dumbo

в ноябре тебе исполняется сорок, а мне нет и тридцати, но бруклин сгущается тучами над нашими головами, обещая запах мокрых крыс, мусора и подгоревшего жира дешёвых забегаловок. потолок рушится на меня полчищем пауков, и я просыпаюсь в третий раз за ночь, чтобы выкурить сигарету и разбудить тебя стонами балконной двери, набухшей от влаги. это город влаги, моя любовь, как бы ты не ненавидел воду. я люблю тебя, но по утрам ты выглядишь как бездомный, пока мы завтракаем в той самой дешёвой забегаловке прямо перед домом, завтрак по-американски для папочки и пепельница для его игрушки — так нас воспринимают, так нас идентифицирует город. запивая бекон кислым кофе, ты подробно рассказываешь мне, как репатриировали американских военнопленных второй мировой войны, что само время в пути, пока они пересекали атлантический океан, было важно для ментального здоровья — это время обсудить свой опыт, пережить и отпустить его, понять, что ты не одинок. ягоды на твоей тарелке начинают таять, и тогда я цепляю их пальцами и переношу себе на язык, они такие же кислые, как твой кофе, как запах здесь, как жизнь, но, слушая тебя, я съедаю больше, чем обычно, просто потому что слушать тебя приятно даже когда ты говоришь об американских военнопленных. знаешь, что сказала черри, когда впервые увидела тебя через стекло бара, в котором ты работал? что занудство убьёт тебя раньше, чем алкоголизм. мне кажется, занудные люди живут самую долгую жизнь, потому что нужно время, чтобы выложить все факты, которые они собирали всю свою жизнь. когда прозвучит последнее слово последнего монолога, ты умрёшь, рассыпешься прахом, оставляя на меня все слухи о нашей скандальной жизни. поэтому я никогда не даю тебе договорить, и ты сердишься, ворчишь, но никогда не отталкиваешь меня: мои ноги на твоих коленях, мои руки на животе. мы обсуждали тебя в перерывах между выступлениями, оба нализавшиеся плохого виски с чужих рук. я проболтался про все наши ночи, и воспоминания об этом, по словам черри, делали меня тогда неотразимым. я верю ей; это что-то типа апроприации, присвоения тебя себе через умные слова, через виски, через рассказы без финала. в тот вечер мне предлагали большие деньги, знаешь, но я отказался, чтобы пройти пешком от стрипушника до дешёвой забегаловки, а потом ты ругался, что я не смыл макияж и промок под дождём. при проектировке нашего чердака архитектор забыл заложить в план санузел, а когда вспомнил, остался только этот жалкий сантиметр, который сейчас выдаётся за ванную. она и для одного мала, но ты сгинался пополам, чтобы помыть мне волосы, когда я не мог даже поднять руки. ты ненавидишь воду, но ты мыл мои волосы, и, наверное, они противно скрипели между пальцами, но ты ничего не сказал про мой выжженный блонд, и даже когда я, еле шевеля языком, попросил пройтись оттеночным бальзамом, ты ничего не сказал. нам на двоих хватило двенадцать рассветов, сорок семь закатов и девять долларов, чтобы бросить надежды начать новую жизнь с понедельника. оказывается, ещё не придумали буккроссинга лайфстайлов и акций «сдай старую жизнь — получи новую», но даже так, как думаешь, были бы мы первыми на очередь? отказались бы мы от того, что имеем сейчас? конец февраля приносит городу первый в этом году розовый закат, но ты спишь, утомлённый моими кошмарами, и не видишь, что его цвет совсем не похож на вымывшийся из моих волос розовый, зато похож на цвет твоих лопаток, когда только убираешь с них руку. ты никогда не видел этой части себя, своей бумажной, почти нежной спины, и я отворачиваюсь от заката, чтобы наблюдать её так долго, как могу, потому что, в отличие от заката, она может исчезнуть из моей жизни так же внезапно, как появилась, я в этом уверен. с шестнадцатого этажа видно те самые башни, которые ты мне показывал, одинаковые башни с разной внешностью, копии друг друга, пропущенные через кривое зеркало. бруклин это филиал ада на земле, с его бессердечными тротуарами, безглазыми старухами и забегаловками, где ты как на ладони, как лавровый лист, который стряхнут в котёл. я глуп и не читаю книжек, но твоё влияние заставляет меня философствовать, и, когда башни загораются капиллярами на синяке, мне кажется, что мы с тобой здесь зачем-то встретились. мне было всё равно, пока не пришёл ты — и это не романтично, потому что теперь я осознаю всю свою тревогу, страх и ненависть, но — я люблю извращения — мне нравится чувствовать себя живым. и когда ночью на меня снова падает потолок, когда грудь сжимается в дуло пылесоса и тянет до разрывов кожу, я прячусь в твои ладони и молюсь, чтобы после смерти на лайнере, пересекающем атлантический океан, мы оказались вдвоем.