Коллеги по любви

Капля пота липко стекает между лопаток. Еще немного, и она потеряется в складках идеально заправленной рубашки, станет крошечным пятном под шлейкой для ремня, и высохнет, так и оставшись незамеченной. Остаться незамеченным — Антон гоняет эту мысль в черепной коробке уже по сотому кругу, а толку как не было изначально, так и не добавилось позже: ни в жидкость превратиться невозможно, ни раствориться в пространстве. Возможно, будь мероприятие менее важным или значительно безответственнее, можно было своей длинной фигурой помаячить на периферии, выпить пару бокалов чего-нибудь алкогольного и отчалить домой, но сегодняшняя суббота едва ли похожа на все предыдущие субботы, и приходится широко губы растягивать да заставлять себя не сутулиться. И зачем соглашался только? Антон тут же себя одергивает и еле заметно вздрагивает. Он соглашался, потому что хороший друг и товарищ. И ответственный. И искренне рад оказанной ему чести. Ведь стоило Максиму выловить Антона из привычной офисной занятости, затащить в пустующий кабинет, помяться неловким смущением и пару раз нервно оглянуться на вполне закрытую дверь, стало ясно как дважды два — что-то будет. Этим «что-то» оказалась узнаваемая коробочка с кольцом внутри. — Мы в отпуске же поедим вот в тот парк с лилиями, — шепотом тараторил Макс. — И я подумал, что пора. Я уверен, что Олеся — любовь всей моей жизни, и, ну, вот. — А от меня ты чего хочешь сейчас? — возможно, так отвечать не стоило, но почти шестнадцатичасовой рабочий день тогда не пощадил никого. — Благословения? — смешок получился нервным. — Ты все делаешь правильно, — антоновская рука поддерживающе сжала чужое плечо. — Я уверен, она скажет «да». — Уверен? — На все сто. — И ты постоишь рядом? — Постою, — улыбнулся Антон. — Если ты помнишь, мы все будем в этом парке. — А на свадьбе рядом постоишь? — в глазах Максима читалась неприкрытая неуверенность. — Ты предлагаешь мне быть свидетелем? — теперь излучать неуверенность пришлось Антону. — Да, — кивает Максим. Во избежании дальнейших неудобств, примерно в этот момент стоило отмахнуться, забить на вероятно расстроившегося от отказа Максима, отчеканить «нет» и спокойно продолжать существовать. Но улыбка без воли хозяина растянулась до ушей, а голова, как у собачки на автомобильной приборной панели, зашлась в согласии. Максим обрадовался настолько, что до хруста костей сжал Антона в объятиях, а сам Антон, пропитываясь чужим настроением, начал радоваться тоже. Радовался и тогда, когда парк с лилиями стал местом предложения руки и сердца. Радовался и тогда, когда плачущая от счастья Олеся прыгала и пищала, не отводя взгляда от блестящего камня на своем безымянном пальце. Та радость передалась всем: кажется, тот отпуск был совместным с Журавлевыми, вроде, а еще и с Зинченко, наверное, и точно кем-то еще, но Антон, признаться, не запомнил. А что запомнил, так это взгляд на чужие объятия, пришибленный острым осознанием, что сейчас обнять его некому. Да и не только сейчас. Подготовка к свадьбе новоиспеченных жениха и невесты здорово отвлекала от ненужных мыслей, и Антон, серьезно воспринявший свою роль на торжестве, запретил себе предаваться самоанализу. Лишь изредка, стоило выключить в комнате свет, готовясь ко сну, и прикрыть глаза, те несколько минут, проведенные между реальностью и царством Морфея, в голову умудрялись прокрадываться гнусные нейронные предатели. Потому что пока кто-то заказывает набор серебряных бокалов на праздничный стол, кто-то засыпает в холодной постели. В одиночку. Обвинить бы кого-то, да кого, если к холодной постели привели исключительно собственные действия. Потому что как только ударила популярность, ударила необходимость обдуманных решений. Тех самых, за которые не придется иметь последствий. По крайней мере таких, что зацепят всех причастных. И не только причастных. — Чего ты волнуешься? — звучит тише, чем возможно было бы услышать, стой Арсений дальше на несколько сантиметров. — Разве нет повода? — Антон вытирает потные ладони и бедра, плотно обтянутые джинсой. — Повод можно найти всегда, — арсеньевская рука легко оказывается на антоновском плече. — А можно и не найти. А можно вообще перестать играть в прятки. — Ты чего вообще несешь, Арс? — откуда-то сама по себе вылазит улыбка. — Какие прятки? — Ну как какие? — улыбаются в ответ. — Такие, где твое волнение прячется, а ты его не ищешь. — Тогда это уже не прятки, это… бессмыслица какая-то. — Почему? — Потому что суть пряток — найти того, кто спрятался. — Тогда предлагаю искать хорошее настроение. Оно же тоже хочет, чтобы его нашли? И волнение действительно спряталось. И не находилось, стоило Арсению оказаться где-то на расстоянии вытянутой руки. Не важно где: в офисе на репетиции, утверждая набор необходимых игр, или на сцене под камерами, впервые записывая пилотную серию. Рядом с Арсением было спокойно, а еще до жути весело, и чертовски необычно. Антон и не замечал, как терял собственную челюсть, стоило тому сформулировать в голове что-то настолько из ряда вон, а потом еще и озвучить, да так, что хохот отскакивал от стен в течении нескольких минут. В такие моменты Антон смеялся громче всех. А еще становился ближе всех. И смотрел дольше всех. И прикасался чаще всех. Вообще ни о чем не думалось, и ничего не анализировалось, впереди маячило великое и светлое будущее, принятый пилот и долгожданное попадание в телеэфир, а по правую руку бурлила арсеньевская энергия, сублимирующаяся в неприкрытый заряд электричества. Антон, ведомый каким-то внутренним порывом, буквально до дрожи в пальцах нуждающийся в этом электричестве, подпитывался им, как лампочка. И светил. И освещал. И столкнулся с последствиями. Да с такими, от которых хотелось волком выть, да глаза промыть. Потому что одно дело задерживать пальцы на чужом запястье дольше нужного на две секунды, а другое — натыкаться на тонны написанного порно с собственным участием. Зацепило так зацепило. И продолжило цеплять, но абсолютно не так, как ожидалось. Потому что на смену внутреннего порыва пришло абсолютно осознанное желание. Ближе, дольше, чаще. Одна сигарета на двоих, одна бутылка воды на двоих, один отельный номер на двоих. Антон наглел, Арсений наглел в ответ еще больше. Первый гастрольный тур закончился прямиком в хорошем московском баре. Было вкусно, шумно, и очень пьяно. Внутри брызгами распадалось такое гордое «получилось», а снаружи — музыка насиловала барабанные перепонки. Кажется, Антон шел умыться, дабы освежить горящие щеки, но алкоголь действовал быстрее здравого смысла, и вместо воды на щеки легли арсеньевские ладони. Кто потянулся первым Антон не помнит и не вспомнит, наверное, никогда, но губы врезались в губы с остервенелой уверенностью. Арсений был потным и отзывчивым, а еще шумным. Он подставлялся под антоновские пальцы, прижимался ближе, тяжело дышал и скулил. Оторваться было невозможно даже тогда, когда язык начал печь, а в горле — першить. Минутная передышка, смущенная улыбка. Вокруг пахло спиртом, а в изгибе шеи от Арсения пахло чем-то цветным. Расходились совсем поздно, а на утро в память услужливо полезли воспоминания полуночных развлечений. Хотелось кинематографично повздыхать и пожурить себя за такое раздолбайство, но в первую очередь необходимо было поговорить. По-взрослому и по-ответственному. На удивление Антона, взрослое и ответственное не оценили, и Арсений, в секунду став колючим и замкнутым, наотрез отказывался вступать в диалог. Ни в первый раз, ни во второй, ни через месяц. Долбежка в закрытые двери здорово так выводила из привычного состояния бытия. Антон стал хуже спать, чаще курить и дольше смотреть. Но теперь не с открытым ртом, а с каменной челюстью. И взгляд этот был разочарованным и грустным, почти обиженным, уверенно топящий все существующее восхищение. Которое, увы, никуда не делось, а притупилось и скукожилось, спряталось, в надежде что однажды его найдут, откопают и достанут из под тяжелого слоя осознания, что если тебе не ответили — тебе ответили. А потом отпустило. Потом полегчало. Потом появилась Ира. Милая и очень добрая. Она любила широко улыбаться и смотрела так открыто и чисто, что Антон не мог не начать улыбаться в ответ. Ира не обременяла и не наглела, просто оказывалась в нужное время в нужном месте, обнимала так крепко, как могла и постоянно оставалась в поле зрения. Правда, не прямо перед собой, а сильно ниже. И глаза у нее были карими, а не голубыми. И волосы светлые, а не темные. И глупости она говорила больше странные, чем смешные. Она накручивала длинную прядь на палец и что-то негромко рассказывала тем слушателям, что были заинтересованы в бессмысленной болтовне, а Антон, открывая неизвестно какую по счету банку пива, приваливался к стене. Здесь точно какой-то праздник, определенно что-то отмечается. Тут вот и Серёжа с Димой, и Стас, и еще какие-то ребята. Арсений тоже тут, стоит прямо напротив и взглядом сверлит. Ничего необычного в этом нет, несостоявшийся разговор не стал поводом для публичной порки и в работе все осталось налаженным и отчеканенным. Арсений не шарахался Антона на сцене, отлично держался в указанных ролях и оставался профессионалом, но стоило камере выключиться, а двери — закрыться, как метафорическое «не влезай — убьет» появлялось на чужом лице. А сейчас обстановка отнюдь не рабочая, и устраивать переглядки не имеет никакого смысла, но Арсений глаза не опускает. Холодные глаза, грустные. Антон не опускает глаза тоже. Короткий кивок за спину оказывается красноречив и понятен, и спустя минуты три Антон упирается спиной в какой-то темный угол. Напротив почти сразу вырастают олицетворением необдуманных решений. Зато взгляд — прямо перед собой. И цвет у взгляда — голубой. И волосы — темные. — Это все было ошибкой, — арсеньевский голос сухой и бесцветный. — Возможно, лучшей ошибкой в моей жизни, но все же ошибкой. Антон с ответом не находится. А смысл? Сейчас-то переливать из пустого в порожнее трижды перерубленную в грудной клетке мякоть глупо и бессмысленно. — Получается что так, да, — тихо в ответ. — Хорошо, — еще тише. — Хорошо. И Арсений сникает. Дважды открывает рот в порыве что-то сказать, но так и не решается дать словам обрасти плотью. — Ну и что теперь, Арс? — все же сдается Антон. — Ничего, — плечи напротив дергаются. — Абсолютно ничего. — Друзья? — Коллеги. — Ну, коллеги так коллеги. — И мы больше никогда не будем об этом разговаривать, — чуть громче. — Ладно, — совсем в тон. На том и разошлись. Ну как разошлись: Арсений вернулся к остальным, а Антон остался подпирать спиной угол, а то вдруг стена окажется хлипкой и ненадежной, что решит упасть. Как выяснилось спустя полчаса, стена справлялась со своей задачей вполне самостоятельно, и Антон, заходя к остальным, так и не притронувшись к открытому пиву, тихонько забрал Иру и уехал. На чужие обеспокоенные взгляды отмахивался, от физической близости отказался, оставил влажный поцелуй на гладкой щеке и скрылся в темноте балкона. Никотин оседал в легких плотной пылью. Антон не думал о чем-то конкретном, даже не факт, что думал хоть о чем-то вообще, но заусенец на пальце обдирал до тех пор, пока не пошла кровь. Возвращался в комнату не чувствуя пальцев на ногах. И не только пальцев. И не только на ногах. Кристально ясным оставалось одно — теперь они с Арсением просто коллеги. Условились, договорились, только рукопожатием не скрепили. Что вкладывать в словосочетание «просто коллеги» Антон до комичного не понимал. А кем они тогда были? Ну да, пару раз в неделю на телефон поступал звонок, длившийся стабильно не меньше часа. Ну да, понятие про личное пространство было крайне размытым и нечетким, особенно в моменты общих импровизаций. Ну да, периодически на арсеньевских плечах оказывалось антоновское худи. Ну да, бывало… Так же ведут себя все коллеги? Нет? Нет — выяснилось уже при следующей встрече. Теперь Антон замечал, как Арсений тщательно контролирует свое поведение, как показательно акцентирует внимание на своей бутылке и своем месте, как крутятся шестеренки в этой темной макушке, подбирая нужные слова. И ведь Арсений с Антоном действительно больше не разговаривает. Но не о той ночи, а вообще. Так, перекидывается парой дежурных фраз, вклинивается в общий диалог редко, хоть и метко, но не говорит. Будние сливаются в одно сплошное месиво работы и ее походных обязанностей. Телевизионный проект засасывает по самое горло, офис превращается во второй дом, собственная квартира не ощущается отдыхом. Антон ест, что привезет доставка, тряпичной куклой стекает на любую мягкую поверхность, на автомате принимает звонки и отвечает на сообщения. Гастрольные города отличаются друг от друга разве что названием, отельные стены — цветом обоев. На сцене заливисто смеются, смотрят неприкрыто, а за ее пределами — накидывают капюшон и молчат. Только с Антоном. И это начинает бесить. До зубного скрежета, до зуда в солнечном сплетении, до впившихся в ладонь ногтей. До стиснутой чужой футболки в пальцах и перепуганных голубых глаз. — Это уже полная хуйня, Арс, — то ли рык, то ли шипение. — Мы условились вести себя как коллеги, а не как придурки. Ты ведешь себя как придурок, Арс! Кажется, Антон его разбудил. Почему-то о чужом времяпровождении в столь поздний час не думалось вовсе, потому что сначала в организм попал джин из комнатного бара, потом ноги неслись по ворсистому отельному ковролину, потом кулак тарабанил по непрочной древесине с усилием отбойного молотка, а потом только в мозг дошли нейронные предатели. — Мы взрослые люди! — Антон сильнее Арсения к себе подтягивает. — Профессиональные импровизаторы. Актеры в конце концов. Но никак не лицемеры, Арсений. Не знаю как у тебя хватает силы на это гнусное двуличие, но знай, что у меня этих сил больше нет. Я абсолютно не понимаю, что с тобой творится! — Ты… — Что? — Ты со мной творишься, — Арсений говорит это тихо. Слишком тихо даже для того, кто находится в сантиметрах. — Ты это перестань, — Антон хватку ослабляет, но не отпускает. — Не могу, — больше похоже на скулеж, чем на ответ. — Не перестается. А так, я постоянно заставляю свой мозг работать и не терять контроль, чтобы… мало ли что. — Но ты же сам… — Да, — перебивает Арсений. — И я заслужил на долгий и оскорбительный монолог. Возможно, на рукоприкладство тоже. Арсеньевские пальцы ложатся поверх антоновских. Те совсем уже расслабились, за футболку хватаются больше для вида, чем с целью удержать. Прикосновение действует пушечным выстрелом и Антон буквально отскакивает назад. Арсений стоит на месте взъерошенный, озадаченный, напуганный, смущенный и абсолютно неприкрыто уязвимый. Такой естественный, что сбивает с толку. Такой, каким Антон его не видел последние месяцы. Наверняка надо что-то сказать, но все важное и правильное застыло где-то в гортани и растворилось на подходе к языку. Умнее, чем озадаченно покачать головой и покинуть чужой номер, ошарашенный мозг придумать не смог. Скорее всего, заканчивать разговор вот так было максимально отвратительно и грубо, но Антон надеется, что Арсений не в обиде. Вычерченный внутренний мир последних исходных событий здорово расковырялся за считанные секунды. Сон был благополучно просран, а цивильные умозаключения — не обнаружены. А на утро осторожное и смущенное «как ты?» вызвало дрожь по всему позвоночнику. Как он? Очевидно, что в ахуе. Который множился двоекратно с каждым прямым взглядом, с каждым прикосновением, с каждой улыбкой. Антон не понимал, что в Арсении переклинило, но был абсолютно не против. Не потому что грезил о чужих пальцах на своих плечах, а потому что все то, что было спрятано в сердце под слоями неозвученных обид, наконец-то было найдено. Восхищение, интерес, внимание, азарт, вовлеченность — по кусочку, как пазлы, складывались в позабытое удовольствие. Больше мягкое, чем грубое, скорее особо важное, чем необходимое. Недостающие детали для искренних широких улыбок, заливистого смеха и горящих глаз. Таких, что мгновенно тускнеют, стоит до ушей долететь «до встречи уже в сентябре, пацаны». И таких, что с точностью швейцарских часов натыкаются на темную макушку и голубые глаза. Но разговаривать — не разговаривают все равно. Так, просто болтают. О каких-то бессмысленных глупостях и смешных проебах, о творческих потугах и успехах. О коллегах и товарищах, о новых проектах, о стремлениях. Ни слова не было сказано об арсеньевской макушке, мирно лежащей на плече Антона весь перелет. Комментариев не нашлось для поставленной Арсением перед носом тарелки с чем-то горячим и вкусным, бросившим короткое «ты же отключишься сейчас», неизвестно как вообще оказавшимся в офисе в воскресенье. Скомканное молчание последовало и за кивком, отвечающим на буднично произнесенное «я подвезу». Ком неозвученных слов больше напоминал огромный снежный шар, что на огромной скорости катится с горы, наматывая на себя новые слои. Просто коллеги. Не разговаривать. Прикоснуться костяшками к позвоночнику без объяснения причин — не разговаривать. Выстроить своим речевым аппаратом что-то среднее между нежностью и восхищением и заявить в каком-то проходном интервью — просто коллеги. Завалиться головой в район чужих ключиц в приступе смеха — не разговаривать. Неизменно дотрагиваться своим плечом, рукой, бедром, локтем к чужим — просто коллеги. Сорваться на вокзал, стоит Арсению обмолвиться в общем чате, что из-за дождя таксисты неадекватно завышают цены и не принимают заказы. Открыть отельные двери в очередном гастрольном городе перед неловким «как насчет чая с конфетами?», а потом сидеть прямо на полу и пить неизвестно откуда взявшийся чай с неизвестно откуда взявшимися конфетами. Отвоевывать соседние полки в поездных купе и кресла в самолетах. Забыть в чужой машине свою кепку, а потом, почему-то, не захотеть возвращать. Антон действовал больше интуитивно, чем структурно, и когда счетчик прошедшего времени пошел на девятый год, пришлось ужаснуться. Ведь совместные рабочие дни ощущались крыльями, что расправлялись за спиной, и обламывались, стоило обняться на прощание. Обняться, задерживая свои ладони на арсеньевских лопатках, а потом садиться в такси, и ехать домой, где в пространстве этих метров квадратных существует второй человек. Со светлыми волосами, невысоким ростом, карими глазами и с не смешными глупостями. Ира тоже, почему-то, ни о чем с Антоном не разговаривала. И, как стало понятно за одну долгую бессонную ночь понедельника, уже довольно давно. Возможно, стоило озаботиться об этом гораздо раньше, да чего стоит молчание того, с кем ежедневно пересекаешься в спальне, и абсолютно не обращаешь внимание на грустный взгляд. Нет, обращаешь. Только на другой. — Я тебя не люблю, — Антон замирает между балконной дверью и углом стеллажа. А ведь еще секунду назад в голове даже мыслей подобных не было, просто выкуренная сигарета была утоптана в пепельнице. И не только сигарета. И не только в пепельнице. Ира резко голову от ноутбуку поднимет и смотрит чересчур печально. — Я знаю, — почти неслышно. — Знаешь? — Это все знают, — тонкие плечи как-то неоднозначно дергаются. — Теперь ты тоже это знаешь. — Я… — Пойду, наверное, начну собирать вещи, — Ира отставляет ноутбук на диван и мягко встает. — Ир… — Антон делает два широких шага вперёд. — Тебе не нужно мне ничего объяснять, — чужая ладонь вскидывается в останавливающем жесте. — Объясни сначала все себе, Антон. И Антон объяснил. Спустя четыре дня, стоило Ире оставить на полке в коридоре ключи и закрыть дверь. Намеренно расковырял давно прошедшее, выкорчевал из недр памяти, раздвинул ребра и достал наружу колотящееся сердце. Напился. Не смог проконтролировать порыв и открыл чат, который, на удивление, почему-то оказался закреплен. Записал голосовое сообщение, долгое, минут на десять, к концу которого откровенно расплакался. Не отправил. Рабочий календарь услужливо подсунул расписание: два дня. Всего-то сорок восемь часов, дабы обличить столько лет эмоциональной мясорубки в слова, а потом прервать порочный круг «не разговаривать», утащить Арсения туда, где ни одна лишняя душа не посмеет им помешать, и позволить себе говорить все. Абсолютно все, что сидело внутри едва ли ни с первой встречи. Но стоило упереться взглядом в приветственную улыбку, широкую и открытую, все заранее заготовленные слова взялись за ручки и свалили глубоко и надолго, вынуждая Антона в ответ широко и открыто улыбаться. Курить одну сигарету на двоих. Пить из одной бутылки на двоих. Отламывать кусок шоколадки и не передавать из руки в руки, а сразу подносить к чужому рту. Снимать с себя куртку и накидывать ее на дрожащие плечи. Привезти в собственную квартиру, стоило лишь услышать о чудовищном графике, где не хватает времени даже на душ и кофе, усадить на диван, выдать полотенце и спровадить в ванную, а самому отправиться ставить чайник и доставать закрытую упаковку каких-то зерен. И все еще становиться ближе всех. И смотреть дольше всех. И прикасаться чаще всех И влюбиться. Признаться самому себе с чудовищной ясностью, испугаться до сбившегося дыхания, но осознать. Слона в комнате, наконец-то, заметили. И все еще не разговаривать. Все еще оставаться коллегами. — Позовы пригласили на пикник, — произносит Антон намеренно безразлично. — Ничего необычного, мясо, пиво, дружеский треп. Может, сыграем в футбол. — До футбола все звучало сильно привлекательно, — Арсений выходит из кадра видеозвонка и возвращается с кружкой чего-то жидкого. — Кто будет? — Косицины точно, — Антон откидывается на спинку дивана. — Серёжа Зинченко со своей. Я не расспрашивал. — Ну, не все так плохо, — улыбается с экрана Арсений. — Скинь мне адрес и время, я с удовольствием присоединюсь. — Я хотел забрать тебя, — антоновские плечи дергаются. — Антон, ну… — Я знаю что ты в Москве, Арс, — спокойно и ровно произносит Антон. — И знаю где. Даже не самое лучшее качество видеозвонка не скрывает арсеньевского румянца. — Хорошо, — кивает тот. — Хорошо. Вот такое легкое согласие, приправленное толикой воодушевления заставляет наспех собраться, скинуть в рюкзак два худи вместо одного, что-то типо запасной айфоновской зарядки, вызвать такси и уже через полчаса топтаться под входом в отель. Арсений написал, что будет через минуту, такси в приложении написало, что подъезжает. Дорога до арендованного пригородного дома пришла в уютном молчании. Арсений сидел близко, вставив в ухо один наушник и расслабленно смотрел в окно. Второй наушник он вручил Антону почти сразу, задержав на широкой ладони свои пальцы на несколько секунд. А потом ворох объятий, крепкие от Кати и расслабленные от Димы. Антон не упускал Арсения из виду дольше, чем на минуту, наблюдал, как тот расслабляет плечи, улыбается менее нервно и неловко, включается в разговоры. И превращается в сгусток наэлектризованных частиц, как зажигает и светит. И освещает. Антон пообещал самому себе никогда и ни при каких обстоятельствах не рассказать Арсению, что при звонке Димы с озвученным предложением о пикнике, тот, не церемонясь и не расшаркиваясь на прелюдии сказал, что Антон может кое-кого позвать с собой. — Семейный пикник, — неуверенно тянет Антон. — Он как будто бы подразумевает наличие семьи. — Поэтому ты возьмешь и позовёшь его, — отчеканивает Дима. — Позовешь же? — Позову, — кивок, хоть никому и не виден. Конечно, Дима все замечал и услужливо не лез. Антон так и не понял, радоваться этому открытию или ужасаться. Пиво не интересовало от слова совсем, футбол получился расхлябанным, коллективные беседы больше напоминали баловство. Антон чувствовал себя счастливым и удовлетворенным, а между сборами домой и ожиданием такси, выловил в ночной темноте светящегося Арсения и в тени деревьев крепко обнял. Без какого-либо подтекста. Без разговоров. Просто цеплялся за чужие лопатки, а за собственные цеплялись в ответ. В такси сидели ближе, чем требовалось при посторонних. В такси арсеньевский мизинец нагло касался антоновского. В такси горячие пальцы неуверенно переплелись с ледяными. На прощение улыбнулись тепло и широко, бросив пространное «до встречи» и изящно вылезли на отельную парковку. Ночью Антон спал как младенец. Без сновидений, без ненавистного многочасового ворочанья, без дрожи в позвоночнике. Чувства к Арсению стали перманентным дополнением к рабочим будням и выходным минутам. Такая константа, пересечение параллельных прямых, максимальный экстремум. Антон и не помнит себя до того, как между ребер прочно и основательно засело что-то мягкое, трепетное, теплое и нежное к всему арсеньевскому существу. Потому что… — А теперь, слово предоставляется многоуважаемому свидетелю нашего жениха, — ведущий в микрофон говорит вполне спокойно, но в ушах отдается криком. — Прошу вас, Антон, к микрофону. Точно, они же на свадьбе. Максим, Олеся, торжество. Антон бесшумно встает из-за стола, и в три широких шага оказывается у стойки с микрофоном. Бывало ли у вас такое, что… А нет, не так. Не здесь. Не сейчас. — Так, ну, — голос позорно сипит на гласных. — Соответственно, речи я не заготовил, иначе был бы заподозрен в собственной профнепригодности. До ушей долетает какофония смешков, но в затылке отпечатывается звонкий и резкий. Глаза тут же скашивают слегка вправо, где сидит Арсений. Там не только он, там еще Дима, Серёжа и Стас, но взгляд, прямой и неприкрытый, фокусируется только на одном человеке. Всегда на нем. Арсений сидит в красивом светло-голубом костюме, отметив который вначале торжества, Антон не упустил возможности слегка склониться к чужому уху и прошептать что-то чересчур аккуратное. — Очень подходит к твоим глазам, — горячее дыхание запуталось в темных завитках. Арсений совсем немного прищурился и расплылся в своей белоснежной улыбке. А Антон что? Антон всего-то правду сказал. Ведь Арсений действительно шикарно выглядит в этом костюме. Во всем антоновском окружении он оставался единственным человеком, которому одинаково шли и шорты, и фраки, но вот так, изысканно-вычурно, Арсения действительно не часто случалось увидеть. Последний раз Антон от Арсения в костюме не мог отвести глаза в Уфе, когда съемка занесла их в театр. Возможно, по началу у пьесы были шансы поселиться в памяти, если бы не широкая ладонь, так по-хозяйски опустившаяся на колено, стоило актерам приступить к выступлению. Происходящее на сцене потом обсудилось, конечно же, и даже не один раз, но антоновские нейронные предатели по черепной коробке мотали совсем другое. А еще раньше Арсений в костюме сразил Антона не только своей утонченностью и изяществом, а еще и гордостью, затапливаемой от пяток к макушке. В руке покоилось ведро попкорна, в сердце набатом колотилось «ну какой же он», а в голове — необычайно тихо. Тогда чужое колено не отрывалось от собственного ни на секунду за весь полуторачасовой фильм, а пальцы, ныряющие в ведро кукурузных зерен, то и дело оглаживали костяшки. — Сегодняшний повод дня нашего собрания оказался до ужаса милым и приятным, — продолжать торжественную речь оказалось сложным испытанием. Не сложнее, правда, чем отвести взгляд в сторону молодожен. Антон, так-то, и не смог. — Потому что Максим и Олеся скрепили свои сердца узами брака. Брак… Какое интересное условие, и какое отвратительное слово. Антон понятия не имеет, каким слоем блестящей пыли покрывается душа, стоит связать себя и своего любимого человека официальным признаком семьи. Арсений знает, но об этом они тоже никогда не разговаривали. — Однажды Максим сказал, что Олеся — любовь всей его жизни, — не моргая продолжает Антон. — И глядя на них, согласитесь, абсолютно и безоговорочно вериться в эту формулировку. Их энергия, схваченость, мысленное понимание, поддержка и, самое главное, родство душ являются прямым доказательством той самой чистой, светлой и искренней. Иногда им просто завидуется, по-доброму, конечно, но как же Максиму повезло с Олесей, а Олесе — с Максимом. Нет ничего важнее и ценнее любви в этом мире и я искренне счастлив, что она идёт с вами рука об руку. Не отпускайте ее никогда и ни за что. Боритесь за свою любовь, боритесь друг за друга и выбирайте оставаться вместе несмотря ни на что. Кажется, в глаз что-то попало? Почему на скуле чувствуется влажность? Не плачет же Антон в самом деле, нет? — Я рад, и, думаю, не только я, разделить сегодняшнюю субботу с вами и считаться частью чего-то поистине волшебного и прекрасного. Вы — вдохновение для многих. Вы — прямое доказательство того, что счастье можно найти даже в самые темные времена, если не забывать обращаться к свету. За вас! Бокал изящно поднимается в красноречивом жесте и все подхватывают озвученный тост. На фон снова включается что-то романтично-ненавязчивое, а гости, сместив внимание в собственные тарелки, напрочь забывают об Антоне. Да, вот так, оставаться незамеченным. Шепнув Максиму на ухо, что отлучится перекурить, Антон отставляет бокал и шустрой мышью оказывается на улице. Свадебная церемония проходит в новеньком лофт-пространстве с красивой крышей и кучей панорамных окон, что приходится знатно постараться, дабы лишить себя ненужного внимания загулявших зевак. Антон огибает угол, и останавливается между припаркованных микроавтобусов. По крайней мере здесь тихо и пусто. И незаметно. Пальцы непослушные, под воротником влажно, а в плечах — узко. Никитин долгожданным облегчением опускается по горлу. Свадьба, надо же. А Антон свидетель. Комично, странно и бестолково. Очередной ровесник нашел свое и успокоился, остепенился, поклялся в долгом и счастливом. А Антон что? Антон вот коллега. С Антоном вот не разговаривают. Сегодняшняя суббота особенно надавала по башке. Потому что глядя на Максима с Олесей, таких окрыленных и по уши упавших друг в друга, Антон неосознанно ретранслировал их позицию на себя и знатно так ахуел от первой и единственной мысли, что так же напротив него стоять может только один человек. Тот самый, чей взгляд прямо всегда оказывается, а не ниже. Тот, у кого глаза голубые, и никакие иначе. И волосы, сильно изменившиеся с самой первой встречи, но все еще темные. — Курение убивает, — звучит голосом человека из недавних умозаключений. Антон оборачивается и утыкается взглядом в светло-голубой пиджак. А выше — совсем легкая улыбка. — Есть вещи, убивающие быстрее, — шелестит Антон. — Поделишься примерами? — Арсений подходит ближе и из антоновских пальцев сигарету вытаскивает. — Всесторонние войны, — тяжелый вздох. — Мировые кризисы, неизлечимые болезни. Неозвученные чувства. Невзаимная любовь. И тишина. Она уже настолько привычная и понятная, что, казалось, ходит с ними третьей. Невидимая совсем, но ощутимая. — Ты сегодня задумчивый, — Арсений сигарету к губам подносит, но не затягивается. — Да так, — плечи дергаются. — Костюм не нравится. — Потрясающий костюм, Антон, — сигарета летит под ноги. — И ты в нем потрясающий. Куда-то к сигарете летит и сердце. — Чего ты вылез вообще? — Антон взволнованно оборачивается назад, но не видит ничего, все те же микроавтобусы. — Там должны были начаться танцы. Оставишь их без личного мастер-класса? — Танцпол без меня как-нибудь справится сейчас, — шаг ближе. И тишина. Снова. Лишь глухое «горько!» обрывисто долетает до барабанных перепонок. — Киношное клише, не находишь? — одним уголком губ улыбается Арсений. — Что-то типо чеховского ружья? — Антон эту улыбку зеркалит. И смотрит. Все еще прямо. — Рояли в кустах, да, — чужие глаза блестят так ярко, что почти ослепляют. — Коллеги между автобусами, — смешок. — Или такого не бывает? — Да плевать вообще-то, какое бывает, а какое нет, — арсеньевские пальцы аккуратно прикасаются к антоновскому локтю. — Всегда было плевать, на самом деле. Но еще было и страшно. До чертиков страшно. И я… — Помнишь, однажды ты говорил про прятки? — Прятки? — Ну да, — прикосновение зеркалится. — Повод для волнения можно найти всегда. А можно и не найти. А можно вообще перестать играть в прятки. — Кажется помню, да, — рука скользит выше, к плечу. — Суть пряток все еще в том, чтобы что-то искать, — и рука Антона тоже. — И если не получается не играть в них вообще, почему бы не искать что-то хорошее? — Я уже нашел что-то хорошее, — пальцы замирают на шее. — Еще много лет назад. Правда, умудрялся снова и снова это терять, видимо, забывая о главной сути пряток. Но больше я не хочу. Не терять, не искать, ничего, что подразумевает меня без тебя. И тебя без меня. — Почему только сейчас, Арс? — Антон ладонь укладывает на чужую лопатку. — Пора бороться за свою любовь, бороться друг за друга и выбирать оставаться вместе несмотря ни на что, — дословно цитирует тот. — Но нам все равно придется оставаться коллегами, — тише, потому что услышат. Еще бы не услышать с расстояния в жалкие миллиметры. — Да, коллегами, — дыхание сбивается в одно. — Коллегами по любви. Антоновские губы находят арсеньевские с безошибочной точностью. Руки, словно намагниченные, хаотично скользят по чужой спине, в надежде запомнить каждый рельеф, материализовать как можно больше деталей, выжечь в голове максимум ощущений, дабы никакие нейронные предатели не посмели осквернить эти прерывистые вдохи и выдохи. Арсений отвечал на поцелуй бессовестно ответственно и качественно, глубоко и чувственно, прижимался ближе и вычерчивал какие-то странные узоры аккурат над воротником. Кажется, кто-то снова крикнул «горько!». Кажется, от стен отскочил шквал аплодисментов. Кажется, Антон напрочь и бесповоротно потерялся в Арсении. Так потерялся, что кто-то другой его больше никогда не найдет. А он сам и не захочет находиться.