жарко, воздух густой от запаха машинного масла и азарта. Макс лидирует весь день и даже показывает чистый круг в квалификации. До старта финальной гонки остаются минуты, Макс отхлёбывает воду из бутылки, его взгляд устремлён к горизонту. И вот тогда он слышит это. Смех. Лёгкий, звонкий, острый, как солнечный луч сквозь стекло. Он прорезает шум вокруг, на мгновение заглушая его собственные мысли. Макс инстинктивно поворачивает голову. Мальчик стоит в нескольких шагах, прислонившись к стопке покрышек, его комбинезон слегка великоват. Он держит шлем под мышкой и оживлённо разговаривает с другим парнем, размахивая руками, глаза горят. И снова смеётся тем же смехом, музыкальным, словно колокольчики, что висели на веранде у его мамы. Макс смотрит, не отрываясь. Он не может не смотреть, мальчик слишком... У мальчика волосы цвета спутанного золота, растрёпанные и мягкие на вид, слегка завивающиеся на концах. Его губы изгибаются идеально, словно его лицо просто не умеет как следует хмуриться. В нём было что-то неуловимо лёгкое, беззаботное. Словно он не собирается соревноваться с Максом Ферстаппеном. — Кто это? — вслух спрашивает Макс, сам не замечая, что проговорился. Один из старших ребят из другой команды поднимает взгляд. — Леклер. Из Монако. Он быстрый. Макс хмурится. — Не похож на быстрого. — Он быстрый. Увидишь. И он видит. Гонка проходит как в тумане. Привычный рёв моторов и выброс адреналина. Макс агрессивен с самого старта, рано вырывается в лидеры, едет как всегда — чисто и быстро. Он не делает ошибок. Но Леклер... Леклер не едет — летит. Не безрассудно. Не дико. Просто... свободно. Он лавирует в пелетоне, будто ветер меж деревьев. И он улыбается, Макс видит это каждый раз, когда они равняются, ту кривую ухмылку за забралом, словно всё это — просто игра, и только он один получает от неё удовольствие. Макс выжимает всё. Заостряет каждый поворот. Но всё же, на последнем круге, в последнем вираже, Леклер находит щель, которой, казалось бы, не существовало, и проскальзывает мимо. Когда взмывает клетчатый флаг, Макс пересекает финиш вторым. Впервые за долгое время он проигрывает. Он ещё какое-то время сидит в своём карте после финиша, с застрявшим в груди дыханием, сердце колотится о рёбра. Где-то вдалеке он слышит голос отца, сердитый и разочарованный, но он не поднимает головы. Он слишком занят, наблюдая за мальчиком, Леклером. Тот уже вылез из карта, снял шлем и сияет улыбкой. Его окружили другие ребята, все поздравляют, и вот тогда его взгляд находит Макса. А потом он машет рукой. Не самодовольно. Просто тепло, словно говорит: «Ты тоже был великолепен». Макс не машет в ответ, хотя продолжает смотреть. Мальчик слишком...

***

В ту ночь он не может уснуть. Он лежит в гостиничной кровати, маленький и тихий, на просторах белых простыней, слишком накрахмаленных, будто их никогда не касался сон. Воздух едва гудит от кондиционера, а свет из ванной, оставленный включённым по настоянию матери, хотя её здесь нет, проливает на пол бледно-золотой треугольник. Но, несмотря на спор с самим собой, он знает, что его удерживает не поражение. А смех. Тот яркий, звенящий звук. Он не собирался его слышать, не собирался оборачиваться, но сделал это, будто что-то у него в груди уже знало, что так надо. Этот смех. Широкий и тёплый, слишком большой для лица мальчика. Веснушчатый, возможно. Макс помнит его изгиб, помнит мягкие глаза, помнит, как это выглядело за исцарапанным забралом. Тот мальчик, чьи глаза были пронзительно-зелёными или, может, ореховыми (Макс не смотрел достаточно долго) — ровно настолько, чтобы понять, что он хочет снова услышать смех этого мальчика. Быстрый, сказали они. Да, но ещё и счастливый, подумал Макс, хотя тогда он не знал этого слова, не по-настоящему. Не так, как оно ощущалось, не так, какую боль оставляло после. Но теперь он знает. Счастливый. Не только то, как он выглядел, но как двигался. Каким был. Гонка снова прокручивается в его голове, момент за моментом, но он зацикливается не на обгоне. Нет, на том взмахе руки. На том, как Шарль искал его взглядом. Словно видел его. Макс переворачивается на бок, и от глаз его бежит последняя видимость сна. Руки так и чешутся что-то сделать, чешутся вести машину. Но он знает, что это невозможно. Поэтому он делает то, что умеет лучше всего: составляет списки, анализирует каждую деталь и затем обращает всё в своё преимущество. Макс сбрасывает одеяло. Спускает ноги с кровати. Отец не шелохнулся. Он неслышно идёт босиком по комнате, ковёр поскрипывает под ступнями. Находит маленький письменный стол в углу, где лежит его рюкзак, полурасстёгнутый, одна лямка болтается. Достаёт блокнот. Он маленький, квадратный, в клетку, с аккуратными полями. Он всегда берёт его на гонки. Ему нравятся данные. Ему нравятся паттерны. Он щёлкает ручкой один раз, потом второй. А затем пишет своим ровным, чётким почерком: 1. Он счастлив, когда выигрывает гонку. И это очевидно, Макс тоже счастлив, когда выигрывает гонку, но не так. Леклер выглядел так, будто светился изнутри: глаза сияли, щёки раскраснелись, широчайшая улыбка расползлась по лицу, пока он поднимался на верхнюю ступень подиума. Просто стоял там, зажав шлем под мышкой, ухмыляясь, словно совершил нечто чудесное. А может, так и было. Макс постукивает кончиком ручки по блокноту. Он должен бы злиться. Но дело не в этом. То, что беспокоило его, что не давало уснуть, было то, как часто он это видел. Эту улыбку. Это лицо. Снова и снова у него перед глазами. Леклер. Он тихо выводит это имя сбоку на странице. Всего один раз. Подчёркивает. Потом добавляет крошечную звёздочку рядом с цифрой один. Макс подолгу смотрит на это.

***

В своей голове он называет это Списком. Потому что назвать как-то иначе он не может. Это сделает его слишком реальным. Слишком очевидным. Слишком близким к тому, что тихо пульсирует у него под кожей каждый раз, когда мальчик хоть сколько-нибудь на него смотрит. Список безопаснее. Изучение человеческого поведения, если кто-нибудь спросит. Но никто не спрашивает, потому что никто не знает. Потому что Макс прячет его подальше. Он аккуратно оторвал тот листок и бережно вложил его между чистыми страницами блокнота. Вёл и мысленный список тоже, в глубине сознания, где его сердце, а не мозг, яростно шептало последние несколько дней. Он пытается, какое-то время. Пытается задавить это всеми привычными вещами: временами круга, передаточными числами. Но это бесполезно. Потому что такая улыбка въедается под кожу. Это яркое маленькое воспоминание, что тихо гудит сквозь шум взросления. Список продолжает расти.

***

Годы не замедляют ход. Они несутся вперёд, полные холодных трасс и сталкивающихся шлемов. Они попадают в «Формулу-1», словно две кометы, столкнувшиеся на полном ходу. Их имена повсюду, их номера жирным шрифтом на экранах. Его зовут Шарль. Он приходит в «Формулу-1» немного позже, намного ярче, уже любимый, словно нечто священное. Макс видит заголовки прежде, чем видит его: вундеркинд из Монако, взлёт Леклера, будущее «Феррари», — и чувствует в груди тот старый, знакомый трепет. Не ревность. Никогда не ревность. Что-то более мягкое. Что-то вроде гордости, возможно. И ещё кое-что, что он не хочет называть. Теперь они другие. Макс вырос в нечто внушительное, отягощённое ожиданиями, его имя звучит в каждом репортаже. Шарль носит свой талант, как воздушного змея, — шумно и высоко, но как-то по-прежнему изящно. Они побеждают и празднуют, они проигрывают и спорят. Глаза Шарля становятся грозовыми, когда он зол. Не дикими или жестокими; просто тяжёлыми, как воздух перед грозой. Они темнеют, заостряются. Он выше держит подбородок. Ресницы опускаются низко, словно он пытается не сказать лишнего. А Макс, безрассудный дурак, всегда нажимает. Всегда наклоняется ближе, всегда проверяет напряжение между ними. И Макс на секунду думает, с застрявшим в горле сердцем: «Он больше не улыбнётся мне». Но потом, каким-то образом, он снова удостаивается этой привилегии. На улицах Монако, сверкающих под лучами позднего послеполуденного солнца, Шарля венчает шампанское, кудри мокрые, комбинезон полурасстёгнут, он стоит на верхней ступени подиума домашнего Гран-при, прижав руку к сердцу, а глаза сияют. Макс заглядывает в комнату Шарля, руки сжимают его, а улыбка Шарля выжигается у него в сердце. Огонь и лёд, солнце и луна, вечно сражающиеся, вечно вместе.

***

Прошли годы. Его список вышел из-под контроля. 7. Он счастлив, когда за него болеют. Или, может быть: 9. Он счастлив, когда бьёт свой собственный результат. Шарль улыбается ярче всего, когда побеждает свои же возможности. Макс видел это в картинге, в «Формуле-3», а теперь и в «Формуле-1». Изгиб его губы, тихое мурлыканье в горле, словно он подбадривает себя изнутри. 12. Он счастлив, когда носит синее. Осознать это было шоком — понять, что парень в красном любит быть в синем. Но это был не любой синий (Макс сокрушался), а мягкий, небесный, не грозовой синий Макса. 17. Запах старой машинной смазки. 22. Ужасные пародии Пьера на руководителей команд. Ещё более умилительно, 33. Французские поп-песни, в которых нет никакого смысла. Список не был ежедневным. Даже не еженедельным. Но он рос, как плющ. Неуклонно вплетаясь в уголки жизни Макса. Он долгое время даже не был уверен, что это значит. Только то, что наблюдать, как Шарль счастлив, заставляло Макса чувствовать, будто что-то внутри него парит. Хрупкое. Настоящее. Даже теперь, будучи четырёхкратным чемпионом мира, его взгляд всё равно соскальзывает с данных на того, кто является воплощением солнечного света. Макс стоит, нахлобучив кепку на лоб и с бутылкой воды в руке, прислонившись к стене гаража «Ред Булл», и наблюдает, как мир движется вокруг. В другом конце паддока Шарль смеялся над чем-то, что сказал Оскар, запрокинув голову так, что свет играл в его кудрях. Оживлённый. Яркий. Макс отвел взгляд и сделал глоток воды. А затем, не обращаясь ни к кому конкретно, бросил: — Он слишком легко смеётся. Нет, возразил ему разум, предатель, — это ты слишком легко падаешь к его ногам.

***

Позже, в комнате пилотов, Макс поправлял лямку комбинезона, когда внутрь влетел Шарль, со щеками, порозовевшими от жары, и с бутылкой изотоника в руке. — Всё в порядке? — спросил он, улыбаясь той самой улыбкой. Макс взглянул на него. — В порядке. Шарль понаблюдал за ним секунду. — Ты всегда так затихаешь перед квалификацией. — А ты становишься громким, — парировал Макс. — Очевидно, кто-то из нас неправ. Шарль усмехнулся, а затем, не задумываясь, потянулся и застегнул за него молнию. Его пальцы скользнули по ключице Макса, едва коснувшись, но Макс ощутил это как удар током в груди. — Вот, — тихо сказал Шарль. — Негоже чемпиону мира быть дисквалифицированным из-за неисправности гардероба, хотя я уверен, остальные были бы не против. Макс приподнял бровь, губы дрогнули, грозя расплыться в улыбке. — Кто-то на это рассчитывает? Шарль подмигнул. — Дай хоть кому-то оставить надежду, Макси. Это прозвище посадило что-то тёплое и вьющееся прямо в живот Макса. Он не привык, чтобы Шарль называл его так вне послегоночных интервью, где это обычно звучало с насмешливой ноткой и потом на лбу. Но здесь это было мягко. Интимно. А после гонки — столь же страстно. — Ты такой зануда, — фыркнул Шарль. — Ты просто зол, что я был быстрее, — усмехнулся Макс, натягивая кепку пониже. Шарль ткнул пальцем в грудь Макса. — Не таким уж ты и быстрым был, Макси. Ты едва-едва вырвался. — Я был блестящ. И затем... — Да, — прошептал Шарль, его голос был слишком тих для камер. — Может, и был. А затем он исчез, оставив Макса стоять с сердечным ритмом, спотыкающимся, словно ему снова тринадцать.

***

Он счастлив, когда его кроссовки сочетаются с одеждой.    Нелепо, что это делает его счастливым, но ещё нелепее то, что Макс это знает. Макс подозревает, что дело в том, что Шарлю нравится, когда всё ощущается завершённым. Клубника, но только разрезанная пополам.    Макс подслушал, как Шарль утверждал, что так она слаще. Макс не стал спорить, с тех пор и сам начал есть её именно так, и она действительно кажется слаще. Когда ему передают младенца на руки.    Это случается на удивление часто. Фанаты, семья, друзья. Шарль держит их, словно они сделаны из стекла, первые пять секунд всегда выглядит слегка панически. Затем младенец хихикает. Каждый раз. И Шарль тоже смеётся, глаза прищуриваются, а сердце будто выставлено напоказ.

***

Макс не помнит, когда они стали так близки. От мягких глаз, отражающих солнце в Судзуке, до тёплых рук, протягивающих ему бутылку в Бахрейне, они сближались всё больше, и Список рос и рос. Возможно, это случилось в Сингапуре, когда кому-то пришла в голову идея «тимбилдинга» (определённо Льюис). Тот самый вечер, где вино слишком хорошее, стол слишком длинный, а смех становится всё громче с каждым блюдом. Они сидят ближе к середине, локтем к локтю. Макс не знает, как так вышло, только что, когда он зашёл, свежий после душа, с ещё влажными волосами, Шарль уже был там и похлопал по стулу рядом с собой. Не было причин отказываться. Поэтому он не отказался. Шарль тёплый рядом с ним, почти слишком тёплый для такого прохладного вечера. Он говорит жестикулируя и яростно защищается, когда Льюис подтрунивает над всеми насчёт провалов на медиатренингах. Шарль наклоняется, его плечо касается плеча Макса, его смех — музыка для ушей. В какой-то момент кто-то включает музыку, слишком старую для половины стола. Шарль всё равно подпевает, легко и слегка фальшиво, и Макс поворачивается, чтобы посмотреть на него — просто посмотреть. До нелепости красив. Шарль наклоняется чуть ближе: — Ты думаешь о покрышках или о стратегии? По-честному. — Я думаю о том, как я дожил до этих лет, не дав Ландо по шее, — отвечает Макс, и Шарль разражается смехом, мягко хлопая его по предплечью, словно они делятся лучшей шуткой вечера. А Макс... он на мгновение забывает дышать.

***

А может, это случилось на вечеринке после гонки в Сильверстоуне. Каким-то образом, между вторым раундом напитков и тем, как Ландо втянул Пьера в нелепый танцевальный баттл, он оказался с Шарлем, прижавшимся к его боку, словно так происходит каждые выходные. А нет. Не так. От Шарля пахнет цитрусом и кожей, прогретой солнцем, словно он небрежно нанёс одеколон на основание горла, словно чем-то, во что Максу не стоит погружаться, но он всё равно это делает. Их плечи соприкасаются. Затем руки. Потом Шарль слегка смещается, и рука Макса оказывается у него на талии. Он собирается убрать её. Не убирает. Потому что Шарль теперь близко, ближе, чем раньше, ближе, чем когда-либо. На его щеках играет румянец, а его губы изогнуты так, что Максу хочется провести по ним большим пальцем. Их взгляды сцепляются, как магниты, и Макс думает: «Хотя бы раз. Хотя бы раз позволь мне иметь это». Шарль облизывает губы. Хватка Макса едва заметно сжимается. Всё, что он слышит, — это кровь в ушах, всё, что он чувствует, — это шёлк рубашки Шарля под его ладонью и отчаянный стук чего-то за рёбрами. Он наклоняется. Шарль тоже. Расстояние между ними сокращается до вздоха, до желания. И затем... Макс моргает, когда Шарля оттягивают в сторону, как тряпичную куклу, попавшую в ураган в человеческом облике: Ландо Норрис, раскрасневшийся от смеха и, возможно, двух лишних бокалов просекко, размахивает руками с энтузиазмом того, кто определённо, безусловно, слишком пьян. — Потанцуй со мной! — орет Ландо. — Я проверяю теорию о монакском чувстве ритма! Шарль пошатывается, губы приоткрыты, будто для признания, которое ему не суждено закончить. — Ландо... что? — Давай же, Шарль, — настаивает Ландо, таща его за запястье. — Ты единственный, кто не наступит мне на ноги и не расплачется, если наступлю я! Шарль бросает беспомощный взгляд через плечо, пока его тащат на танцпол. Его взгляд ловит взгляд Макса, всего на секунду, и в нём — затаившее дыхание, почти извиняющееся. Макс стоит, рука всё ещё полусогнута, будто тянется к чему-то невидимому, и смеётся. Тихо, недоверчиво. На паркете Ландо крутит Шарля, тот врезается в Пьера, а сам Ландо валится на них, пытаясь Шарля «спасти». Макс наблюдает из ложи, засунув руки в карманы, взгляд прикован к тому, кто в центре всего этого, смеётся, в очередной раз, выставляя своё сердце напоказ. Когда он наконец обыгрывает Макса в пинг-понг.  Шарль ведёт себя так, будто только что установил мир во всём мире. Он подпрыгивает, кричит: «Je suis un dieu!», а потом спотыкается о ракетку. Шоколадные круассаны из той самой кофейни в Милане. Не какие угодно круассаны. Именно те. Макс наблюдал — в бреду, одержимо — как Шарль откусывает, драматично стонет и заявляет: «Это лучший день в моей жизни». Макс чуть не подавился. 87.Когда Себастьян Феттель треплет ему волосы.  Это было на одной из тех встреч, что организовал Себастьян. Когда он это делал, это было самое недостойное зрелище, и Шарль каждый раз превращался в ворчащего котёнка. «Я не ребёнок, Себ!» Себастьян делает это, потому что Шарль дуется. Макс понимает этот позыв полностью.

***

Когда напряжение между ними наконец лопается, это происходит где-то между полночью и рассветом, за окнами беззвучно падает снег, а бутылка вина давно забыта. Мир снаружи тих, но внутри квартиры Шарля воздух гудит совершенно от иного. Шарль пригласил его поиграть в FIFA, но теперь они уже давно не двигались с места. Расстояние между ними — даже не на полный вздох. И затем, тихо, наконец, Макс шевелится. Он отводит завиток со лба Шарля, а Шарль закрывает глаза. Этого достаточно. Они движутся навстречу. Простыни мягкие. Комната тёмная, если не считать лунного света, пробивающегося сквозь занавеску и отбрасывающего бледно-серебристые блики на голую кожу и растрёпанные кудри. Макс исследует Шарля, как память. Словно он ждал всю жизнь, чтобы прикоснуться к изгибу его позвоночника, впадине талии, ямке у основания горла. Шарль выгибается под ним. Его стоны полностью завладевают Максом. И затем он улыбается. И Макс понимает, что именно из-за этой улыбки, больше чем чего-либо ещё, он готов на колени пасть. Он хочет его. Боже, как он хочет. Когда Макс наконец входит в него, это сопровождается низким стоном в его собственном горле и выдохом, прошептанным в кожу Шарля. Шарль цепляется за него. Проникновение медленное, глубокое и правильное. Они движутся в ритме с тишиной снаружи. Макс прижимает лоб ко лбу Шарля, наблюдает за каждой проблеском удовольствия на его лице, за каждой дрожью, за каждым прерывистым вздохом. Шарль — солнечный свет, даже в темноте. А Макс — уничтожен. Он держит его, будто тот святыня. Их тела скользкие от жары, бёдра движутся в унисон, нарастающая волна задыхающейся нужды и невыносимой сладости. Макс осыпает поцелуями грудь Шарля, его горло, губы — всё, до чего может дотянуться. А Шарль притягивает его ближе, ногти слегка царапают его спину, дыхание застревает в горле. В темноте Шарль засыпает, свернувшись калачиком рядом с ним, положив руку на грудь Макса, будто ей там самое место. А Макс остаётся бодрствовать очень, очень долго, уставившись в потолок, всё ещё держа его. Пытаясь не пасть ещё глубже. И терпя сокрушительное поражение.

***

Макс уходит до восхода солнца. Воздух пахнет им: цитрусом и лёгким шлейфом его одеколона, сладким и мягким. Запах въелся в толстовку Макса, ту самую, что Шарль стащил с него прежде, чем они... Боже. Макс сглатывает, пальцы судорожно сжимаются у него по бокам. Мгновения, разбросанные по часам прошедшей ночи, закольцовываются у него в голове. То, как Шарль смеялся, закрыв глаза, запрокинув голову, когда Макс поддразнил его в бок из-за какой-то глупости на экране. Звук его прерывистого дыхания, когда Макс наклонился. А затем всё остальное — священное и нежное. Вес Шарля в его объятиях. То, как он прошептал имя Макса, словно оно значило нечто большее, чем просто четыре буквы. Макс хотел остаться. Боже, он всё ещё хочет. Но не может. Потому что это не было обещанием. Это не было ничем, по правде говоря. Просто два человека, притворившиеся на одну ночь, что остального мира не существует. И, возможно, Шарль сможет так сделать. Может, Шарль проснётся, потянется в простынях, улыбнётся потолку и забудет, что всё это было. А Макс — не сможет. Позади него Шарль ворочается во сне. Он прекрасен — купающийся в утреннем свете. Между бровей легла морщинка, словно ему снится что-то, что нарушает его покой. Макс гадает, он ли это. Надеется, что нет. Надеется, что Шарлю снится океан, или новая победа в Монако, или Пьер, уронивший мороженое на пол паддока. И когда Макс открывает дверь, медленно, осторожно, он думает во второй раз: «Он больше не улыбнётся мне».

***

Следующие несколько дней проходят в странной тишине. Макс не звонит ему. Шарль тоже не звонит. Макс убеждает себя, что всё в порядке. Что он и не ждал ничего иного. Что они оба взрослые, что справятся, что это значило ровно столько, сколько значило, а теперь всё кончено. Но он проверяет телефон. Каждые пять минут.  Каждый час.  Он проверяет, когда просыпается, когда ест, когда заходит на брифинги. Он проверяет между сессиями, когда делает вид, что слушает инженеров. Он проверяет ночью, в темноте, экран освещает его лицо, как призрака.  Он смотрит в потолок, точно так же, как в тринадцать лет, простыни слишком накрахмаленные, воздух слишком сухой, и пытается заново проиграть каждую секунду той ночи, гадая, что он сделал не так. Был ли он слишком навязчив. Слишком тих. Слишком жаден. Не так ли потянулся к Шарлю. Слишком ли долго держал. Он вспоминает, как Шарль смотрел на него снизу вверх. Как он издал тревожный звук, когда Макс на мгновение отстранился, — будто боялся, что Макс может исчезнуть. А потом Макс исчез. Он потерял его. Никогда больше не почувствовать изгиб его талии под ладонью. Никогда не провести губами по его ключице. Никогда не оставлять поцелуи на коже за его ухом и не чувствовать, как Шарль вздыхает ему в шею, словно это единственное место, где он хочет быть. И это, возможно, то, что губит его сильнее всего.

***

Оскар, будь он трижды проклят, никак не может понять, как Ландо умудрился втянуть Макса в это «свидание» в кафе. Но теперь он начинает медленно проникаться. Макс, сидящий перед ними, смотрит куда-то в сторону, словно поэт девятнадцатого века, которого только что бросили у алтаря и выставили под дождь. А затем он вздыхает. Ландо поворачивается к Оскару с серьёзным лицом. — Пятый вздох за сегодня. Оскар отрывается от своего протеинового коктейля, медленно потягивая. — Это рекорд? — Нет, — говорит Ландо, скрестив руки. — Но уже близко. Оскар щурится. — Думаешь, дело в Шарле? Ландо улыбается. — Всегда дело в Шарле.

***

Список смят на дне его дорожной сумки, засунут между парой гоночных перчаток и чеком на шоколадные круассаны из той самой миланской кофейни. Чернила по краям размазаны, будто листок слишком часто держали в руках, которые не могли его отпустить. Макс разглаживает его на столе в своей комнате в хозяйской зоне. Половина записей чёткая, остальные — неразборчивый почерк, чернила разных цветов, но почерк тот же, что и в тринадцать лет. Список, — называл он его. Но на самом деле это было нечто большее. Вещи, которые делают Шарля счастливым. Теперь он полон. Уже за девяносто пунктов. Мелочи. Основательные вещи. То, чего больше никто никогда не заметит: хихиканье Шарля, когда он дразнит Ландо, то, как он разговаривает с собаками, будто они понимают, ритм, которым его пальцы отбивают такт на руле, когда он напевает мелодию, слов которой не знает. Макс записал их все. И какое-то время этого было достаточно. Просто наблюдать. Просто знать. Было достаточно, чтобы запомнить изгиб улыбки Шарля. Было достаточно сидеть рядом с ним на интервью и чувствовать, как их колени соприкасаются. Было достаточно смотреть на лицо Шарля, когда Монако озарялось фейерверками, и думать: «Боже, я бы отдал ему все звёзды, если бы мог». Но теперь? Теперь в списке почти не осталось места. Он подолгу смотрит на крохотный свободный клочок. Ручка замерла в воздухе. 99. Я. Надеюсь, я делаю его счастливым. Макс смотрит на эту строчку после того, как написал. Читает её раз. Затем ещё. В груди сжимается. Потому что он не знает. Не наверняка. Уж точно не после всего. Он не знает, улыбается ли Шарль до сих пор, думая о нём. Означает ли эта улыбка то же, что раньше. Означала ли она когда-либо то, что думал Макс. Но он хочет, чтобы означала. Он хочет быть причиной. Хотя бы одной.

***

Оскар пришёл в комнату пилота «Ред Булл» только чтобы обсудить с Максом новые правила FIA, он не подглядывал. Честное слово. Но он кое-что нашёл на столе. Он не собирался это читать. Он просто... бросил взгляд. А затем моргнул. А затем сел на кровать Макса в гостиничном номере и прочитал это дважды. К седьмому пункту (Шоколадное печенье, когда думает, что никто не видит) Оскар уже решил, что Макс Ферстаппен — самый влюблённый мужик во всём пелотоне. После этого он долго смотрел на дверь. С него хватит. Он на цыпочках прокрался в комнату в хозяйской зоне, конкретно в комнату Шарля, аккуратно положил список на стол, сверху пристроил солнцезащитные очки Шарля и выскользнул оттуда с самодовольной ухмылкой.

***

Макс всегда был осторожен. Он выстроил свою жизнь вокруг точности, и на трассе, и за её пределами. Список, заправленный в боковой карман его блокнота, всегда лежал на своём строго определённом месте.  Он перечитывал Список. Не дополнял, просто перечитывал. Это был ритуал, успокаивающий и привычный. Пока не перестал быть. После совещания по стратегии он снова потянулся к блокноту, просто глянуть, просто перечитать для самоуспокоения. И его не было. Макс замер. Посмотрел ещё раз. Не там. Он перерыл всё. Другие блокноты, ящик под монитором, крохотный кармашек в сумке, где он держал запасные наушники и швейцарский нож. Ничего. Списка не было. Он резко вскочил на ноги, откинув стул с громким скрежетом. Раскалённая добела вспышка паники ударила ему в грудь. Он снова перерыл рюкзак, затем снова блокнот, затем заглянул за мини-холодильник — будто листок мог как-то туда закатиться. Будто он не клал его в боковой карман сегодня утром. Он вышел из комнаты в оцепенении. Коридор проплыл мимо беззвучным пятном. День давно закончился, большинство инженеров разошлись. Его пульс отбивал дробь, быструю и оглушительную. Он идёт слишком быстро, слишком лихорадочно. Мир расплывается. Его список. Его чёртов список. Список Шарля. И затем он сталкивается. Мягко. Раздаётся тихий звук, скорее вздох, мягкий и удивлённый, когда тёплые руки инстинктивно ловят его, пальцы впиваются в бицепсы. Макс пошатывается, воздух вышиблен из лёгких — и замирает. Шарль. Он стоит перед ним, глаза широко раскрыты, волосы взъерошены сильнее обычного, будто он их всё это время рвал на себе, губы приоткрыты от шока. В левой руке он что-то держит. Что-то смятое. Что-то знакомое. У Макса уходит земля из-под ног. Он не дышит. Не может. Всё внутри него замирает. Шарль смотрит на листок в своей руке, а затем снова поднимает взгляд на Макса. Его глаза сияют. Не просто сияют. Они на мокром месте. Слёзы. Ещё не текут, но уже там, дрожат на ресницах. Он не пытается их скрыть. Не смахивает. И Максу кажется, будто его грудную клетку сейчас сомнёт. Шарль моргает, и по его щеке скатывается слеза. Сердце Макса сжимается в кулак в его груди, так больно, что дышать нечем. Его голос, когда он наконец прорывается, — едва слышный шёпот: — Я... Шарль... — Ты глупый... глупый человек! Горло Макса сжалось. Он пытается что-то сказать, но не выходит ни звука. — Конечно, ты делаешь меня счастливым, ты делаешь меня самым счастливым! Слова отдаются эхом в его голове, снова и снова, словно молитва, которую он не знал, что жаждет услышать. Словно что-то прошептанное в ту пустоту, куда он прятал все свои страхи, и желания, и надежды. Шарль издаёт смешок, прерываемый слезами. — Ты записал точный порядок моего любимого кофе, Макс. Он дрожащей рукой поднимает список. — Ты записал вещи, о которых я сам даже не догадывался. Как ты вообще мог подумать, что ты не делаешь меня счастливым? Конечно, делаешь. У Макса перехватывает дыхание. В глазах стоит что-то густое, мутное, губы разомкнуты беззвучно, только оглушённый, беспомощный выдох. Он хочет смеяться. Он хочет плакать. Он хочет сказать: «Ты не можешь это иметь в виду», и тут же: «Скажи это ещё раз». Он хочет верить. Так сильно, что от этого болит что-то в груди. Его пальцы дёргаются у боков, прежде чем он тянется к Шарлю, потому что он должен. Потому что если он как-то не поддержит себя сейчас, он просто уплывёт прочь из собственного тела. Он берёт Шарля за подбородок, благоговейно. Словно Шарль может исчезнуть, если он слишком долго проморгает. — Ты... — Его голос срывается, и он пытается снова. — Я? Шарль смеётся. Тихий, сокровенный смешок, будто между ними распускается что-то, что видят только они. Словно, может, и он вёл свой собственный список, спрятанный в улыбках, взглядах и неотправленных сообщениях. Может, Макс не единственный, кто всё это время наблюдал. Шарль делает шаг ближе. И листок слегка хрустит, когда он поднимает руку — и заправляет его обратно в карман толстовки Макса. Прямо над сердцем Макса. — Я не помню времени, когда бы я тебя не любил, Макс. Шарль улыбается. На этот раз улыбка застенчивая, дрожащая, его губы мягкие, глаза влажно сияют. И Макс никогда не видел ничего прекраснее, чем то, как Шарль смотрит на него сейчас. Ни одну победу, ни один подиум, даже клетчатый флаг, взмывающий над идеальным кругом. Это. Это то, что Макс хочет помнить вечно. Лёгкий наклон головы Шарля. То, как его ресницы опускаются, медленно и нежно. Лёгкая дрожь в пальцах, вцепившихся в футболку Макса, будто он сдерживает себя, чтобы не притянуть его к себе. Так что Макс делает это за него. Мягко, до невозможности мягко. Макс целует его бережно, благоговейно, словно боится нажать слишком сильно. Словно боится, что это всё ещё сон, от которого он вот-вот проснётся. Но Шарль вздыхает ему в губы, этот прерывистый тихий звук, похожий на облегчение, и наклоняется ещё ближе, отдавая ему всё, о чём Макс даже не смел просить. Когда они наконец разъединяются, это ненадолго. Шарль раскраснелся и медленно моргает, его губы покусанные от поцелуев и изогнутые в улыбке, глаза открываются, будто он пьян чем-то слаще шампанского. Макс смеётся, задыхаясь. Просто звук радости и неверия в реальность происходящего. Он снова прикладывает лоб ко лбу Шарля, пальцы скользят по его талии, сбрасывая весь вес в этой самой секунде. Теперь он улыбается, мягко и беззащитно, словно весь мир наконец начал вращаться в правильную сторону. Ему пока не нужно ничего говорить. В этом нет нужды. Потому что Шарль смотрит на него так, будто уже всё знает.

***

Позже, когда Шарль свернулся калачиком у груди Макса и крепко уснул, Макс слегка поворачивает голову и прикладывает губы к его макушке. Шарль не шелохнулся, только вздохнул во сне, тихо и удовлетворённо, и Макс улыбнулся. Осторожно, очень осторожно, он просовывает руку в карман своей толстовки. Бумажка всё ещё там. Сложенная, теперь уже слегка помятая, края сглажены от того, сколько раз он её трогал. Он достаёт её дрожащими пальцами, бережно разворачивает, стараясь не потревожить Шарля. Список. Вещи, которые делают Шарля счастливым. Он снова читает его, хотя знает уже каждое слово наизусть. Каждое, выведенное его почерком, всё более неразборчивым по мере роста списка, всё более отчаянным в попытке удержать каждый проблеск смеха Шарля, каждый момент его света. И в самом конце, другим почерком — аккуратным, наклонным, прописью, чернилами Шарля — 100. «Быть с Максом — делает меня самым счастливым».