Медь и платина – гремучий сплав.

Убить человека — это принизить и уничтожить его в собственных глазах

Закат, тёплый песок, шёпот волн… Лёгкий ветерок обдувает оголённые плечи юной девушки. Лицо девушка прячет — даже сейчас, совсем уже не задумываясь о целесообразности. Прячет всегда и ото всех — но не от той, чья голова лежит сейчас у неё на коленях… — А знаешь что, Миди? — длинные пальцы играют с огненно-рыжими, не опасными сейчас совсем локонами. — А я тебя люблю! — Знаю, дурёха… Знаю, что ты неисправима. Рыжая смущённо отворачивается, надеясь скрыть улыбку. Подобная нежность выпадала на их взаимоотношения нечасто и потому порой правда вводила в ступор… Темноволосая же хмурится, поджимая губы в жесте приворного недовольства: — Нет-нет, милая, я хочу видеть твоё личико! — Лучик, чего ты там не видела… Но темноволосая уже тянется навстречу, прикрывая глаза. Этот миг кажется вечностью. И Медузия абсолютно счастлива здесь и сейчас — вот он, тот человек, что будет любить и принимать несмотря на глупое заклятье, на проблемную кожу и волосы, что так и наровят цапнуть за палец. Вот она — та, что останется рядом, не испугается эмоций, не побоится ответственности… И так теперь будет всегда… ××× Вспышка. Упругий толчок холодного воздуха в грудь. Хлещущий наотмашь ливень. Мокрые волосы Медузии не липнут к щекам — они извиваются разъяренныем змеями. Медузия не замечает дождя. Не замечает холода. По лицу её катятся горькие, злые слёзы — но не замечает она даже этого. На коленях её лежит голова. Голова возлюбленной. Изувеченная и отрубленная. Кровь заливает платье, сочится ею песок… Лицо искажено злобой и ужасом. Маргарита сражалась… Не могла не сражаться, но легче ли от этого?!.. Окровавленная плоть выглядит попросту разорванной — как же ей было больно, как же страшно… Медузия вытирает слёзы, не замечая, что оставляет на щеках кровавые разводы. Она продолжает гладить потускневшие сегодня навек волосы. — Лучик, Лучик, милая… Назови меня ещё хоть разок рыжиком, заплети ещё хоть раз мне эти идиотские косички… — продолжают исступлённо шептать посиневшие губы. — Маргарита, Жемчужинка, милая… Вспышка молнии. Секунда, две, три… Громовой раскат. И в следующий миг — раскат самодовольного, леденящего кровь смеха. — Ведь в самом-то деле, ты такая жалкая… Мифы врут, и врут безбожно… Медузия поднимает обжигающий взгляд. На лице — ярость пополам с беспросветным отчаянием. Она кричит и не узнаёт своего голоса — потусторонний, хрипящий, удушающий… — Зачем?! Тебе нужна была лишь моя голова — так зачем?! Новая молния. Почти мгновенно — новый удар грома по барабанным перепонкам. Вспышка позволяет рассмотреть фигуру мужчины, что предусмотрительно стоит к ней спиной, с такой самодовольной расслабленностью опираясь на собственный меч… — Девочка наивно полагала, что сумеет тебя защитить. Признаться, дралась лучше, чем можно было бы ожидать… Разбудила тебя. Но… — тут раздражение в голосе сменяется снисходительной насмешкой. — Это показалось мне забавным. Я хотел убить тебя спящей. А тут — такое шоу… Столько слёз и соплей из-за девчонки. — Мерзавец! — девушка дрожит и срывается. Она кричит. Вцепляется ногтями в песок, размазывает слёзы и кровь по лицу… — Я — монстр, но она — человек! Тебе не простят этого! Клеймо убийцы перечеркнёт твою славу! — Разве её убил я? — голос холоден. Медузия слышит его куда чётче, чем хотела бы. — Её убила ты. Безумно, безотчётно разорвала. А я лишь не уберёг… Кто ж меня в этом упрекнёт? Стереть, стереть с лица эту самодовольную усмешку! Змеи шипят, их хозяйка стремительной тенью бросается вперёд. Неумолимо, безжалостно… Взмах клинка. Проклятый щит… За время, что Медузии требуется для преодоления этих нескольких метров, Персей успевает лишь развернуться корпусом, вытаскивая из песка меч… Но этого достаточно. Вторая голова, холодная и каменная, катится по песку к первой — некогда такой трепетной, живой… ××× Доцент Горгонова рывком садится в постели. В висках стучит, в груди всё сжимается, перед глазами плывёт… От поступивших слёз? От напряжения? Судорожный вдох. Выдох… Это сон. Всего лишь сон. Медузия поднимается с кровати. Зажигает заклинанием светильник… Точно знает — уснуть больше не удастся. Как знает и то, что «просто сном» произошедшее не назовёшь… Она помнит всё предельно ясно. Что было до, что случилось после… Помнит, как очнулась с ощущением капель холодной воды на вновь сросшейся шее… Помнит первого, кого увидела затем — академика Черноморова во всей красе… Помнит даже свои эмоции в тот миг — страх, удивление, тревогу… И накрывшее вскоре с головой глухое отчаяние. Помнит, как искала её. Искала везде, где возможно. До полного нервного и физического истощения бродила по тому побережью… Сарданапал позволял ей это. До поры до времени. А затем мягко, но настойчиво отметил, что стоит её отпустить. Жить дальше, знаете ли. О, какие горячие проклятья ему пришлось блокировать в тот день… Но, в сущности, он был прав. «Она не хотела бы видеть тебя вечно страдающей. Она была бы счастлива знать, что ты сумела научиться жить дальше…» И Миди училась. Училась, боролась, росла и умнела. Заводила близких. Сарданапал, Зуби, Ягге… Да даже Поклёп и Тарарах — всех их она любила, все они любили её, все были готовы сражаться друг за друга до последнего. Старые раны зажили. Прошлое убралось лёгкой молочной дымкой. Да только вот ночами, тёмными и глухими… В тишине и бездействии порой бились мысли. «Не уберегла». «Не защитила». «Не справилась». А теперь ещё и эти сны... ××× А потому сейчас Медузия решительным жестом вытащила с полки толстенный фолиант. "Коловерши. Приручение – возможно ли это?" Фолиант был водружён на стол, и дрожащее от нетерпения перо финиста само скользнуло в ладонь. План следующего занятия или же сама Миди – кто больше нуждается в этой доработке?..