Капает

Мы не можем умереть. Мы уже пытались, пытались покончить жизнь самоубийством, кто-то один из нас, или двое… Но АМ остановил нас. Возможно, мы сами хотели, чтобы нас остановили

«I Have No Mouth, and I Must Scream» H. Ellison

      Фаенон смотрит на то, как с грузных плеч стекает вода и тут же теряется в горячей дымке. Ему бы хотелось, чтобы время текло так же быстро, так же разбивалось и исчезало, желательно — навсегда. Непозволительная роскошь. Разве что в мыслях. А думал он, так уж вышло, много.       Напоминанием о жертве Кирены, о золотой крови, что плескала из солнечного сплетения на его руки и лицо… К слову, о жертвоприношениях он многое читал в Роще Муз. И всякий раз поднимая глаза, чтобы зацепиться за начало страницы, замечал усмешку Анаксы. Тот не скрывал презрительного отношения к мракобесию. Фаенон своё скрывал, но знал, что скоро, очень скоро профессор сам окажется на эшафоте. Верёвка сломает шею, его останки сожжёт блаженный взгляд толпы, а ученику вновь перепадёт честь заняться любимым делом своего почившего учителя — препарированием. Моментами он напитывался его лекциями об эйдосах, иллюзорности сущего и имманентном, подавляющем трансцендентное — это развлекало, пока приходилось рыться в его телесности и со скуки измышлять о том, насколько эта телесность непорочна.       В свитках говорилось, что титаны радуются и требуют добавки, когда приношение в их честь не предавалось греху. То есть не трахалось. Кирена точно была девственницей, но титаны отчего-то сморщились и жрать не стали. Даров от них он так и не дождался.       Лопатки Мидея сдвинулись. Время течёт по его коже тонкой кровавой струйкой, высвободившись из-под золотистого струпа, на месте которого сразу же образуется новый. Снова и снова… Фаенон ставит локоть на край чаши и опирается щекой о кулак. Его милая, низенькая Кирена… Едва ли может наметить за ве́ками черты её лица, но отлично раскрашивает ломкие, — как же она радовалась, когда впервые окатила себя водой из охемской чаши и заискрилась красотой юной девушки, как ей и было положено, — волосы в розовый. Каждый тысячный цикл ластиком проходится по блёклому наброску. Смесь вражеской и собственной крови смешивается на позвоночнике Мидея, огибает ягодицы и, свернувшись от жара, зависает на щетине, как виноградинки на гроздях — такие же красные и жёлтые, залитые вечным солнцем.       — Ты точно моешься, а не пытаешься свариться заживо? — спрашивает Фаенон и кладёт руку на шею — его дыхание сбилось. Фагуса не шибко–то и щедра на благословения. Высокий градус он не выносит ни в купальнях, ни в бокалах.       — Сам меня сюда притащил, чего не наслаждаешься? — отвечает Мидей и опускает голову под водопад. Даже такая поза не прибавляет ему и капельку покорности. Кап–кап… Чуть откинувшись назад, Фаенон прислушивается — в соседнюю чашу стекает с резных мраморных листьев холодная «роса». А капельницы, которые ставила Кирене Гиацина, вместо лекарства, заливали в неё отраву. И как бы укоризненно ни смотрела ему вслед Гиацина, он был в этом уверен, так как обратно её, серо-зелёную, приходилось тащить на руках. С тех пор его руки никогда больше не сжимали в объятиях человеческую слабость. — Но если хочешь подохнуть от инфекции, то прошу в следующий зал… спаситель.       Последнее слово он обрамляет насмешкой. Загрей его дери. Об одном помолиться хочется: запишите ему в базу данных другое обзывательство. Можно даже заковыристое настолько, чтобы Мидей, следуя скрипту, обращался в рапсода и на ходу сочинял про Фаенона хулящие фаблио. Но судя по тому, что этого ещё не произошло, Ликург ограничил свои администраторские права. Либо не додумался. Жаль. Слушал бы Фаенон, глаза закатывая от блаженства, нечто на подобие: «Ну нет, Вам надо заплатить сполна за Вашу наглость, а не то Вас больше не спасёт никто. Мои условья таковы: я Вам подставлю зад, а Вы извольте-ка сойти с коня и в зад поцеловать меня. Тогда мы и заключим мир!». В Роще Муз хмельная мысль поэтов-поневоле ничем не скована. Кем бы ни были эти скучающие на лекциях ребята, Фаенон готов выписать из казны каждому по ящику амброзии, лишь бы так и сочиняли по строчке за зевок. Религиозные писания и эзотерические трактаты, которыми тешился первое время, цепляясь за прежние убеждения, он перестал воспринимать всерьёз и искать на полках спустя всего пару сотен циклов. Керкес направила его мысли в нужное русло.       — Инфек… чего? Да от твоей кожи всё отскакивает, как стрелы от щита, — щёлкая пальцами по воде, говорит Фаенон. Мидей выпрямляется и выжимает волосы, смотря на него из-за спины.       — Стрелы бывает и самую крепкую кремносскую броню пробивают. И это я ещё не говорю о щитах, которыми у вас на рынке торгуют.       — Река Стиксия Мидеймосу ни по чём, но лужица крови, таящая в себе невиданные опасности, пугала его до затвердевания сосков, — проговорил будничным тоном Фаенон и принялся осматриваться. — Не видишь тут пергамента? Я бы записал.       — Она неплохо обеззараживает, к слову.       — Какое–то ненастоящее у тебя бессмертие выходит, а?       — Уж я-то о нём знаю явно побольше твоего, — его тяжёлый выдох сливается с прерывистыми вдохами Фаенона, который с усилием удерживает веки.       Лишь бы не навоображать на месте воинственного Мидея нежную Кирену. Ей нельзя быть здесь, с ним. Не сдержится — раздавит, обнимет — как через мясорубку пропустит, поцелует — и останется от неё одна позолоченная гематома. Он подавал руку слабым гражданским, так же сжимал и её ручонку, рассматривая водную гладь, ту самую, что истончала волосы. Но не тянул её к земле, желая утонуть в девичьей ласке. Не слюнявил шею, не выдёргивал зубами пушок на животе и не слышал смеха, вызванного его юношеской неопытностью. Так и не скрылся он с ней в пшеничных зарослях и не закапала она золотой кровью плодородную землю. Семена не взошли — подохла эта земля, как подохла и Кирена от его же руки. Прекрасная в своей неприкосновенности жертва. Чего ради?       Ради Мидея, который воскресает, видимый Фаеноном сквозь воду. Ради его лопаток, способных вынести бросок на скалистые иглы и не раскрошиться. Ради груди. Её в камень вожми — не сплющится, крепче станет. Ради позвонка, одного только позвонка.       — Утопиться решил? — победоносно отзывается сквозь звон в ушах его голос, а после только «бултых» в ледяную воду. И снова маятником раскачивается росяная мелодия: кап-кап, кап-кап… — Мои товарищи ликовали бы, достанься им такой роскошный горячий источник. Но ты же у нас… особенный.       Падение копий, щитов и мечей, шорох красных тканей и звон шлемов, падающих на гальку. Расцарапанные, запачканные землёй и песком, — все преданные принцу соратники спешили окунуться в озерце, размером напоминавшее парочку глубоких луж, слившихся воедино. Мидеймос уже стоял посреди него, опоясанный расплывающимся кровавым обручем. Оборачивался, но никто не смотрел на него так, как сейчас смотрит Фаенон.       Вымучивать печальную улыбку, когда речь заходит о погибших друзьях Мидея тот уже привык. Пора прятать руки за спину, ведь в этом цикле Фаенон слишком сильно пожал руку одному из этих товарищей. От скуки ли, безумства, нетерпения — пойди разбери. Бедолага залагал и сочинял гимны одиноким и доблестным скитаниям с Мидеем дольше положенного. Не торопился быть сброшенным со скалы порождением черного течения, как в цикле миллион двести первом, не спешил и тонуть, придавленным колонной ко дну, как в двадцать миллионов четыреста тысяч семьдесят втором. Быть может именно та капля красной крови, упавшая в океан золотой, вернула Фаенону пару десятых процентов утерянной человечности. А может и нет, ведь ни грустной улыбки, ни нужной позы у него не вышло. Скорбеть без трусов оказалось сложнее, чем он себе представлял.       — Какой же ты хиляк, — цедит Мидей, поведя плечами, на которых уже лежали сморщенные пальцы Фаенона.       — Что-то ты сегодня не особо приветливый, — отвечает Фаенон и льнёт к нему.       Вниз смотреть не стоило. Попытка спрятать весёлость на лице норовит стать поводом рассмеяться на зло тому, кто возомнил себя богом. Только вот Адам из Фаенона так себе — «Ева» завяла раньше, чем тот успел ей присунуть. Грехопадение пошло по пизде, но до пизды не дотянулось. Что ж, Ликургу не стоило доводить их, мог бы сейчас наслаждаться традиционным, потягивая… что-нибудь в своей коморке с выведенной на двери золотом надписью «BOSS».        Его святейшество не откажет себе в очередной раз покачнуть рассудок Фаенона. Да, может не заметит квадратного или треугольного геозавра посреди дворца, грустно смотрящего на свисающую со второго этажа швею. Сокрушаться же над поменявшей оттенок осокой, из раза в раз коронующей труп Мидея, будет точно. Способный на столь прицельную цветокоррекцию и знающий о болезненной внимательности Фаенона к мелочам, не сможет залезть в код модельки и изменить размер члена? Ещё как сможет. Лишь бы Фаенону показалось. Иначе он расколется и придётся ковырять спину Мидея десертной ложечкой или ещё невесть чем, забытым посетителями этой купальни. А хотелось бы трахать его, вжав лбом в порожек.       — Оба ведь знаем, для чего ты меня сюда привёл. Чего медлишь?       — А я прямо-таки ногами запихивал и убежать не давал?       — Почти. Но я этого не говорил, — смягчившись отвечает Мидей, наконец, касается его тела и тянет вниз. Не так смело, как обычно.       — Холодно тебе, да? — Фаенон опускается вниз, на пол, вслед за Мидеем.       — Ну так… — Мидей хрипит, устраиваясь на его бёдрах.       — Я, к твоему сведению, не очень люблю, когда со мной играют в горячо-холодно, — Фаенон опирается на локоть и обхватывает их члены свободной рукой. — Необязательно было меня в ледяную воду бросать.       — Кто же тебя спрашивал, — Мидей всем весом давит на колени Фаенона, не позволяя тому двинуться, и раскачивается, толкаясь в сжатую ладонь. — Это я так… для профилактики. Закаляться тоже полезно.       — Ого. Так ты ещё и лекарем заделался? — смеётся он. — С каких пор, не подскажешь?       — С тех пор, как научился книжки читать, — мычит Мидей и тут же нахмуривается. — Сухо.       Быстро окинув взглядом комнату, он вновь поворачивается к Фаенону.       — Ты не слышал? Сухо, говорю. Где ты в прошлый раз лосьон достал?       — Да вон там, на полке стоит.       — Оно ведь… не наше.       — Ну да. Аглая им давно не пользуется, не волнуйся.       Мидей поднимается и берёт в руки бутыль с оливой на этикетке. Не спеша вернуться, он пилит Фаенона взглядом через плечо.       — Да ла-а-адно тебе, Мидей. Позавчера тебя ничего не смущало. Я же говорю — не пользуется она им уже. Как и этой купальней. Считай, что она наша. Ну… по крайней мере в вечерние часы, — даже если и пользовалась, Фаенон себе голову не забивал.       — Загрей с тобой.       Фаенон перебирается на лежанку, покрытую льняным полотном, Мидей же вновь седлает его и продолжает начатое. Стеклянная заглушка стукается о мрамор, с бутылька вязко стекает лосьон. Мягкий растительный аромат едва успевает добраться до носа, как его перебивает дыхание Мидея. Тёплое и медленное. Совсем не похожее на ветер, который некогда сдувал с его лица усталость и доносил ласковый смех Кирены. В её руках грабли, а под ногами кучки скошенной Фаеноном травы. От неё всегда пахло природой, по крайней мере Фаенон запомнил её запах таковым.       Так пахли поля и плантации Элизии Эйдес, на которых они торчали часами. Мидей мог пахнуть разве что влажной землёй, но не потому, что ухаживал за садом, а потому, что его в эту землю втаптывал Фаенон, пока брызги из-под ботинок пачкали его чёрную мантию. Утыкается в его грудь, проводит языком и расстраивается, не ощутив солоноватого привкуса. Он смыл с себя запах, который копил в течение дня. Запах крови, пота и затхлого ручья. Запах, который впечатывают в его кожу сражения и раны. Который и держит Фаенона рядом с ним.       Свободной рукой он ведёт линию от лопаток до поясницы, после чего вжимается пальцами в его зад. Наконец, Мидей тянет его к себе и целует. Толчки замедляются, рука, которую Фаенон держал внизу, разжимается — оба уже твёрдые. Фаенон, готовый начать мазаться губами по подбородку и бредить вслух красотой Мидея, тихонько радуется тому, что его заткнули.       — Будешь медлить, проиграешь своё почётное место, — быстро проговаривает Мидей, после чего продолжает льнуть к нему губами.       — А твоё непочётное? Тебе очень даже нравится.       — Подставляешься.       Фаенон ударяется о подлокотник и, пока боль расползается по затылку, успевает подумать, что не ошибся с выбором того, кто прямо сейчас держит руку на шее и пальцем поддевает кожаный ошейник — одним только взглядом намекает, безмолвно. Если Фаенон сейчас не двинется, не контратакует, то проиграет. И подстилку слюнявить будет уже он. Жаль Мидей не помнит мгновения триумфа, в которых Фаенон подхватывал себя под колени и лежал под ним с расставленными ногами, смотрел в упор, почти не моргая. И то было куда естественнее: как рождённому в деревне крестьянину отыметь того, кто был рождён в царских покоях? Изловчился, тем не менее. Даже дойти до них сумел — упокоил в пепле каждый свой след, кремировал все одеяла, что ни разу не впитали в себя их пот и сперму.       Не думать, тереться лицом, спиной, грудью о простынь или мрамор, прыгать на нём, держать рот открытым, но не издавать ничего, кроме редких хрипов… Вторую сотню тысяч циклов он провёл без сожалений. Верил, что паломничество скоро кончится. Что ядра пламени не будут раздирать его изнутри, стремясь обнажить себя. Он сдерживался. Сдерживается и сейчас… но не с ним. Он выдержит, знает, что выдержит.       — Ублюдок… — спина хрустнула от резкой смены положения и изгиба. Фаенон хочет услышать это ещё раз.       — Не этого ты хотел? Я по твоим правилам играю, мой принц? — отросшие ногти ласкают межпозвоночные выемки.       Кулаки заговорили с Фаеноном честнее блестящих бальзамом губ. Он уснёт под разговоры о луне. Но пойдёт на встречу пощёчинам, под злые солнца лучи. Он не поверит в «я за тебя умру». Но улыбнётся выплюнутому «да чтоб ты сдох». Он сдох за них многократно. И сдохнет ещё неоднократно. Потому что она так сказала. Расписалась, поставила печать и пнула.       Он возьмёт его так же, как берёт в руки двуручный меч. Он не возьмёт его так, как мог бы взять её — собрать с дерева гладкий и блестящий плод. Никем не тронутую. Мидея трогали. Но Фаенон перетрогает. Мидея хотели порезать. Фаенон его перережет. Даст слабину — наплачется, пока будет трахать свой рот его же членом в следующем цикле. С губ потечёт слюна, смешается со слезами и упадёт на бёдра. С каймы бокалов амброзия разольётся по глоткам праздных солдат, на устах которых застынет победа, что писалась его именем. Мидей. Мидей. Мидей.       Фаенон боится только того, что однажды рука пройдёт сквозь него, что он распадётся на пиксели, как небо, на которое Кирена точила ритуальный клинок. Мидей скажет.       — Стой, ты должен знать…       Мидей скажет.       — …моё…       Прямо сейчас.       — …слабое место.       Мидей сказал.       Потерянный в системных часах Фаенон поймёт, когда можно срываться с цепи времени. Исчезло бы оно навсегда, как вода, что текла по его лопаткам…       — У тебя может быть слабое место? — устало вторит, троит, десятерит, миллионит Фаенон, одаривая его позвонки грузным взглядом. И толкается внутрь.       Пусть Мидей несвободен, пусть заскриптован, пускай даже нереален, зато Фаенон чувствует себя более чем реальным, когда на член натянут его зад.       

Явление 12

Фаенон и Мидей

<…>

Мидей: Да. Это мой десяток позвонок. Если я когда-то сойду с ума и помешаю златиусам, то вонзи меч… Фаенон (с придыханием): Мне не придётся тебя убивать. Мидей: Ты должен это знать. (Мидей разворачивается и идёт в сторону Кремноса. Фаенон (загадочно) смотрит ему в спину)

Конец №#& действия

      — А для тебя это и не сюрприз, да, Сп&сNtель?       — Что?        Что?        Что?        Что?        Что?        Что?       — Что?..       Вода в соседней чаше уже не капает. Хлюпает лосьон. Трётся щекой о льняную подстилку Мидей.       — Зачем мне вообще знать про твоё слабое место?       — Затем, чтобы убить меня, конечно, — растерянно произносит Мидей. — Не только меня.       — Я бы никогда…       — Ты уже, Фаенон. Или как там тебя зовут? — проговаривает Мидей и отстраняется, чтобы перевернуться на спину.       — Что ты несёшь?       Мидей выглядит так, будто и сам не понимает.       — Может тоже секретом поделишься? Я предпочитаю равный бой, — его глаза мечутся. — Заткнулся. Не тебя ли вечно на болтовню распирает, когда мы трахаемся?       Оба почти не моргают.       — Что ты видел? — изменённым тоном проговаривает Фаенон.       Обещание, рассыпанное по вихрю сотворения: «Ты станешь героем для всех. Это то, чего ты хочешь?». Он хочет кончить.       — Гефестиона. С дырой поперёк шеи.       Клинком, похожим на рыболовный крючок. Поймал и прокрутил пару раз. Для точности. И бросил. Нужно было закопать. Клинок застрял. Неудобно вытаскивать было. Остался лежать, с немо распахнутыми губами. Точно рыба. Но кровь красная. Красная кровь была.       «Ты станешь героем, Каослана».       — И чёрные тряпки, валяющиеся под лежанкой в твоей комнате.       Фаенон ждёт, что его перенесёт обратно в Элизию Эйдес. Выслушает нотации от самого себя и начнёт с начала. Вода в соседней чаше почему-то не капает. Листва за арочным окном колышется.       — Понравились? — нехорошая улыбка растягивает его рот.       — Нет. Нет… Что ты вообще… такое? — удивлённо. Не испуганно. Фаенон хочет его ещё сильнее. Взгляд Мидея тяжелеет.       — Мы можем продолжить?       — Это ты его убил?       — Давай продолжим, — Фаенон нависает над ним, тянется к шее, но Мидей перехватает его за челюсть и оба замирают. Не смогла бы она так.       — Зачем?       — Слишком долго. Долго ждать. Не могу уже.       — Ждать чего?       — Конца.       — Говори нормально, HKS!       — Выучи новое кремносское слово. Я уже не могу его слышать, — Фаенон тупит взгляд о капли, мерцающие на его груди.       — Ты убил его.       — Да. Да убил. Примерно так же, как дети убивают друг друга ветками и палками. Это не по-настоящему, Мидей. Не по-настоящему, понимаешь? — пальцы давят на его челюсть всё сильнее. — Титаны… прекрати!       С деревянным грохотом лежанка переворачивается. Загривком Фаенон болит о мраморную крошку, бывший порожек, мечтая вновь поразмышлять о трансцендентном.       — Ну, хочешь, побудь сверху сегодня. Я не против. Желание принца — закон.       — Я тебя утоплю.       Фаенон коротко смеётся.       — Не получится. У тебя же не получилось…       Водная гладь напоминает о её маленьких руках. Но уйдя под неё, не найдёт там ни ракушек, ни розовых волос. Откуда им взяться в маленькой чаше. Да и искать бессмысленно, она его перезагрузит, если умрёт. Ещё и виноватым выставит. Маленькая сука.       — Что значит не по-настоящему? Ты себя слышишь вообще?       — Ты был таким забавным пару минут назад, — вздыхает Фаенон. — Боюсь, поломаешься, если узнаешь. А я всё ещё рассчитываю на встречу в следующем цикле, — слегка приподнимает голову и, противясь усилию его рук, тянется к губам Мидея. — Давай тренироваться на крыше, отдыхать в спальнях, в купальнях, да где угодно… Расскажешь мне про словари, а я расскажу про антиквариат. А потом пойдём драться с чёрным течением. Снова, и снова… Пока тебе или мне не надоест. Я о многом прошу?       — Ты не отвечаешь на мои вопросы, Каослана.       — Мы будем трахаться сегодня?       — Нет.       — Жаль. Это мог быть лучший оргазм в твоей жизни.       В час врат купальня окропляется золотом. Рядом с телом наследного принца по обыкновению находят клочок чёрной ткани и змейкой притаившийся на ней розовый волос.       Без устали одаривал Фаенона один-единственный титан. Он же ни разу даром не воспользовался.