Смотреть в отражение

Глава 1: Казарменный рай Утро начиналось со строевого шага. Плац, который в уставах величали «Святым лугом», был льдисто-гладкой плитой, отполированной за века подошвами. Ни травинки, только камень, небо да вечный, выедающий глаза ветер — не освежающий, а стерильный, будто выдувавший из тебя всё, кроме послушания. Старуха Лорейн говаривала, похаживая меж шеренг: «Не жравший боец — свирепый боец». Её трость отстукивала по камню чёткий, неумолимый ритм. — …Сюда смотри, уродец. Ты где летаешь, на губу захотел? — Нет, мэм. — И правильно, что нет, — пробурчала она, и в уголке её глаза дрогнуло что-то, почти похожее на солдатский сарказм. — Так, пять кругов и стройсь. Будет планерка. Мы бежали. Экзорцистов лепили по образу первых людей, но без души. Мы были функциональными копиями. К нам и относились соответственно — как позволяла мораль каждого. У большинства она позволяла очень многое. Зал для собраний напоминал гибрид собора и казармы. Витражи с ликами святых, под которыми ряды скамеек, изрезанных ножами и покрытых слоями старой восковой копоти. Адам вещал под сводами, и его голос, усиленный акустикой, обрушивался тяжёлым эхом: — Завтра мы вновь спустимся в ад! Эти мерзкие сучки думают, что их жалкая пародия на искупление что-то изменит! Мы покажем им силу Рая! Его речь подхватывали. Гул голосов, вскинутые кулаки, пьянящее, дешёвое чувство причастности к чему-то великому. Я стоял в задних рядах, считая трещины в мраморной колонне. Их было четырнадцать. — Самаэль, мелкая ты сучка, — его рука возникла под моим локтем уже в коридоре, после. Он толкнул меня в свои покои, и дверь захлопнулась, отсекая шум. Его покои были образцом безвкусной, давящей роскоши. Всё ослепительно-белое и золотое: диваны, колонны, фрески с идиллическими сценами Эдема. Воздух был спёртым, пахло дорогим ладаном, который не мог перебить подноготный запах пота и чего-то металлического. Фасад, — пронеслось у меня в голове. — Весь этот Рай — один большой, вылизанный фасад. А под ним — пыль и трещины, как на плацу. Я упал на белый диван. Кожа была холодной и скользкой, как масло. — Как твой создатель, я требую любви и уважения. Он сорвал шлем, его пальцы впились в волосы, резко запрокинув голову. — Ну, бля, не тупи. Ты знаешь, зачем ты здесь. Я знал. Ритуал был отработан до автоматизма. Лучший способ — отключиться. Сделать сознание маленьким, твёрдым камешком. Смотреть в узор ковра. Видеть не золотые нити, а пыль, забившуюся между ними. Вот царапина на ножке столика. Вот засохшее пятно, которое не оттерли. Реальность здесь, внизу. Не наверху, в его напыщенных речах. Его руки двигались не со страстью, а с методичной, холодной решимостью. Это был акт утверждения власти. Дыхание обжигало шею. — Видишь? — прошипел он. — Вот так же. Только завтра. Только с ним. Я буду ебать, пока он не взвоет, как сука, и не признает, кто тут Первый Человек! Я упёрся лбом в холодную ткань дивана. Стиснул зубы. Не дать ему звука. — А ты… ты — его бледная тень. Сувенир. И сейчас я репетирую. — Хватка стала невыносимой. — Ты рад, что хоть так пригодился? Рад, уродец? Крючок. Идеальный. Я позволил себе хриплый, сдавленный смешок. Инстинкт выживания, обёрнутый в издёвку. — Заткнись… — прошипел Адам, но ярость, всегда готовая вырваться, уже нашла щель. Он отшвырнул меня. Его лицо исказила чистая злоба. — Ах так? Я научу тебя уважению! Удар кулаком в лицо. Знакомый вкус крови. Удар в живот — спазм, темнота в глазах. Удар ногой по рёбрам — тупой, глубокий хруст. Он ломал крылья не для обездвиживания, а потому что мог. Со щелчками и глухими надрывами. Каждый звук был частью знакомой симфонии. Так, левое маховое, вторичный перелом. Теперь правое, у основания. Мысленный реестр травм отвлекал от унижения. Дотащить себя до медпункта было заключительной частью ритуала. Санчасть сияла слепящим, бездушным светом. Всё было выложено белым кафелем, от которого стыла кровь в жилах. Здесь не лечили — здесь ремонтировали. Ангельская мазь, холодная и безликая, жгла на разорённой плоти, сводя кости и сращивая ткани за минуты. Эффективно. Без души. Как и всё здесь. Физическая боль была честной. Прямой. Адам остался неудовлетворён, его фантазии о завтрашнем триумфе нарушил мой смешок. А я… я купил себе ценой нескольких переломов ещё одну ночь без его внимания. Маленькая, горькая победа, оплаченная собственной плотью. Шах и мат, ублюдок. Я усмехнулся про себя, ощущая, как по щеке течёт тёплая струйка от нового, уже затянувшегося пореза.