UnStar Silence

Первые дни были похожи на лёгкое, почти пьянящее опьянение. Павберт просыпался в своём особняке и первым делом проверял статистику. Семьсот сорок семь прослушиваний превратились в тысячу, потом в три. Комментарии множились, большинство – тёплые, иногда восторженные. "Где вы раньше были?" Павберту были приятны эти комментарии. Он читал их вполголоса, сидя в своей студии, и по лицу расползалась глупая, неконтролируемая улыбка. Кто-то там, в большом, безликом мире, принял этот кусок их души. Для Павберта, чьё самоощущение годами строилось на отторжении, это было похоже на чудо. Наивное, хрупкое, личное чудо. Ник относился к успеху с осторожной, но и с твёрдой удовлетворённостью. Их общение стало чаще, плотнее. "Статистика в норме, утечек нет" - докладывал он с лёгкой усмешкой в голосовом сообщении, как оперативник после удачной миссии. Его стальная, рациональная часть была довольна: план сработал. Но в его зелёных глазах, если бы Павберт их сейчас видел, таилось что-то более тёплое – понимание, как много для рысёнка значат эти цифры. И к сожалению чудо длилось три дня. На четвёртый Павберт, прокручивая комментарии, наткнулся на одир. Длинный, размашистый текст. "Ну что за аморфная хрень," – начиналось послание. — "Претенциозный шум для недоумков, которые называют "глубиной" любую какофонию. Авторы, прячущиеся за анонимность – всегда признак вторичности и страха. Слушайте лучше [ссылка на другой проект]. Здесь хотя бы есть мужество показать лица". Слова не были откровенным хейтом. Они были хуже – язвительными, снисходительными, умными. Они били не в мозг, а в глаза, в ту самую тихую неуверенность, которую Павберт пытался задавить. Он прочёл комментарий раз, другой. "Вторичность", "Страх", "Аморфная хрень". Его лапы похолодели. Эйфория лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя липкое, тошнотворное чувство стыда. Он был наивен. Он поверил, что может создать что-то красивое, что это кому-то нужно. А на самом деле он просто выставил на всеобщее обозрение свою "какофонию". Он пытался отвлечься, взял гитару, но пальцы скользили по струнам бездумно, извлекая плоские, бессмысленные звуки. Тишина особняка, недавно такая плодотворная, снова стала сильно давить. Стены, которые начали казаться просто стенами, снова превратились в границы его тюрьмы. Он не мог больше оставаться здесь. Не с этим. ... Без сознательного решения, движимый инстинктом бегства к единственному безопасному месту, которое он знал, Павберт схватил телефон и куртку. Он не написал, не позвонил. Он просто поехал. ... Стоя у знакомой двери в дом Ника, он пришёл в себя и вдруг осознал всю абсурдность своего визита. Что он скажет? "Привет, у меня истерика из-за интернет-еблана, можно к тебе?" Но отступать было поздно. Дверь открылась почти сразу, будто Ник стоял за ней. Он был в домашних штанах и футболке, на лице – не недовольство, а лёгкое удивление. — Павберт? Всё в порядке? - спросил Ник, отступая, чтобы впустить его. — Нет. - хрипло выдохнул Павберт, переступая порог. Запах квартиры – кофе, чистота, немного древесного и лавандового ароматизатора – ударил в нос знакомо и на удивление успокаивающе. — Всё не в порядке. Он прошёл в гостиную, сбросил куртку на спинку стула и опустился на диван, сжимая голову в лапах. Пространство вокруг было таким же, как в прошлый раз: аккуратным, минималистичным, наполненным мягким вечерним светом из больших окон. Но сегодня оно казалось не просто нейтральной территорией, а убежищем. И от этого было одновременно легче и страшнее. Ник не стал засыпать его вопросами. Он исчез на кухне и вернулся с двумя кружками и поставил одну перед Павбертом. Пахло мятой. — Рассказывай, Павберт. - тихо сказал он, садясь в кресло напротив. И Павберт выложил всё. Сбивчиво, с паузами, про длинный комментарий, про чувство стыда, про свою наивную веру, что что-то может измениться. Он не смотрел на Ника, уставившись в темноватую поверхность чая. — И знаешь, что самое мерзкое? - его голос дрогнул. — Кажется, он прав. В какой-то части. Мы же и правда прячемся. — Прячемся не от критики, а от расправы. - спокойно, но твёрдо поправил Ник. — Разница фундаментальная. Но да, я понимаю. Слова могут ранить, даже когда знаешь, что они от демагога. В этот момент раздался резкий, недовольный звонок рабочего телефона Ника, валявшегося на столе. Ник взглянул на экран, и его лицо на мгновение исказилось гримасой раздражения. Он отклонил вызов, но напряжение уже висело в воздухе. — Работа? - спросил Павберт с интересом. — Работа. - коротко подтвердил Ник, откидываясь на спинку кресла. И, глядя куда-то в потолок, он начал говорить сам. Голос его был ровным, но в нём звенела та самая стальная жила, которая вот-вот могла лопнуть. — Меня окончательно перевели в архив. На постоянной основе. Булвойсон дал понять – пока я "ассоциируюсь со скандалом", мне на оперативной работе не место. Шумиха, понимаешь. Из-за одной статейки. Павберт поднял на него взгляд. Он видел, как напряжена челюсть лиса, как чуть дрожат кончики ушей. Ник не жаловался. Он констатировал факт. И от этого было ещё больнее. Чувство собственной незначительности нахлынуло на Павберта с новой силой. — Ооу, значит, у тебя реальные проблемы. - сказал он, и в его голосе прозвучала горькая, несправедливая усмешка. — А я тут со своими тупыми комплексами из-за слов какого-то мудака в сети отвлекаю. Прости, что побеспокоил тебя своим нытьём. Ник медленно перевёл на него взгляд. Его зелёные глаза, обычно такие скрытные, сейчас горели холодным, сдержанным, но понимающим огнём. — Павберт, не надо.. - сказал он тихо, но с предупреждением в интонации. — А чё? Правда же! - Павберт встал, не в силах усидеть. Его собственная боль, смешавшись с чувством вины, превращалась в неконтролируемую злость. — Твоя карьера рушится! А я что? Я сижу и реву, потому что какой-то еблан назвал мою музыку "какофонией"! Я просто наивный и тупой ребёнок, который не понимает, как устроен реальный мир! — Да, блять, закройся, Павберт! - Резкость Ника прозвучала как хлопок. Он тоже встал, и его стальная выдержка дала трещину. — Хватит уже этого ебаного самобичевания! Да, у меня проблемы! Да, серьёзные! И да, иногда твоя наивность и твоя сверхчувствительность сводят меня с ума! Потому что мир не будет нянчиться с твоими чувствами! Он будет бить, и бить больно, и неважно, правы они или нет! Они стояли посреди комнаты, разделённые парой метров, которые внезапно стали пропастью. Воздух гудел от невысказанного. Павберт чувствовал, как по его щекам катятся предательские, горячие слезы. Он видел, как дрожит рука Ника, сжатая в кулак. И в этот момент, в самой сердцевине ссоры, они увидели. Не врага. А увидели боль друг друга. Усталую, загнанную, отчаянную. Увидели, что стоят не по разные стороны баррикады, а в одной траншее, обстреливаемой с разных направлений. Сталь в глазах Ника дала первую трещину не вовне, а внутрь. Он сжал веки, провёл лапой по лицу, смахивая невидимую пыль усталости. — Пиздец... - выдохнул он, и его голос стал глухим, надтреснутым. — Павберт, прости... Я не это хотел сказать... Я... просто... Я не справляюсь со всем этим... Вообще. — Я тоже... - прошептал Павберт, смахивая слезу тыльной стороной лапы. Его гнев испарился, оставив после себя пустоту и стыд. — Просто… мне очень больно от их слов... А тебе – от действий. И мы оба ничего не можем с этим поделать. Ник медленно опустился обратно в кресло, будто кости его вдруг стали тяжелее. Павберт последовал его примеру, обхватив кружку уже остывшего чая, чтобы хоть как-то согреть дрожащие лапы. — Знаешь, - тихо начал Ник, глядя в окно на зажигающиеся огни города, — Этот твой критик… он, на сто процентов, сам ничего стоящего не создал. Поэтому и поливает других дерьмом. Это классика. А мои начальники… Они не враги. Они трусы. Боятся теней, репутационных рисков. И то, и другое – не про нас. Это про них. Павберт слушал, и в его золотистых глазах, полных слёз, медленно проступало понимание. Ник не отрицал его боль. Он признал её. И признал свою. Они были в одной лодке. — А что мы можем с этим сделать? - спросил Павберт, уже без вызова, с усталой покорностью. — Мы можем сделать так, чтобы им всем стало ещё гаже от зависти и страха. - сказал Ник, и в его голосе вернулась знакомая, твёрдая нота. Он повернулся к Павберту с маленькой улыбкой, и в его зелёных глазах снова зажёгся тот самый азартный огонёк, но теперь смягчённый пониманием. — Ты сядешь и напишешь новый трек. Самый яростный. Самый наш. Не для них, а для нас. А я, - он усмехнулся. — Я перерою этот архив так, что они сами попросят меня вернуться к нормальной работе, лишь бы я перестал находить их старые косяки. А потом мы выложим трек который ты сделаешь. И назовём его… Ну... Например, «Feedback». — "Обратная связь"? - Павберт слабо ухмыльнулся, чувствуя, как в груди что-то тяжёлое потихоньку отступает. — Именно. Не словом, а делом. Музыкой. - Ник смотрел на него, и между ними снова возникла та самая, незримая нить понимания, порванная во время ссоры и завязанная теперь ещё прочнее. — Партнёр? Сближение произошло не вопреки ссоре, а благодаря ей. Они уронили последние стены, показали друг другу свои самые нелицеприятные, уязвимые части – раздражение, усталость, беспомощность. И не отвернулись. А это, как выяснилось, было куда важнее любых слов поддержки. Павберт кивнул. "Партнёр". После криков, слёз и боли – да, именно так. ... Когда позже Павберт собирался уходить, уже в прихожей, Ник остановил его, положив лапу ему на плечо. — И слушай...- сказал он, глядя ему прямо в глаза. — В следующий раз, когда такие мысли придут… просто приходи. Без всякой хрени по типу "я тебя отвлекаю". Ладно? Павберт снова кивнул, и эти слова застряли у него в голове. Он просто натянул куртку и вышел. Дорога домой проходила в тишине, но это была уже не та, давящая тишина. В ушах гудели отзвуки их ссоры, сменённые тихим, твёрдым голосом: "Партнёр". ... Вернувшись в особняк, он не полез в интернет. Он подошёл к гитаре. Его пальцы нашли на грифе не ярость и не отчаяние, а вызов. Тяжёлый, уверенный рифф, поверх которого сама собой ложилась пронзительная, почти печальная мелодия – как его слёзы, которые он не стеснялся показать. Он записывал набросок, уже мысленно представляя, как вплетётся в это чистый, глубокий звук гитары Ника. Они ответят. Не ответом на хейт. А музыкой на этот шум. А Ник, оставшись в квартире, долго стоял у окна, глядя на город. Его лицо было спокойным. На столе лежал открытый ноутбук с архивными документами. Он подошёл, сел и начал читать – не с тоской, а с холодной, сосредоточенной внимательностью охотника, который только что вспомнил, зачем ему нужны когти и зубы. Работа только начиналась.