Альврёдуль

      Иллуга говорит, что Флинс изящный.              В понимании Иллуги это слово можно применить чуть ли не к каждому его вздоху. То, как Флинс сражается — копьё течёт между пальцами, как стремительная змея, ноги двигаются будто в танце, и пригнуться, уклоняясь от атаки, всё равно что отвесить поклон на дворцовом балу. То, как Флинс проводит вечера — прямая спина и чашка чая в руках, «тебе не хватает только мизинец отставить и обзавестись кружевным жабо». То, как Флинс делится историями — старые легенды на губах, замёрзших в вежливой улыбке, голос с хрипотцой и манеры лучшего рассказчика в странствующем театре.              Иллуга говорит, что у Флинса чувство такта. В его понимании это и вовсе что-то своё, уникальное, что он и объяснить не может, не начиная сердиться — Флинсу кажется, что чувство такта есть у каждого мало-мальски воспитанного человека, но Иллуга уверяет, что у него другое.              Иллуга говорит, что Флинс обходительный. Что он альтруистичный. Что он интересный. Флинс думает, что любой начитанный господин с хорошей памятью порадовал бы Иллугу своей интересностью, но тот снова фыркает и переводит тему.              Иллуга не умеет делать комплименты. Вернее, умеет и старается; просто каждый его комплимент к Флинсу неприменим. И каждый его комплимент исходит только из того, что Флинс ему позволяет.              Всё изящество растворяется, когда Иллуга с туманом в глазах толкает его на старую кровать. Лицо у него в такие моменты не поддалось бы никаким описаниям и метафорам: глаза загораются ярче, чем пламя в фонарях, губы ловят каждую частицу сырого кладбищенского воздуха, пальцы подрагивают, путаясь в мехе своих рукавов. Флинс видел много драгоценных камней, много потрясающих воображение картин во дворце Мономаха, но этот вид искусства — другой, он не создан для манер и сдержанности. Иллуга возвышается над ним статуей резчика, который был влюблён в свою музу без памяти, и изящным с этой статуей быть невозможно.              Чувство такта скользит по телу так же, как скользит кожа Иллуги. Он склоняется, обнажая острые плечи, подставляя тусклому огню свечей испещрённую шрамами карту своего тела. Ветвятся рубцы, растекаются старые раны, фонарями мигают гематомы — каждый раз новые, каждый раз в другом цвете. Флинсу нравится эта карта: это и напоминание о том, как люди хрупки по своей природе, и знак того, как силён сам Иллуга. И его расхваленного чувства такта хватает лишь на то, чтобы не мешать Иллуге растекаться прикосновениями по его телу.              — Что это, юный господин? — спрашивает Флинс одними губами. Его запястья скованы цепкими пальцами, его бёдра тяжелеют под весом тела, его взгляд бродит по голым рукам — единственное, что Иллуга освобождает от одежды. Пока что. — Этого я не помню.              Иллуга соскальзывает за его взглядом вниз по плечу. Брови сходятся в мимолётном недовольстве; ему, знает Флинс, не нравится отвлекаться. Иллуга старательный, образцовый, исполнительный, и если он берёт в свои руки контроль — вмешиваться нельзя. И ночью, когда он командир отряда разведки, и перед самым рассветом, когда он просто Иллуга на одиноком маяке.              Но новые бинты на плече стоят того, чтобы на них отвлечься. И Иллуга мажет раздражённым выдохом по самому лицу:              — Царапина, Флинс. Помолчи.              — Когда?              Зрачки у Иллуги сужаются, хватка становится крепче. Флинс мог бы позволить ему — но иногда он вовсе не обходительный, альтруистичный и далее по эпитетам. Он отрывает спину от колючих одеял, показывает спокойствием в глазах: если я захочу, то с лёгкостью тебя остановлю. И повторяет:              — Когда, Иллуга?              Тот закатывает глаза:              — С неделю назад. Дикая Охота появилась у самого подъёмника, половина отряда даже не смогла выйти из города. Что мне надо было делать — убегать?              Ответить Флинс не успевает: Иллуга дёргает повреждённым плечом, досада на губах скрывает лёгкую боль.              — Там уже почти ничего нет. Если хочешь — сними и проверь, но я бы лучше снял кое-что другое, — и добавляет выдохом на грани издевательской вежливости: — Если не возражаешь.              Пусть каждая рана Иллуги и доказывает его силу, Флинс всё равно помнит, что люди легко ломаются. Если точить скалу камень за камнем, через сотни лет скала рухнет, сколько ни пытайся возвращать камни на место. Однажды, знает Флинс, рухнет и Иллуга. Если не раны, то годы — что-то своё заберёт.              Но сейчас, Иллуга прав, не время и не место таким меланхоличным разговорам.              Поэтому Флинс не возражает.              Пальцы Иллуги, уверенные и дрожащие предвкушением, скользят под перчатки. Поддевают, открывая ладоням прохладу и сырость. Забираются под воротник, источая тепло, как из печки, щекочут кожу, не знающую шрамов. У Иллуги потрясающие в своей хрупкой красоте руки, работящие и грубые, покрытые мозолями, рубцами и незаметной силой. То, какие бережно-обжигающие они могут давать прикосновения, — дар, о котором не знает и сотая доля этого странного мира.              Иллуга отпускает плащ, и тот шуршит по плечам Флинса, увлекая за собой остатки его брони. Возможно, раньше бы это огорчало: столько десятилетий успешно притворяться человеком, носить манеры, как маску — и потерять всё это за пару взмахов крыльями к солнцу. Но Иллуга пробивает броню сам, топит воск на перьях почти без жалости, не стесняется ни единого своего шрама. Так с чего бы сожалеть Флинсу? В их условиях, в этой плоскости нагота естественна, а в случае Иллуги — безумно красива.              — Стоило зажечь больше свеч, — шепчет Иллуга, притираясь ближе. — Холодно.              — Уж об этом юному господину беспокоиться не стоит.              Флинс не скрывает притворства в голосе, и Иллуга с лёгким раздражением брыкается на его бёдрах. Фыркает, сдувая волосы с лица:              — Клянусь, если ты не оставишь это благородство в одежде, я… ох, чёрт.              Плечи трепещут на остром выдохе, когда Флинс отпускает пламя скользить между их пальцами. Языки поднимаются по руке, осторожно лижут бинты, танцуют в отсветах ключиц, и Иллуга прикрывает глаза, зная, что не обожжётся; только согреется.              В первые разы Флинса это забавляло. Сейчас он знает, как жадно Иллуга тянется к любому его теплу — даже раздаривая собственное так щедро. Флинс режет губы слабой улыбкой:              — Кажется, юный господин не договорил. Не стоит позволять так легко себя отвлечь, кто-нибудь может воспользоваться преимуществом.              — Кто-нибудь — это ты, что ли? — Иллуга щурится, радостное пламя перебирается ему в глаза и пляшет по зрачкам. Иллуге идёт голубой огонь, он будто с самого начала жил в его радужке. — Не знал, что у нас тут поединок.              — Местами есть определённое сходство.              Если и поединок, то Иллуга выиграл его первым же поцелуем. Флинсу нравится поддаваться: это ещё одна человеческая игра, которая раззадоривает заскучавший разум. Но, кажется, последние столетия ему катастрофически не везло с обществом, потому что Иллуга в гробу видал и манеры, и богатство, и разговоры о политике. И как только он понимает, что Флинс носит эту маску забавы ради, смелости в нём становится больше.              — В таком случае я победил, — беззаботно заявляет Иллуга, дёргая пояс. Ему нравится побеждать, неважно где и какими средствами. И это Флинс тоже ему позволяет.              — Что заставило тебя так думать?              Иллуга окидывает Флинса задумчивым взглядом. Выскальзывает из брючин, прогибаясь в спине, тяжело упирается ладонями по обе стороны от его лица. Приближает собственное на последние дюймы, так, что Флинс чувствует его дыхание, искорками оседающее на губах. Иллуга щурится довольно, насмешливо:              — Я сверху, а ты и сопротивляться не думаешь. Что это, как не победа?              У Флинса есть для этого слово, но Иллуга с самого начала тянется к луне, будучи солнцем. Их судьба — расходиться по разным концам небосвода, встречаясь в редкие моменты сумерек; и Флинсу думается, что, если он откроет рот с этими словами на губах, Иллуга от скуки потеряет весь огонь в глазах.              И говорит он лишь:              — Тогда пользуйся преимуществом, пока мы не переиграли вничью.              Иллуга улыбается. И пользуется.              Кожа тянется к коже, пальцы танцуют по узлам рубахи, и Иллуга с упоением запускает ладони под скомканную ткань. Пока Флинсу можно только любоваться на цветение шрамов и мурашки по телу, Иллуга изучает неприкрыто, почти нагло, будто впервые. Шепчет:              — Хорошо, что ты это прячешь. Все мы только завидовали бы.              Флинс усмехается: они оба знают, что его кожа без единого изъяна вызвала бы не зависть, а лишние вопросы. Рука тянется к Иллуге сама собой, и на этот раз он не уходит от прикосновения — подставляет лицо, даёт прохладным пальцам обвести скулу и потеряться в волосах. Склоняет голову, сухо целуя треугольник ярких вен.              Флинсу кажется, что его огонь Иллуге без надобности — так, лишний знак внимания, с которым он всегда теряется и рвётся дать взамен ещё больше. Иллуга сам как пылающий факел: подливает в себя топливо без жалости и шагает по согретой земле, избавляясь от каждой тени. Держать такое на своём маяке — верный риск навсегда расстаться с уютом и прохладой ночи, но Флинс не жалуется.              Всё стоит того, когда Иллуга наклоняется за россыпью поцелуев.              По его плечам скользит колючая шерсть одеяла, Иллуга ёжится мимолётно, но в ответ на выжидающий взгляд мотает головой.              — Хватит тратить свои силы, — бросает, привставая, и голос у него истинно командирский. — Они тебе ещё пригодятся.              — Сомневаюсь, — Флинс со смешком отпускает руки по талии на голые бёдра. — Как я вижу, сегодня ты настроен обойтись только своими.              Между пальцев Иллуги вязкое масло чертит первые дорожки. Ему, знает Флинс, не нравится запах — слишком резкий, напоминает о лазаретах и откликается в старых ранах. Но смотрит Иллуга с улыбкой.              — Сегодня я лишь настроен дать тебе отдохнуть.              — Едва ли это похоже на отдых.              — В виде исключения… — Иллуга медленно, чтобы Флинс фиксировал взглядом каждое движение, прячет руку за спиной. И выдыхает на остатках терпения: — …хоть сейчас не спорь со мной.              Флинс не видит, но может представить, как уверенно пальцы скользят по коже и давят внутрь. Иллуга собирает свободной рукой его запястья, заводит за голову, склоняется почти горизонтально. Глаза впиваются в глаза — его, тёмные, как кладбищенский огонь, в вековую желтизну и выжидание. Флинсу нравится поддаваться, но одно дело — ради забавы, играя в карты, и совершенно другое — здесь, с Иллугой, давая ему то, чего он хочет.              А Иллуга не хочет ничего, кроме взгляда.              Движения медленные и осторожные, Иллуга даёт себе время, которого с их последней встречи прошло слишком много. Прячет лицо в изгибе плеча Флинса, но не кусается, лишь дышит, отпуская хватку и подставляясь под прохладу ладоней на спине. Его позвонки вздымаются беспокойной волной под шерстью одежды; Флинс знает, что там, спрятанный от взглядов, на Иллуге расцветает его самый первый шрам. И Иллуге не нравится, когда из могил поднимаются слишком старые призраки.              Иногда он даёт Флинсу волю, и тогда шрамы покрываются заботой и касаниями, но сегодня не тот день. Сегодня Иллуга лишь слегка приоткрывает перед ним двери, оставляет задушенные выдохи в волосах и держит в стальной хватке командирского контроля. И это тоже Флинс — позволяет.              Он завидует людям, которые знают, что такое нетерпение, возбуждение и пожар, расплавленным золотом несущийся по венам. Завидует напористости Иллуги, с которой он хозяйничает в постели под настрой, задавая темп поцелуям, царапаясь и кусаясь на чистых инстинктах. Может, Иллуга приходит на маяк именно поэтому — без собственного голого интереса Флинс идеально подстраивается под его эмоции, и они оба получают что нужно. Иллуга — возможность выпустить пар и урвать свои крохи контроля в дни, когда всё идёт наперекосяк, а Флинс — возможность полюбоваться на то самое произведение искусства, которое обычно прячется под тяжёлым занавесом.              И когда Иллуга выпрямляется, перепачканной рукой цепляясь за его бедро, то больше всего походит на статую, которую вынесли на сцену для аукциона. Флинс улыбается мягкой улыбкой:              — Я бы забрал тебя в коллекцию не раздумывая.              — Вот сейчас точно замолчи, — огрызается Иллуга, но злобы в нём нет, только отсветы голубого пламени в глазах. Он кладёт ладонь на рёберную клетку, давит, поднимаясь с дрожащих коленей. — Думаю, достаточно.              Флинс легко кивает на молчаливый вопрос в глазах. Рад, что ты спрашиваешь разрешения, но оно было у тебя с самого начала.              Иллуга скользит маслянистыми пальцами под одежду, дёргает вниз, и между ними пробирается первый холодок. Он никогда не смотрит, будто последние крохи непонимания, как же так вышло, не впускают в сознание простые истины; и сейчас сжимает ладонь наугад, не отрывая взгляда от лица Флинса. Растекаются остатки масла, капая к паху, Иллуга говорит тихо:              — Флинс, — и этот полушёпот кажется странной мольбой на контрасте с недавней дерзостью. Иллуга медлит, склоняет голову. — Поцелуешь меня?              С тем же успехом он мог бы спросить, правда ли, что солнце горячее. У Флинса для него, разгорячённого и ждущего, только один ответ.              — Как я могу отказать.              У Иллуги колючие губы, ничуть не смягчённые его удовольствием. Он отдаёт в поцелуй все силы, и больше этим поцелуем, чем напряжением в теле, Флинс чувствует, как Иллуга подаётся ниже. И как спадает последняя броня, когда он впускает Флинса до самого конца.              Иллуга отрывается от его губ, хватает лицо ладонью, дыша тяжело и беззвучно. Его глаза прикрываются дрожащими веками, скрывают мутную пелену во взгляде; лицо удивительно расслабленное, а тело натянутое, как лучная тетива — он такой всё равно что зажжённый маяк посреди беснующегося моря. Будь Флинс кораблём, он бы ринулся на этот свет, как на последнее спасение.              Но уж спасать его Иллуга точно не собирается.              — Так лучше, — выдыхает остро, пока пальцы беспорядочно собирают пряди волос у виска Флинса. — Ты не представляешь, сколько недель мне этого хотелось.              Флинс поднимает руку навстречу, чертит линию по предплечью до запястья, кладёт поверх. Люди — потрясающие в своей природе создания. Только они могли придать обычному инстинкту столько чувств и эмоций, воспеть в стольких поэмах, сплести из двух разных тел одно. Откликаясь на горесть после столетнего сна, Флинс не ждал, что найдёт в нынешнем мире что-то ещё, настолько же бередящее холодное сердце.              Иллуга нашёл его сам.              И Флинс позволяет себе ответить тихим:              — Твои глаза дают достаточное представление.              — Да ну? — Иллуга щурится, улыбается вдруг, и уголки губ, рассыпающие искры этой улыбкой, хочется поцеловать. — Какие это у меня глаза?              Странного цвета, мог бы ответить Флинс. Синие и одновременно с этим фиолетовые, будто в них живёт если не Бездна, то отражение твоих старых кошмаров. Тёплые, как ты весь, несмотря на то, что цвет холодный. Похожие на мой собственный огонь, как если бы ты решил родиться, сразу определённый смотреть этими глазами только на меня.              Но говорит Флинс лишь смеющееся:              — Жадные, Иллуга. И крайне нетерпеливые. Если ты ждёшь от меня…              — Я ведь уже сказал тебе поберечь силы, — Иллуга роняет ладонь, скользит по шее Флинса, обводя ямку между ключиц. — Я сделаю всё сам.              Его лёгкий стон повисает между ними дрожащей, натянутой нотой, когда Иллуга в подтверждение своих слов медленно подаётся бёдрами вперёд. Одеяло сползает к ногам, открывая тонкие плечи с напряжёнными мышцами, и Флинс выдыхает в ответ на размеренное движение.              Он дожёг бы свой огонь до углей, чтобы пронести через бессмертие эту картину. То, как Иллуга, привыкая, изгибает всё тело одной жадной волной, как холодок мурашками срывается с его губ, как крепко и уверенно рука лежит на груди Флинса, удерживая опору… Может, Иллуга этого не осознаёт — как не осознал бы сейчас что угодно, произошедшее за пределами их сплетённых тел, — но он безумно, жарко красивый.              Мысли в такие моменты путаются, будто их здесь не ждут. Как загипнотизированный, Флинс наблюдает за свечными огоньками, пляшущими по гибкому телу Иллуги, за мягкими тихими толчками — странный танец, в котором ему не подают руки. Может, все и знают, что Иллуга добросердечный, самоотверженный и тысячи других похвал, но им никогда не увидеть его таким. Открытым, спокойным, упивающимся наслаждением. Каждое своё движение Иллуга отдаёт только Флинсу, каждый стон на задней стенке горла предназначен только его ушам, каждый смазанный взгляд из-под ресниц впивается только в его глаза.              Правда в том, что Иллуга, как и любой факел, как и любой солнечный луч, красиво, безвинно эгоистичен. Ведь пока он горит — это радость не только для каждого, кому достанет тепла, но и для него самого.              — Флинс, — шепчет Иллуга сухим горлом, — у тебя лицо, будто ты сейчас кого-нибудь убьёшь. Это всего лишь я.              — О? — Флинс медленно моргает, пусть тратить мгновения на темноту с таким зрелищем похоже на кощунство. — Прошу прощения. Мне просто нравится видеть тебя таким.              Иллуге не нужно пояснять, каким — в другое время спросил бы, но сейчас ему явно не до этого. Он усмехается с довольством, и смешок перетекает в новый стон, всё ещё удивительно тихий.              — Сделай так ещё раз, — просит сквозь выдохи, — то, что делаешь, чтобы… согреть меня. С огнём.              Флинс долго смотрит в его и без того горящие глаза. А затем позволяет пламени проскочить между ними юркой змеёй, послушно следующей за ладонью. Пальцы ложатся Иллуге туда, где в исступлении тесной клетки мечется сердце, и огонь растекается по груди. Бесстыдный стон занимает его не хуже добротного топлива, Иллуга запрокидывает голову.              — Нет, Флинс, не так. Ниже.              На быстром, глубоком толчке он вслепую находит чужую ладонь, цепляется за запястье с неожиданной силой. Ведёт сам, не заботясь тем, что Флинс в любое мгновение может легко освободить эту хватку.              И он послушно направляет языки пламени туда, где в пульсации мешается их общее желание.              В этом и есть весь смысл. Иллуга — концентрация противоположностей, сердечный и одновременно жадный, решительный и одновременно нуждающийся, отдаёт всё, но и берёт не меньше. Он может искать во Флинсе побега от ответственности — а может, напротив, от него же требовать подтверждения, что здесь всё ещё что-то ему подвластно. И когда Иллуге нужно именно это, Флинс не прочь ему позволить.              В конце концов, получая своё, он тоже удивительно красивый.              Флинс не видит его лица: Иллуга склоняется для долгого поцелуя, хватаясь за его губы в исступлённой панике утопающего. Флинс не видит, но чувствует, как дрожат на пределе бёдра, как горит между ними голубое пламя и как Иллуга отдаётся в его объятия в одном долгом падении.              Флинс не видит, но слышит, как успокаивается трепещущий пульс. Как затихает огненное море в груди. И как Иллуга на последнем дыхании, с усилием шепчет:              — Кажется, я… должен тебе ещё кое-что.              Ослабленное тело растекается сверху, упоительно давя своей тяжестью. Флинс прячет огонь в кончиках пальцев, возражает хрипловато:              — Нет нужды.              — Ты… — Иллуга хмурится, поднимает голову. Волосы липнут ко лбу, глаза отказываются ловить фокус, но он правда старается прочесть в лице Флинса что-то, чего до сих пор не заметил. — Давно?..              — На твоих прошлых словах, — честно отвечает Флинс. И, подумав, всё-таки делится: — Это было очень красиво.              Иллуга снова роняет голову, стонет низко и обречённо. Вытягивает ноги, забивая пятки под одеяло, и вздыхает в самое ухо:              — Эстет проклятый… Найдётся таз со свежей водой? Потому что мне теперь отмываться.              Настроения в нём меняются, как сигналы лампы на маяке. Только что взгляд блестел пляшущим желанием, но теперь по лицу Иллуги разливается лишь сонная усталость и немного недовольства.              Флинс знает, что эти несколько недель без их встреч у него выдались тяжёлыми. Именно поэтому теперь честность выбирает оставить за дверью.              — Найдётся, но позже — воду придётся греть. Не с твоими ногами сейчас таким заниматься.              Иллуга вздыхает снова, но смиренно. И двигаться больше не пытается. Россыпь слабых, почти благодарных поцелуев окутывает шею Флинса по дорожке бьющейся артерии, руки утомлённо ложатся на плечи, Иллуга закрывает глаза.              — Я не усну, — предупреждает машинально. — Расскажешь что-нибудь? Надо… вспомнить, как я раньше дышал.              Флинс растягивает губы в усмешке. Такой самоуверенный, но такой измученный. Позволь он Флинсу забрать на себя половину забот этого рассвета — может, остались бы силы на дыхание.              — Забавно. Я-то был уверен, что мои истории созданы для того, чтобы с них дух захватывало, а не восстанавливало.              Иллуга слабо бьёт его кулаком в грудь.              — Кого ты пытаешься надуть, когда хвалишь сам себя?              — Нас здесь всего двое, Иллуга, — посмеивается Флинс, — ты мне и скажи. Хорошо. Есть одна старая легенда, на мысль о которой ты меня как раз и навёл… в ней рассказывается о древнем народе, который принимал любые формы и помогал людям в их жизни. Этот народ не был богами, пусть некоторые и могли посостязаться с богами по силе, и им не молились, как молились богам.              Приятная тяжесть тела Иллуги, остывающего от собственного жара, действует на Флинса как никогда умиротворяюще. Он не большой любитель, когда покой на его старом маяке нарушают бесцеремонно и громко, но если это Иллуга… Флинс готов обменять сотни своих одиноких ночей на одну ночь с ним.              И это должно его пугать. Но дарит только спокойствие.              — Кажется, эту легенду ты рассказывал, — бормочет Иллуга сонно.              — У многих легенд одно начало. Пожалуйста, сначала дослушай. Так вот, они помогали рожать и выхаживать первенцев, терпеливо растили урожай после тяжёлых зим и воевали за людей, которым не хотелось проливать собственную кровь. Но когда древнему народу надоело существовать рабами, они покинули людей и ушли в собственный новый дом. Конечно, такое решение не могло сопровождаться полюбовным расставанием, и разразилась кровавая война. Много людей, непривычных к сражениям, погибло, но они забрали с собой не меньше жизней своих прежних рабов.              — Всегда войны, — вздыхает Иллуга, — почему за любой клочок свободы обязательно нужно проливать кровь?..              — Мне думается, что свобода — самое большое сокровище у любого существа под этим небом, — мирно отзывается Флинс. — И цена у такого сокровища тоже будет непомерно высокой. Так, в сущности, и оказалось. Череда сражений была столь разрушительной, что в историю этого древнего народа вошла как… что-то похожее на конец света, как мы назвали бы это сейчас.              — Разве они не превосходили людей по силе? Как могло получиться столько жертв?              Флинс долго смотрит в низкий потолок. В тенях от свечей мерцает призрачная кровь.              — Тяжело поднимать руку на тех, о ком заботился на протяжении многих столетий, — говорит Флинс наконец. — Их поверья говорили, что перед кончиной мира огромный волк, бегущий за солнцем по небосводу, наконец сможет его нагнать и поглотит без остатка. Но перед этим солнце породит дочь, ещё более прекрасную, и она займёт его место на небе в новом мире. Так что, если старые легенды хоть на каплю правдивы, наше с тобой солнце — всего лишь молодой отголосок Альврёдуля, второе светило, которое пришло на замену съеденному.              — Альврёдуль. Это имя того солнца?              — Именно. В переводе это значит «сияние альвов» — очень поэтичное название, если тебя интересует моё любительское мнение.              — В самом деле, — Иллуга жмурится, и челюсти отчётливо напрягаются, давя зевок. — Прошу, подними меня за водой, иначе я всё-таки соврал в том, что не усну.              — Теперь, мне кажется, силы стоит поберечь уже тебе, — советует Флинс с лёгким сердцем. Он осторожно освобождается от веса чужого тела, тянет одеяло, вставая, и Иллуга продрогшей птицей забивается в колючую шерсть. — Лежи спокойно, я принесу.              Временами Флинс скучает по старому солнцу. Он не знает, какое по счёту то, что уже нетерпеливо встаёт к востоку от маяка, но второе в его собственной жизни, то, что появилось в новом мире одного беглого альва после его долгого сна… второе солнце, ещё более прекрасное, сейчас прямо перед ним.