POV and AU

Сумерки Пэйринг: Аро Вольтури / ОЖП (Кьяра) Тип: Любовный Размер: Средний --- Бессмертное древнее сердце Вольтурии было живым музеем, и Кьяра чувствовала себя пылинкой, застрявшей в его залитых солнцем каменных складках. Студентка третьего курса факультета истории искусств из Милана, она проводила лето, рисуя драматическую архитектуру города, то, как яркий тосканский свет вырезал тени на вековых стенах. Её нынешнее место было небольшой, забытой площадью, спрятанной от основного туристического потока, где она пыталась запечатлеть внушительный фасад без окон одной особенно суровой на вид башни. Она была настолько поглощена затенением рычащего рта горгульи, что сначала не заметила мужчину. Он просто стоял там, в нескольких футах от неё, как будто материализовался из глубокой тени арки. Он был бледен, одет в безупречный старомодный черный костюм, который, казалось, впитывал солнечный свет. Его волосы были черны как смоль, а осанка — величественно прямой. Он смотрел не на её альбом для рисования, а на неё, с такой интенсивностью, что у неё на руках встали мурашки. «Вы выбрали… впечатляющий объект.» сказал он. Его голос был мелодичным, четким, с акцентом, который она не могла определить, словно покрытым пылью веков. Это был голос, предназначенный для чтения сонетов в тихих библиотеках, а не для непринужденной беседы на площади. Кьяра вздрогнула, и угольный карандаш выскользнул из ее пальцев. «О! Я вас не заметила. Да, он… внушительный. В нём есть что-то такое. Он не похож на то, что хочет быть нарисованным.» Медленная, сложная улыбка расплылась по его бледным губам. «Как проницательно. Большинство видят только камень. Вы видите намерение. Или, возможно, нежелание...» Он сделал один плавный шаг ближе. «Можно?» Без слов она протянула ему альбом для рисования. Его движения были плавными, но точными, как у опытного хирурга или концертирующего пианиста. Он взял альбом, не касаясь её пальцев. Он изучал её работу, его темные, жидкие глаза скользили по каждой линии. Этот пристальный взгляд казался более интимным, чем физическое прикосновение. «У тебя есть талант.» произнес он, и эти слова прозвучали как королевский указ. «Необработанное понимание формы и тени. Но ты боишься тьмы. Ты обходишь ее стороной. Ты должна принять её. Ведь именно тень придает свету смысл, не так ли?» Это была самая проницательная критика, которую она когда-либо получала, затрагивающая самую суть её творческих поисков. «Кто вы?» вырвалось у неё, и она покраснела. «Простите, это невежливо. Я — Кьяра.» «Приятно познакомиться, Кьяра. Я Аро.» Он вернул ей альбом для рисования, не отрывая взгляда от её лица. «Я… коллекционер редких и интересных вещей. И я нахожу вас, сидящую здесь так смело перед нашей старой крепостью, действительно очень интересной.» Так началась череда событий, которые противоречили всякой логике. Аро находил её. На площади, у старинных ворот, однажды вечером у её маленькой съемной квартиры. Он всегда был один, всегда безупречно одет, и его присутствие, казалось, охлаждало воздух вокруг них. Он разговаривал с ней не как с простой девушкой, а как с равной, обсуждая искусство Возрождения с такими знаниями, которые поражали её профессоров, споря о философии с цитатами из малоизвестных текстов и слушая её простые мысли о красоте и жизни с упоенным, нервирующим вниманием. Он никогда не ел, не пил кофе, который она иногда предлагала ему. Он никогда не предлагал встретиться в яркий полдень, предпочитая рассвет или сумерки. Его кожа, когда она однажды случайно коснулась её, наклонившись за упавшим карандашом, была холодной, как мрамор. В глубине души она понимала, что он не был человеком. Все признаки были налицо: невообразимая бледность, хищная неподвижность, глаза, которые видели слишком много. Но страх был переплетен с таким сильным очарованием, что казался гравитацией. Он был самым ужасающим и магнетическим человеком, которого она когда-либо встречала. Их «свидания» представляли собой прогулки по тихим, спящим улицам Вольтерии далеко за полночь, он подстраивал свой шаг под её медленные, человеческие шаги. Он указывал на архитектурные детали, невидимые при дневном свете, рассказывал истории о прошлом города с яркостью человека, который был там. Он никогда не прикасался к ней, но его внимание было ощутимой силой, шелковой клеткой. Однажды вечером, у высоких стен, окружавших город, он наконец заговорил об этом. Луна была тонкой полоской, мир был окутан глубоким синим цветом. «Ты знаешь, кто я, моя дорогая Кьяра.» сказал он голосом, мягким как ночной ветерок. Это не был вопрос. Она остановилась, сердце её колотилось в груди. «У меня есть… догадки. О Волтерии ходят легенды.» «И все они правдивы.» сказал он, повернувшись к ней лицом. В полумраке его глаза казались светящимися слабым, древним светом. «Я вампир. Старше самого старого камня этого города. Король среди монстров.» Ей следовало убежать. Кричать. Падать в обморок. Вместо этого она стояла как вкопанная, глядя на его величественную, прекрасную опасность. «Почему я?» прошептала она, задавая вопрос, который преследовал ее неделями. «Почему простая девушка?» Его улыбка была нежной и душераздирающей. « Потому что ты простая. Потому что ты человек. Твоя жизнь — это мерцание. Единственная яркая спичка, зажженная в вечной ночи. Я наблюдал за прохождением тысячелетий. Я знал воинов, гениев, тиранов. Но ты…» Он поднял руку и впервые осмелился нежно провести по линии её подбородка тыльной стороной своего холодного пальца. Она задрожала, но не от отвращения, а от потрясающей интенсивности ощущения. «…ты видишь тень в камне. Ты боишься тьмы в своем искусстве, но ты сталкиваешься с ней каждый день, просто живя, чувствуя, будучи смертной. Это самое потрясающее, что я видел за столетия.» Его слова были признанием, более интимным, чем любое признание в любви. Он был очарован не вопреки её человечности, а благодаря ей. «Я мог бы заставить тебя полюбить меня...» прошептал он, остановив палец под её подбородком. «Я мог бы застыть тебя в этом моменте совершенной, расцветающей молодости. Подарить тебе вечность, чтобы ты могла заниматься своим искусством. Ты бы больше никогда не боялась тьмы, потому что стала бы ею.» В его глазах кружилась отчаянная жажда — не её крови, а самой её сущности. «Эта мысль… очень заманчива.» Предложение висело в воздухе, сверкающее и ужасное. Вечная жизнь. Вечная красота. Вечный он. Кьяра посмотрела в его древние, одинокие глаза и увидела цену. Она потеряла бы то, что он ценил больше всего: хрупкую, мимолетную человечность, которая делала её искусство смелым, её смех спонтанным, её теплоту настоящей. Она стала бы частью его коллекции редких вещей, сохраненных, но коренным образом измененных. Слезы, теплые и человеческие, наполнили её глаза. «Если ты сделаешь это, — сказала она дрожащим, но ясным голосом, — я перестану видеть тень в камне. Я стану тенью. И тогда… тогда я перестану быть для тебя интересной, не так ли?» Рука Аро опустилась, как будто она обожгла его. На его лице отразилось ошеломление и глубокая утрата. В этот момент могущественный король выглядел совершенно уязвимым. Она увидела правду, которую он отказывался признавать. «Ты, — прошептал он, — мудрее империй.» Он отступил назад, и пространство между ними внезапно стало огромной холодной пропастью. «Ты должна уехать из Вольтерии, Кьяра. Завтра. И никогда не возвращаться.» Это было одновременно и прощание, и защита, и приговор. Роман, если это было именно так, закончился. Так должно было быть, чтобы она могла жить. «Я когда-нибудь увижу тебя снова?» спросила она, уже зная ответ. «Возможно, в тенях твоих лучших рисунков.» сказал он, и его мелодичный голос наконец сломался от скорби, старой как время. «В мужестве, необходимом, чтобы смотреть на чистый лист. Я буду там. Но ты меня не увидишь.» На следующее утро, когда первый автобус увез её из древнего города, Кьяра оглянулась на крепостную башню, которую она пыталась нарисовать. Высоко на скрытом балконе ей показалось, что она увидела мелькнувшую черную фигуру, бледное лицо, смотрящее ей вслед. Последний безмолвный дань уважения от короля смерти простой живой девушке — единственной редкой вещи, которую он любил настолько, что позволил ей уйти, остаться человеком, умереть. И в этом душераздирающем освобождении их странный, невозможный роман нашел свой единственный возможный и самый трагический счастливый конец.