Два творца

Ингольштадт. Кабинет Виктора Франкенштейна. Поздний вечер. Дождь стучал в запотевшее окно, за которым угасал свинцовый альпийский свет. В комнате пахло озоном после грозы, старой бумагой и странной, едва уловимой химической горечью. Повсюду царил беспорядок гения: стопки трактатов по естественной философии, чертежи непостижимых механизмов, стеклянные сосуды, в которых мутные жидкости хранили свои тайны. Виктор сидел за столом, увлечённый работой. Творец пытался соединить мельчайшие ткани так, чтобы они систематизировали в организме. Он шел к своей цели, уже давно забыв о свете солнца, свежем воздухе и о простой человеческой радости. Вдруг, нарушая тишину, раздались три ровных стука, отдавая эхом по зданию и заставив Франкенштейна вздрогнуть, почти задев колбу с мутной жидкостью. На пороге стоял невысокий, смуглый человек с невероятно живыми, пронзительными глазами, в которых плескалось веселье и любопытство. Его темные, чуть вьющиеся волосы были растроганы ветром, на плечах плаща блестели капли дождя. Он выглядел так, будто только что вышел из бурного потока жизни, а не из сырой женевской улицы. — Простите за беспокойство, мистер Франкенштейн, — сказал гость на идеальном французском без акцента. — Меня звать Александром. Я поэт и сейчас нахожусь в поиске новых сюжетов, так что, услышав о загадочном ученом, живущем практически отшельником, не смог пройти мимо. Виктор поднял глаза, до сих пор слегка ошеломлённый новым гостем. Он ожидал увидеть кого угодно. Отца, обеспокоенного его долгим отсутствием и скудостью отсылаемых писем. Клеваря, желающего навестить своего друга и упрекнуть в том, что тот волнует братьев, сестру и отца. Но никак не путника с горящими глазами и ищущего истории. — Извините, но это занятие не для поэзии,— сказал он пытаясь звучать ровнее и увереннее. — Здесь только цифры, кислоты и смерть. — Смерть! — воскликнул Александр, и его глаза вспыхнули. Он сбросил мокрый плащ на сундук с инструментами и без приглашения подошёл к столу, склонившись над чертежами. — Но разве не из смерти вы хотите высечь жизнь? Это же чистая поэзия! Поэт взял со стола странный для него стеклянный прибор, повертел его в руках, и прибор в его пальцах вдруг перестал быть орудием лаборатории, а стал предметом искусства. — Вы смотрите на эти формулы и видите закон, — заговорил Александр с жаром. — А я вижу в них порыв. Неуёмное желание человека оставить свой след, крикнуть: «Я был!» Пусть даже этот крик будет собран из молний и кусков плоти. Вы же не для спокойствия это затеяли? Виктор вздрогнул. Эти слова били прямо в цель. Он искал не знание ради знания — он искал славу, мощь, действие. Как минимум раньше. До того как это стало пыткой без света в конце и с целью, которую он уже почти забыл за бесконечной работой. — Спокойствие… — пробормотал Виктор, глядя на свои бледные руки. — Я забыл, что это такое. Иногда мне кажется, я сам умер и разлагаюсь за этим столом. — Ну вот и прекрасно! — рассмеялся гость. — Мёртвые не страдают. А вы страдаете. Значит, живы. Значит, вам нужен не только гальванизм, но и… ну, хотя бы бутылка старого вина. И история о том, как я однажды вышел на дуэль с вишней. В эту ночь лаборатория наполнилась гулом настоящей жизни, какого не слышала уже давно.