UnStar Silence

Тишина в машине Ника после отъезда от особняка была густой, липкой и звонкой одновременно. В ушах ещё стоял грохот Бронко, отдаваясь в висках тупой, но приятной болью. Но под этим грохотом пульсировало нечто другое – острый, жгучий всполох того незаконченного жеста, того взгляда в аллее. Рука Ника всё ещё чуяла призрачное тепло плеча Павберта, которого он так и не посмел коснуться... Он ехал не глядя, на автопилоте, и город за окном расплывался в цветных полосах от фонарей, не оставляя в сознании ни следа. Всё его существо было сжато в один тугой, трясущийся узел где-то под рёбрами. Не ярость. Не страх. А ликование и паника в одном флаконе. Они вышли и победили. И они едва не переступили черту, после которой обратного пути нет. «UnStar Silence» – пронзительное, идеальное название, которое Павберт придумал неделю назад и которое Ник тогда лишь хмыкнул, одобрив. Теперь оно отзывалось в нём странным эхом. Беззвёздная тишина. Именно в такой они и жили. Без ориентиров, без света, в гуле собственных демонов. И именно в этой тишине они нашли друг друга. И чуть не... Вдруг Ник резко свернул на пустынную набережную, заглушил мотор и резко уткнулся лбом в прохладный пластик руля. Он дышал, как после спринта. — Это было... профессионально... - пытался он внушить себе. — Да. Химия на сцене. Адреналин. Ничего более. Но ложь звучала настолько фальшиво, что от неё тошнило. Он помнил взгляд Павберта из-под капюшона, когда тот словил его глаза в середине «Монолита». Это был не взгляд партнёра по группе. Это был взгляд сообщника. Того, кто видит тебя насквозь и всё равно остаётся рядом. И в этом взгляде было столько голода, столько одинокой, невысказанной нежности, что у Ника перехватило дыхание прямо там... Прямо за барабанами. И ещё он помнил то тёплое, долгое объятие за кулисами – как он прижался к его спине, пытаясь передать хоть каплю своей собранной в кулак уверенности. Он тогда думал, что защищает его. А на деле лишь подложил динамит под ту самую черту, которую теперь боялся перейти. Он дал ему эту опору, чтобы потом самому её выбить, дёрнувшись прочь от случайного звука. Идиотизм высшей пробы. Ник вытащил телефон, но экран был чист. Павберт не писал. И эта пауза была красноречивее любых слов. Они оба зализывали раны в своих углах. ... В особняке Павберт не включал свет. Он прошёл в студию, плюхнулся на пол спиной к усилителю и зажмурился. Тело горело, как после удара током. Каждая клетка помнила сцену, рёв, и… тот момент, когда Ник шагнул вперёд. Он видел это. Видел, как рука дрогнула, как взгляд смягчился, как всё в Нике на миг сбросило броню. Павберт зажмурился сильнее, словно пытаясь удержать этот образ, но он уплывал, замещаясь холодной маской в машине... Он чувствовал себя идиотом. И виноватым. И страшно одиноким. Адреналиновый кайф разбился о стену неловкости, оставив после себя щемящую, неудовлетворённую пустоту. Спина под футболкой, где несколько часов назад горело тепло Ника, прикрывавшего его от всего мира, теперь зябко ныла. Он почти физически чувствовал, как то тёплое пятно – точный отпечаток того объятия – медленно остывает, оставляя после себя мурашки и щемящее воспоминание о том, каково это – быть частью целого. Теперь он снова был разобран на части. Он взял гитару, но не стал играть. Просто обнял её, прижав к груди, как смысл или якорь. Инструмент горько молчал. «UnStar Silence» – блять, да это же про них. Про эту самую тишину, которая наступает, когда все слова сказаны, все ноты сыграны, а главное так и остаётся невысказанным... ... Он пролежал так, может, минут 25-30, пока телефон не завибрировал, заставив его вздрогнуть. Сообщение. От Ника. Кай: Ты не спишь. - Не вопрос, а констатация. Пав: Неа. - Пауза. Три точки пульсировали мучительно долго. Очень. Кай: Павберт... Я не могу это выкинуть из головы. - Павберт замер. Сердце ушло в пятки, а потом рванулось в горло... О чём? О концерте? Об аллее? Но он не решился уточнять. Пав: Ник... Я тоже. Он послал это и зажмурился, как перед прыжком с обрыва. Ответ пришёл почти мгновенно. Кай: Встречай у ворот. Сейчас. Павберт вскочил так резко, что аж гитара звякнула о пол. Он не думал. Он просто побежал по тёмному дому. Сердце колотилось кувалдой в груди. Он не взял куртку, и на ногах были только носки. Ник уже стоял у чёрных кованых ворот, освещённый жёлтым светом фонаря. Он тоже был без куртки, в той же футболке, что и на сцене, и на ней были маленькие тёмные пятна пота. Он выглядел дико – шерсть взъерошена, уши прижаты, глаза горели в полутьме странным, незнакомым огнём. И он не улыбался. Павберт подошёл, и они замерли в метре друг от друга, разделённые решёткой ворот. Дышали навстречу, и пар от дыхания смешивался в холодном воздухе. — Ник... Зачем ты приехал? - прошептал Павберт, хотя боялся услышать ответ. — Потому что если я сейчас не увижу тебя... Я взорвусь. - хрипло сказал Ник. Его голос был сдавленным, в нём не было ни капли привычной иронии. — И потому что мы должны это обсудить... Обсудить то, что было. То, что… чуть не случилось. — Обсудить? - Павберт горько фыркнул, но в груди что-то ёкнуло от надежды. — Что обсуждать? Ты отпрыгнул от моего плеча, как от огня! — Потому что это и есть огонь, Павберт! - Ник стиснул прутья ворот, его костяшки побелели. Голос был сдавленным, но в нём дрожала стальная жила отчаяния. — И ты это прекрасно понимаешь! Мы можем всё спалить... Всё, что строили... Себя... Друг друга... Он замолчал, дыхание сбилось. А потом голос сорвался снова, уже без металла, только с голой, сдавленной болью: — А перед этим я прикрыл тебе спину!.. Я стоял и дышал тебе в затылок, чтобы ты не развалился! Я дал тебе этот… этот якорь! И что? Это дало мне право потом всё испортить? Это делает мою трусость менее мерзкой? — Незнаю... Но что мы построили, Ник!? - голос Павберта сорвался, в нём прорвалась вся накопленная боль и злость. — Пара треков? План, как давить на барсука? Тихие посиделки на диване? Это хрупко, как карточный домик! И ты думаешь, что… что-то, что я чувствую, сожжёт это сильнее, чем всё остальное? Сильнее, чем твоя карьера, моя фамилия, весь этот цирк? Это единственное, что скрепляет этот проклятый домик! Он выкрикнул это в тишину ночи, и его слова повисли между ними, обнажённые и страшные. Ник смотрел на него, и его глаза были огромными. В них читался не испуг, а то самое осознание, которое он гнал от себя все эти недели. — Что ты чувствуешь, Павберт? - тихо спросил Ник, и в его голосе не было вызова. Был… страх. И потребность услышать правду. Назвать вещи своими именами. Павберт сильно задрожал. Он смотрел на этого лиса за решёткой – сильного, умного, сломленного, своего самого невероятного и невозможного друга. И врага. И кого-то... Кого-то большего, чем друга... — Я чувствую, что ты – единственная реальная вещь в этой бутафорской жизни. - Выдохнул он, и слёзы, которые он сдерживал с аллеи, наконец потекли по щекам, горячие и быстрые. — Что когда ты рядом, этот дом не является склепом. Что твой голос в наушниках спасает меня от тишины, а твоё молчание говорит громче любых слов. Я чувствую... что хочу… - он сглотнул ком. — Хочу, чтобы тот момент в аллее не заканчивался... И это меня пиздец как пугает... Доволен? Ник слушал, не двигаясь. Казалось, он даже не дышит. Потом он медленно, с трудом разжал пальцы на прутьях. — Нет. - прошептал он. — Не доволен... Потому что я чувствую то же самое. И это не просто... "огонь". Это... Пожар... Землетрясение. Всё, что я знал о себе, о мире, о том, что правильно… всё это дало трещину в тот день, когда я понял, что "Paw" – это ты... А сейчас… - он сделал шаг назад, провёл лапой по лицу. — Сейчас эти трещины буквально разрывают меня на части... Я хотел коснуться тебя. Коснуться... Не как друга. И это было бы самой честной вещью, которую я сделал за последние годы... И самой безрассудной... Они стояли, разделённые решёткой и сантиметрами ночного воздуха, и между ними вибрировало это признание. Грубое, неотполированное, пахнущее потом, страхом и дикой, неукротимой надеждой. — И что теперь? - спросил Павберт, вытирая лицо. — Мы что, будем стоять тут по разные стороны забора до рассвета и признаваться в грехах? — Нет. - Ник снова шагнул вперёд. Его голос приобрёл стальные нотки, но не холодные, а тёплые, как накалённый металл. — Потому что ты откроешь эти ебучие ворота. Павберт посмотрел на него, потом на пульт в своём кармане. Его рука дрожала, когда он нажимал кнопку. Медленный, скрипящий звук, и ворота поползли в сторону. Ник вошёл внутрь. Они оказались так близко, что Павберт чувствовал исходящее от него тепло, слышал его учащённое дыхание. Расстояние между ними сейчас было меньше, чем тогда, за кулисами. Но та близость была защитой. Эта – испытанием. Тогда Ник прикрыл его спину от всего мира. Сейчас мир остался снаружи, а всё самое страшное – здесь, в сантиметрах между их недотронутыми телами. Ник не пытался его обнять. Он просто смотрел в его глаза, ища что-то – разрешение, запрет, правду. — Мы не можем сделать вид, что этого не было... - сказал Ник. — Но мы и не можем… ринуться вперёд сломя голову. Слишком много всего... Слишком всё хрупко... — Значит, что? - прошептал Павберт. — Будем просто жить в этом "почти"? — Нет. - Ник медленно покачал головой. — Мы будем жить в "пока". Пока не разберёмся. Пока не перестанем бояться. И пока не поймём, что для нас важнее – правила или… это. - Он сделал жест между ними. — Но для этого нам нужно договориться... Одно правило. Всего одно. — Какое? — Быть честными. Даже если это больно... Даже если стыдно. Никаких намёков, никаких недоговорок, как сегодня в аллее. Если что-то не так – говорим. Если страшно – говорим. Если… если захочешь, чтобы я подошёл ближе или... обнял тебя - скажи. В лоб. Понял меня, Павберт? Павберт смотрел на него, на этого сложного, раненого, невероятно смелого лиса, и чувствовал, как каменная глыба в груди начинает крошиться. — А ты? Сможешь? — Я буду очень стараться... - честно сказал Ник. — Обещать не буду. Но буду стараться. Это всё, что я могу дать. Пока что. Это был не романтичный обет. Это было суровое соглашение. Контракт на доверие. И для Павберта, чья жизнь была построена на лжи и полуправдах, это значило больше, чем любые клятвы. Он кивнул. — Договорились. Они стояли ещё минуту, и напряжение между ними медленно меняло качество. Оно не исчезло. Оно стало управляемым. Осознанным. Как ток по проводу, который теперь знали, куда ведёт. — Ладно. - Ник отступил на шаг, и его плечи слегка опустились, будто с них сняли тяжёлый груз. — Теперь иди спать. Ты сильно дрожишь. — Ты тоже, Ник. Ник слабо ухмыльнулся. — Да. Пойду. Завтра… поговорим. О музыке. О планах. Обычным голосом. — Обычным голосом. - эхом повторил Павберт. Он смотрел, как Ник выходит за ворота, садится в машину. Машина заводится и медленно исчезает в ночи. Он закрыл ворота и пошёл к дому. Ноги были ватными, но на душе… на душе было странно спокойно. Не от того, что всё разрешилось. А от того, что теперь был договор. Была правда, высказанная вслух. И в этой беззвёздной тишине их общего существования наконец-то появился ориентир. Хрупкий, зыбкий, но свой. Они назвали его. И теперь им предстояло научиться по нему идти. Не рухнув. И Не спалив всё дотла. Шаг за шагом.