But in the fog you will be the only one with me

Рыхлый снег скрипит под натиском тяжелых ботинок. Фрэнк никогда не считал поместье Ормонд своим домом. Скорее, его жалким подобием. Менее чужим во всем этом непонятном мире Сущности местом. Мышцы ноют после очередного призыва, а на кофте багровеют капли чужой крови. Холод же только-только начинает ощущаться, пропорционально стихающему в крови адреналину. Моррисон никогда не пытался сосчитать дни, проведенные здесь. Каждый из них измерялся лишь все дальше уходящей реальностью. Отношения с друзьями по легиону также неотвратимо портились, остывали и ослабевали по мере того, как каждый проходил свой личный кризис неотвратимости. Из-за давящей атмосферы не хотелось даже возвращаться в эти прогнившие стены. Парень ногой стряхивает снег с отсыревшей ступени на крыльце, чтобы присесть, и тут же тянется к карману. — Для меня не найдется? Фрэнк уже не вздрагивает на эти внезапные появления, кажется, совершенно из ниоткуда. И совершенно не готов удивляться, даже если он следил за ним все это время. Джонсон забрёл сюда ещё в первую ночь, когда только заметил в окнах давно заброшенного поместья свет. Тогда ещё легион был целым и сплоченным, но Дэнни все равно оказался заведомо умнее, приспособленнее группы подростков и их горе-лидера чуть постарше. Только вот остальные Гоуста особо не заинтересовали, чего нельзя сказать о самом Фрэнке. Их странная недодружба в ограниченном туманом мире, когда Гоуст твердил что-то про то, как страшны другие убийцы, но вообще-то с некоторыми можно водить дружбу; когда Моррисон видел алые засосы на случайно оголившейся шее, а сам Дэнни вертел в руке до омерзения яркий метательный нож, называя его своим трофеем. Тогда Фрэнк едва ли что-то чувствовал. Непокрытого страхом интереса перед неизвестностью было куда больше, чем острия чужих ножей. И даже в те ночи, когда Гоуст пропадал где-то сам, с другими, или до потери сознания кошмарил выживших, Фрэнк бродил в одиночестве, не особо надеясь на следующую встречу. Все изменилось лишь тогда, когда с него совершенно непредсказуемо стянули маску, уже успевшую стать второй кожей. — Да ладно, Фрэнки, будто тебе есть что от меня скрывать. Моррисон точно не был уверен, сколько лет человеку под маской Призрака, и окажись он лет на десять старше, едва ли это удивило лидера легиона. Но в тот момент что-то определенно сломалось. — Эй, ты чего завис? — Ощутимый толчок в плечо напоминает о слишком острых ногтях Сейбл, которыми девушка нещадно раздирала его даже сквозь куртку, пока Моррисон тащил её до крюка. — Я вообще-то замерз ждать тебя в вашей морозилке. Фрэнк даже не смотрит на Дэнни, он лишь встаёт, стряхивает с себя успевший нападать снег и произносит слегка охрипшим голосом: — Где ты там сейчас живешь? Гоустфейс поднимается следом, явно обрадованный перспективой убраться отсюда куда подальше. — Сад удовольствия — слишком живописное место в это время года, не то что ваше хронически холодное захолустье. Фрэнку хочется бросить что-то язвительное, но он лишь шагает в туман, почти физически чувствуя рядом с собой чужое присутствие. Плюсы близости с Гоустом: ты начинаешь видеть то, чего нет, и ощущать то, чего ощущать не должен. Например, фантомные руки на своей шее, заглушающие все спутанные мысли. И если раньше глава легиона замечал на теле Дэнни только чужие следы, то сейчас практически всегда это отметины его собственного авторства разной степени свежести. Стоит выйти из тумана, как теплый воздух летней ночи проходит по коже. Хочется стянуть куртку тут же, но когда твой призрачный спутник слишком непредсказуем, а любое странное движение может быть воспринято как призыв к действию, лучше не рисковать. Скрип дверей и лестниц старого здания, пыль, въевшаяся в простыни едва обжитого бывшим журналистом пространства, резко контрастирует с грубыми поцелуями. Дэнни не стягивает свою маску до конца, пока не запирает дверь спальни и не зашторивает все окна. Фрэнк делает это сам, одним рваным движением, оголяя скрытое большую часть времени лицо. Его руки тут же заводят над головой. Холодная сталь ножей, которую безошибочно можно определить кожей. До боли знакомое чувство ожидания и предвкушения, благодаря которому Фрэнк все еще не свихнулся в этом безумном мире. Все его мировоззрение сводится в эту минуту до изолированной комнаты, где желание перемешивается с не менее будоражащей жестокостью. Фрэнк смотрит на чужое лицо так пристально, как только может, пока Дэнни перебирает свои ножи, разложенные на кровати задолго до их прихода. Мужчина все еще сидит на его бедрах, и даже сквозь все слои одежды можно почувствовать исходящий от кожи жар. — Самый острый, — шепчет Фрэнк, будто боясь выдать всем остальным их присутствие здесь. Гоуст без сомнения хватает один из своих любимых. Теперь он покоится на оголенном животе Моррисона прямо под задранной футболкой. Пальцы Джонсона скользят ниже по впалому животу к ремню. Шершавые мозоли на них ощущаются на каждом миллиметре. Он выцепляет единственный нож, который глава легиона носит с собой, и вкладывает его владельцу в руки, все еще покоящиеся у изголовья. Отключить инстинкт убийцы слишком сложно, еще сложнее, когда в мозг отдаются вспышки возбуждения, руки повсюду — скользящие по телу, стягивающие одежду, оголяющие кожу. — Мы же не хотим испортить твой прекрасный прикид случайно, — шепчет Джонсон, стягивая остатки белья. — Его уже испортили, — слабо отвечает Моррисон. Дэнни строит разочарованно наигранное выражение и качает головой. — Не сравнивай. Фрэнк не отвечает больше ничего, тянется к чужой одежде, проверяя, позволят ли ему такую роскошь сегодня. Кажется, Гоустфейс сегодня в слишком хорошем настроении, так что Моррисону удается увидеть его оголенное тело. Выпирающие ребра, глубокие тени во мраке, один фонарик на тумбочке подчеркивает их худобу. Первый надрез — прямо по ребрам. Надорванный выдох и первые капли крови. Фрэнк смазывает их пальцем, размазывая по коже, придавая ей более привычный вид. Гоустфейс же не спешит, ведет тупой стороной ножа по чужому бедру, наблюдая, как от холодной стали кожа покрывается мурашками. Глава легиона крепче сжимает рукоять, когда подносит свой нож к шее Джонсона. Кадык шевелится от тяжелого дыхания и едва ли не напарывается на острие. Другая рука — на обратной стороне шеи, парень надавливает, вынуждая мужчину нагнуться к нему ниже. Он предпочитает ножу собственные зубы, впивается в тонкую кожу, оставляет синяки, быстро наливающиеся кровью. На своем бедре он чувствует жжение, постепенно сходящее на нет. Дэнни отстраняется, больше не ощущая давления на свою шею. Он слизывает кровь с чужого бедра, только чтобы проделать то же со вторым. Тишина нарушается лишь прерывистым дыханием, а в летнюю ночь воздух и вовсе ощущается плотным, тяжелым. Простыни пачкаются кровью, а порезов все больше. Прелюдия становится почти невыносимой, когда адреналин постепенно начинает утихать, а тело требует очевидного продолжения. Дэнни проникает быстро, почти без подготовки, — Моррисон бы точно не позволил ему тянуть время дальше. Они меняются позициями, и Фрэнк со всей своей грацией насаживается до основания. Боль привычна, он прогибается в спине, глубокие порезы все еще кровоточат, а мелкие стягиваются кровяными корками. Пальцы Гоустфейса до синяков впиваются в его бедра. Стоны — тихие, приглушенные, надрывные. Поцелуи — грубые, до лопнувшей кожи губ и привкуса металла на языке. Очертания друг друга, грубые толчки ощущаются во всем теле. Руки Джонсона перемещаются на член Моррисона, горячие ладони скользят, задевая головку, постепенно подводя к почти синхронному оргазму. Последний поцелуй такой неестественный, почти нежный, после чего Дэнни снова надевает маску. Их личное время «смотри-трогай-делай что хочешь» снова закончилось. Пора возвращаться в суровый мир Сущности, где жестокость давно стала рутинной.